Меморандум

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

Даже если пепелище

Выглядит вполне,

Не найти того, что ищем,

Ни тебе, ни мне.

Путешествие в обратно

Я бы запретил,

Я прошу тебя, как брата,

Душу не мути.

Юра сказал:

— Ну да, всё верно, дом без хозяев быстро разрушается. А ведь хозяином дома был твой отец. Он уехал, и всё пошло насмарку. А воспоминания детства ты, Лешка, не предавай, пусть они живут в душе и оттуда согревают, в холодные дни и ночи. Как же без них-то!..

— Спасибо, друг, ты, наверное, прав. Спасибо.

— Да не на чем. Давай ключи стражу вернем.

Сторож мирно посапывал в бытовке, полной табачного дыма, винных паров и пыльной духоты. Мы решили его не будить, повесили ключи на гвоздик, закрыли дверь и тихие, грустные, задумчивые, покинули руины.

— А давай пойдем на пляж, — предложил Юра, не умеющий долго скучать. — Речная вода смоет негатив, может и жизнь наша не покажется такой печальной.

В последний день Николай Евгеньевич пригласил нас в гости. Разумеется, в центре кулинарной композиции краснел борщ и белело сало, пяти сортов. Старик жил один, жену похоронил, дети разъехались по стране, навещают редко, внуков еще не видел.

— А ты знаешь, Леша, твой папа вовремя отсюда съехал. После вашего переезда один за другим наши друзья-товарищи стали уходить: инфаркт, инсульт, астма, белокровье, рак горла… Только я что-то задержался… А знаешь, что послужило причиной отъезда?

— Отец говорил что-то про экологию, — прошамкал я набитым ртом. — Еще ностальгия по России замучила.

— На самом деле произошло вот что. Как ты знаешь, в прежние времена, любой начальник кроме всего прочего автоматически становился внештатным сотрудником КГБ. Его как-то послали по линии спецслужб на запад республики. Там фактически продолжалась война. Бандеровцы то там, то сям поднимали головы и устраивали резню русских и евреев, взрывали мосты, устраивали теракты на железной дороге, расстреливали коммунистов. Ну, партия и правительство решили устроить западэнцам чистку. Отца твоего послали в помощь военным строителям. Отработал он там с месяц, вернулся сам не свой. Сидел тут на твоем стуле и чуть не плакал: да там советской власти никогда и не было, население — сплошь бандиты, даже дети пальчиками стреляли в нас, обещая вырасти и убить любого русского. Конечно, особисты очередное восстание погасили, только надолго ли? Понял он, что русские восстановят Днепрогэс, военные заводы, построят жилье — и скоро начнут их отсюда просто вытеснять. С тех пор он и решил вернуться на родину, к родным березам. И правильно сделал! А сейчас, сам видишь, кто уехал, кто умер, еще лет пять-десять и тут такое начнется… Ты знаешь, Алеша, как я люблю твоего отца, тебя… — Старик едва сдерживал слезы. — Вы мне родней моих родных. Только вот что я тебе скажу: сюда больше не приезжай. Попрощайся с малой родиной и живи на большой. Прости, сынок…

Вагон дернулся, звякнули стаканы, перрон плавно поплыл за мутным стеклом, унося город моего детства вдаль, в прошлое, навсегда. Я чувствовал себя обворованным, выпотрошенным, пустым. Что же это, у меня отняли родину, детство, самые лучшие годы? Да нет же, нет! Не отдам!.. Слышите вы, те самые, кто отнимает у народа Богом данные богатства, историю, всемирно признанные открытия и победы, красивых женщин и детей!.. На этот раз вам не удастся отнять у меня украинское детство, пронизанное солнцем, любовью, дружбой. Не отдам ни вам, ни кому другому то, что увёз с собой в сердце, то, что положил на хранение в Царстве Небесном, куда ворам не дотянуться ни за какие воровские деньги — никогда, навечно.

Мои родители по комсомольской путевке приехали в разрушенный фашистами Запорожье, где от миллионного города целыми остались двенадцать домов. Отец разбирал заминированные руины, строил жилые дома, школы, детсады, магазины; его коллеги, съехавшиеся со всей страны, восстанавливали ДнепроГЭС, Запорожсталь, Днепроспецсталь, Ферромагниевый, Коксохим, Коммунар. Мать учила в школе детей разных национальностей на русском языке. Тогда на украинском говорили только в самых дальних селах, да и то я, русский по крови, имевший твёрдую «пятёрку» по украинскому языку и литературе, поправлял их «суржик», подсказывая какие украинские слова нужно произносить взамен изуродованных русских. Да, я знал украинский язык лучше коренных украинцев и даже сейчас мысленно правлю безграмотную речь нынешних самостийцев, чувствуя при этом смешанные чувства жалости к этим несчастным и стыда за них.

До слез, до спазма в горле любил я петь украинские песни, напевные, душевные, раздольные как жаркая степь: «Дивлюсь я на небо та й думку гадаю:/ Чому я не сокіл, чому не літаю, / Чому мені, Боже, ти крилець не дав? / Я б землю покинув і в небо злітав.» Или вот это: «Рідна мати моя, ти ночей не доспала, / Ти водила мене у поля край села, / І в дорогу далеку ти мене на зорі проводжала, / І рушник вишиваний на щастя дала…» А это: «Ой, летіли до світання, / Дикі гуси через марево ночей,/ Бережи своє кохання / Ти, дівчино, від корисливих очей.» (Мы в школьном хоре десятки раз вымучивали эти высокие ноты, пуская петуха, но выучили и так пели!.. Так спели — ветераны войны плакали на концерте.) До сих пор помню стихи Тараса Шевченки: «Як умру, то поховайте / Мене на могилі / Серед степу широкого / На Вкраїні милій, / Щоб лани широкополі, / І Дніпро, і кручі / Було видно, було чути, / Як реве ревучий» — за чтение этого стиха мне Светлана Митрофановна поставила пятерку с плюсом. Слова религиозного философа Григория Сковороды: «Мир меня ловил и не поймал», «Мы должны быть благодарны Богу, что он создал мир так, что все простое — правда, а все сложное — неправда» и многое, многое другое…

Но так же не забыл и написанные в 40-х годах 20 века и пророчества Лаврентия Черниговского: «Как нельзя разделить Пресвятую Троицу, Отца и Сына, и Святого Духа, это Един Бог, так нельзя разделить Россию, Украину и Белоруссию. Это вместе Святая Русь. … Берегитесь самосвятской украинской группы (церкви) и унии. Бес в них войдет, и они с сатанинской злобой ополчатся против православной веры и Церкви, но их будет позорный конец, а их последователи понесут небесную кару от Господа Царя Сил».

Нет, воры и сатанисты, нет, потомки убийц мирных жителей в Бабьем Яру и на Волыни, утопивших совесть в невинной крови, — не отдам вам моей Украины! Я увез её в сердце из поруганной малой родины на великую твердыню Святой Руси.

Как русские святые увозили всю благодать из Иерусалима, оставив «вам дом ваш пуст». Как Давид Гареджийский взял три камня и вот вам: «Но Бог, желал прославить слугу Своего, который от избытка покаяния не смел даже войти в Иерусалим. Ночью Он послал ангела, чтобы говорить во сне с Илией, тогдашним патриархом Иерусалима: «Илия, вот прибыл в Иерусалим Давид, и верою своей он унес с собой всю благодать и покров Божий над Иерусалимом».

Вот они — три камня, увезенные с Украины на Русь Святую: черный, как душа сатаниста; серый — как моя нынешняя, опалённая обидой, и белый — как соборная русская душа.

Рождество

Если вспомнить, что стройка времен застоя — это вечный дефицит материалов, пьяные с обеда рабочие, старая техника, изрыгающая черные клубы из выхлопных труб тебе в лицо, орущее матом и вечно угрожающее тюрьмой начальство — то вполне можно понять и даже оправдать всенародное пьяное отчаяние. Вспоминая насмешки драчливого профессора над строителями, я начинал им сочувствовать и даже подумывал о смене профессии. Иногда я чуть ли не бросался на грудь Димыча, дяди Вени, князя; в ноги — верующим старухам и выл от горя:

— Кругом пьянство, воровство, бардак — и это созидание! И это то, ради чего я учусь и буду жить до самой смерти?

Взрослые только хмыкали, пряча глаза, предлагая выпить и забыться. Старушки звали в церковь поговорить с батюшкой, на что я кричал:

— Да там у вас стукачи, они же записывают всех прихожан, а потом вызовут меня куда надо, выгонят из ВУЗа, и стану я грузчиком в овощном — этого вы хотите?

Так бы я продолжал катиться по наклонной, так бы и спился бы вместе с родной страной, если бы не одна ночь перед Рождеством. В те смутные дни и черные ночи гуляли мы напропалую, и я слегка посмеивался над старухами, соблюдающими пост.

— Лешенька, ты не купишь нам рыбных пельменей, сейчас это такой дефицит.

— Да бросьте, тёть Лина, я вам лучше мясных принесу, подумаешь, какая разница, если такая жизнь пошла.

— Ох, сы́ночка, так нельзя говорить, вот мы с Дусей помолимся за тебя, и тогда сам поймешь.

— Ну помолитесь, хуже не будет, может, Бог и меня заметит.

…А следующей ночью после обычного пьяного дня с девушками я попал в ад! То есть тело мое по-прежнему валялось на смятой постели, оно хрипело прокуренным воздухом, на столе среди грязных тарелок возвышался частокол порожних бутылок — и вдруг понял, что вижу себя со стороны.

Воспарил я под потолком, повисел сизым облаком, потом вылетел в морозную тьму, рухнул вниз, прошиб лбом заснеженную землю, пронесся по темному туннелю и оказался в огромной пещере, объятый языками пламени и опутанный огромными червями размером с питона. Эти гнусные существа вгрызались мне в грудь, в горло, выползали из спины, пролезали в рот, в уши, глаза.

Я пытался кричать, но в мою глотку вместо воздуха попадала печная копоть, выстилавшая пол, наполнявшая смрадную атмосферу черной гарью, отчего нутро мое горело и страшно хотелось пить. От жгучего смрада мутило и тянуло на рвоту, но вместо очищения от внутренней грязи, спазмы лишь добавляли боль и непрестанные судороги. Я брезгливо пытался отодрать от себя огромных червей, а они просачивались сквозь почерневшие от копоти пальцы и снова беспрепятственно вгрызались в горло и вылезали из затылка, чтобы вонзиться в ухо… Я был целиком занят собственными страданиями, но каким-то внешним зрением видел, как вокруг такие же как я закопченные голые люди кричат, выпучив безумные глаза, скрипят зубами, пытаясь вырвать из себя червей, заглатывая копоть и получая остриями длинных пик уколы от каких-то страшных существ, похожих на черных летающих ящеров.

Продолжалось это страшное безумие очень и очень долго, я потерял чувство времени, надежду на избавление — и вдруг словно луч света блеснул во мраке. И я увидел двух старушек в домашних платьях, которые перед иконами со слезами просили Христа Бога и Пресвятую Богородицу помиловать меня и наставить на путь истинный. Мне почему-то вспомнились рыбные пельмени, розово-белая картонная пачка блеснула передо мной, стало ужасно стыдно, я заорал что было сил как когда-то в детстве: «Господи, помилуй! Я Твой, Твой навечно! Спаси меня!» — и очнулся на своей постели, мокрой от пота и слез.

Дождавшись открытия центрального районного гастронома я первым вбежал в отдел гастрономии, схватил четыре пачки рыбных пельменей и бегом, весь в инее, в клубах пара, понесся к кирпичной высотке на берегу оврага. Поднялся на четвертый этаж, воткнул палец в кнопку звонка. С минуту никто не открывал. Потом со скрипом отодвинулась створка соседней двери, в щели появилась лохматая спросонья женская голова и прошептала:

— Ну зачем так шуметь, молодой человек! Они на заутрене в церкви. Идите туда, вы их еще застанете.

— Большое спасибо, простите!

В то утро я ни разу не подумал об опасности, которую могут представлять стукачи, мне было все равно, что станет со мной, с моей учебой, с карьерой и даже перспектива всю жизнь таскать мешки с картошкой и морковкой в овощном магазине не казалась трагедией. Я порывисто зашел в церковь, глубоко вдохнул с детства знакомый аромат восковых медовых свечей и смолистого ладана, увидел моих старушек, упал перед ними на колени и обнял их корявые больные ноги. Они подняли меня с колен, заурчали слова утешения, погладили по голове руками с распухшими суставами и легонько подтолкнули к священнику, что стоял у золотистой тумбы. Женщины из очереди расступились и пропустили меня вперед.

Батюшка спросил, почему я такой взъерошенный, я рассказал о последних днях и погружении в ад с червями. Он почему-то улыбнулся, похвалил, задал еще несколько вопросов, я как мог ответил и, накрыв голову лентой с крестами и прошептав короткую молитву, батюшка меня отпустил. Старушки поставили меня перед иконами и сказали:

— А теперь благодари.

— Как? Я не умею…

— Своими словами, как маму о купленном мороженом.

И я стал выдавливать из себя:

— Спасибо, благодарю, Господи, спасибо Матерь Божия, спасибо, благодарю, спасибо… — Кланяясь китайским болванчиком, нимало не волнуясь о том, что выгляжу смешно и нелепо.

А потом второй священник вынес из распахнутых ворот золотую чашу, народ стал по очереди подходить, я тоже по привычке засеменил в народной струе, но тут меня сзади тронул за плечи батюшка, который со мной говорил и остановил:

— А тебе пока рано, к причастию сперва приготовиться нужно.

Так я впервые исповедался, как умирающий, как тяжело больной, как смертельно раненый. Старушки на морозной улице поздравили с первой исповедью, мы шли до дома и говорили о моем прозрении, погружении в ад, они объяснили, что червь неусыпающий — наказание за несоблюдение постов. Я вручил им пакет с пачками рыбных пельменей, наверное растаявших, слипшихся в церковном тепле, на что они махнули рукой:

— Вот спасибо тебе, Лешенька! Вот услужил старушкам.

И решил я хотя бы оставшиеся до праздника четыре дня поститься, молиться, читать книжку о Рождестве Христовом — и как ни странно, выдержал это маленькое испытание без натуги.

И еще долго перед моими глазами всплывали из-под земли и зависали как на прозрачном экране огромная пещера с прокопченными каменными сводами, люди, объятые черной копотью, пожираемые червями, летающие ящеры с пиками, и я среди этого мрачного безобразия.

А в Рождественскую ночь я увидел Пресвятую Богородицу. Боже, как Она прекрасна!

Совсем юная Дева, склонилась над крошечным Младенцем и ворковала белой голубкой. Я стоял в дальнем затемненном углу пещеры и затаив дыхание любовался этой поистине вселенской нежностью чудесного материнства. Волхвы и пастухи ушли, престарелый Иосиф дремал, уронив голову на грудь, и лишь юная прекрасная Мария прижимала к губам маленькие ручки Младенца, длинными тонкими пальцами гладила пушистый затылок и шептала слова великой материнской любви.

Всё плохое и нечистое во мне словно сгорело в невидимом пламени чистоты Приснодевы, исчезло, улетучилось вселенское зло. В эти краткие минуты рождественской ночи, отсюда — от материнских божественных объятий, отсюда — от пещерки с кроткими осликами, с дремлющим Иосифом, едва тлеющими углями очага, отсюда — и по всему необъятному космосу разливались живые струящиеся рассветные лучи восхода новой жизни в совершенной любви. Я же… А что я!.. Смотрел, запоминал, впитывал, и сердце мое таяло как воск, и знал я, что прежним уже не буду, в эту рождественскую ночь и я родился новым человеком.

Воскресение

Внешне моя жизнь почти не изменилась. Я посещал лекции, семинары, лабораторные, сдавал сессии, отмечал окончание курса традиционной попойкой с однокашниками, писал статьи в газету, читал книги, которыми снабжали старшие, летом ездил в стройотряд и зарабатывал деньги на учебу и скромное проживание в общежитии. Но внутри меня происходила невидимая глазу работа, подобная той, что описана Николаем Заболоцким: «Не позволяй душе лениться. Чтоб в ступе воду не толочь, душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь». Затаившиеся в сердце обиды таяли, как снег весной, я легко примирялся с врагами, меньше говорил, больше слушал, внимательно, с уважением, даже то, что противоречило моим убеждениям.

Пролетели студенческие годы, меня послали отрабатывать три года в обычное строительное управление в небольшом городке Подмосковья. Туда же, только на кирпичный завод, прибыл и мой друг Юра Исаев. Конечно пьянство с воровством не минули и меня, грязь по колено и рычащие черными дизелями машины, траншейный свинорой, сквернословие, приглашения разбитных отделочниц зайти с ними на минутку в бытовку, вымогательство инспекторов технадзора и санитарной инспекции — все эти непременные прелести производства не обошли и меня. Но случались и приятные моменты.

Однажды на стройплощадке очень научного и военного заказчика появился солидный муж, явно облеченный властью, уважительно познакомился и с тех пор стал за мной наблюдать. Видок у меня в те времена был еще тот — «с понто́м»! Как говаривали мои однокашники: «кто хиппует, тот поймет». Ездил я исключительно на камазах яркой расцветки, в финском костюме-тройке с заштопанной дыркой на заднице, что под длинным пиджаком типа сюртук заметно не было; в немецком галстуке, съехавшем набок по светлой сорочке, и в яловых сапогах с лихим подворотом голенищ, питался почти исключительно в ресторанах, пил коньяк и только после пятнадцати-ноль-ноль. Матом принципиально не ругался, ко всем — даже пьяным рабочим — обращался на «вы». По вечерам ко мне в прорабскую приходила стильно одетая девушка неписанной красоты с загадочной улыбкой на нежном лице, чтобы «вытащить» меня со стройки куда-нибудь в театр — при её появлении коллеги обоих полов как-то сразу менялись: прекращали ругаться, орать, вспоминали красивые слова и начинали интересоваться «чем-то таким чтобы покультурней».

Уж не знаю, что явилось тому причиной, мой ли харизматический вид с нетипичным для пьяной стройки поведением, девушка ли, выращенная из маляра третьего разряда и приодетая у фарцовщиков, или молодая энергия созидания, фонтанирующая из моего нутра, — но только однажды в обеденный перерыв за мой столик в ресторане подсел главный инженер военного завода, следивший за мной, и предложил работать у него начальником строительного отдела. Я согласился. Построил под его руководством огромный цех, жилой дом с пристроенным детсадом и магазином, конечно, дачу лично для него на берегу лесного озера — и передал мой благодетель любимого протеже другу в главк. Так началась моя новая жизнь в Москве, которую никогда не любил и уже не полюблю.

Впрочем, не архитектура столичная, не объекты культурного назначения и тем более не москвичи вызывали в моей душе отторжение, нет. А тот холодный расчетливый дух превозношения, который пронизывает всё и всех, заражая недавно простых людей из провинции, разъедая души сребролюбием, карьеризмом и стремлением к удовольствиям самого широкого спектра. Чуть позже мне объяснили старшие товарищи, что Москва расщеплена на два полюса: первый — средоточие российского греха, второй — крепость света. Так уж всё в земной жизни разумно устроено, как сказал римлянам апостол Павел: «Где умножается беззаконие, там преизобилует благодать», поэтому нагнетанию разврата противостоит несокрушимая святость. И, наверное, плохо бы мне пришлось, если бы я не открыл для себя вторую, светлую часть Москвы — Третий Рим.

Впрочем, прежде чем я обнаружил эту спасительную ипостась, пришлось вдоволь испить ядовитой горечи из чаши первой, фасадной части стольного града. Воплощением московского вавилона стал для меня Главк. «Шел» я на должность заместителя начальника отдела, но узнав о моем образовании и опыте работы на стройках народного хозяйства, шеф сразу назначил меня начальником отдела. Чуть позже я узнал, что в строительном Главке собственно строителей почти не водится, то есть там «сидели и водили руками» торгаши, автомобилисты, электронщики, даже актеры и официанты, а профессиональных строителей, да еще с опытом линейной работы — два с половиной человечка. Освоив за неделю премудрости работы, я стал вкалывать наравне с опытными зубрами. Приодевшись в закрытой секции ГУМа, был оценен с эстетической стороны и стал «иконой фирмы», то есть, выражаясь простонародно, занял места в президиуме и даже на Коллегии сидел вторым по правую руку начальника Главка, отвечая на вопросы о состоянии объектов, опираясь на самую точную обновленную информацию. Управляющие строительными трестами как-то сразу меня возненавидели, ведь я раскрывал реальное положение дел, разрушая на корню их фальсификацию. А на Коллегии начальственные головы летели, как ядра под Бородино.

Узнали коммунисты и о том, что в стройуправлении меня три года избирали секретарем комсомольской организации. Не успел разок выступить на парт-хоз-активе, как очутился в комитете комсомола Главка на должности председателя штаба «Комсомольского прожектора». Выезжал на строительные объекты с фотоаппаратом, снимал безобразия и вывешивал фотографии на стенде «КП» у входа в Главк, так чтобы начальство, выходя из персональных «волжанок» имело счастье видеть фотодокументы собственного срама да еще с огромными красными буквами поверху «Разворованы государственные ресурсы!» Что же ты делаешь, Алексей, Алешенька, сынок? А ты, дядя, не воруй! Да я тебя, сосунок, в порошок сотру! Кстати, для информации, только на двух вводных объектах, которые я лично укомплектовал централизованно на приобъектный склад, лично мною обнаружена недостача на сумму выше шестидесяти тысяч рублей, а за воровство свыше пятидесяти дают расстрельную статью, желаете получить от меня представление к возбуждению уголовной ответственности? Не губи, Алеша, детки малые, жена больная и еще одна очень хорошая женщина… Деток у вас нет, жена здорова как лошадь в королевской конюшне, студентку развращать нехорошо, а воровать не позволю.

Именно через комитет комсомола мне удалось «пробить» идею комплектации объектов по системе «Супер», которая так восхищала меня в стройуправлении моего отца. На бумаге, на словах с трибуны — всё вроде бы удалось. Два года мы пробивали лбами бетонные стены чиновничьей тупости, без выходных и отпусков. Наконец, титаническая работа выполнена, просчитаны на ЭВМ и составлены графики по тысяче объектов. Начальник Главка утвердил график, придав ему статус закона — и на ближайшей коллегии вся наша двухгодичная работа пошла насмарку. Сняли с ввода треть укомплектованных объектов и на их место воткнули те, где монтаж только начался. Разумеется, после этого мне ничего не оставалось, как или пустить пулю в висок, или подать в отставку — я выбрал последнее.

Все шесть лет, которые я воевал в Главке, меня постоянно вербовали во внештатные сотрудники милиции и КГБ. Прикрепленный ко мне полковник КГБ звонил шефу, вызывал меня «по срочному делу большой государственной важности», проще говоря, в ресторан на попойку и там раскрывал мне секретную информацию:

— Да ты знаешь, какие перспективы перед тобой откроются! Я тебе пробил звание капитана, ты сможешь арестовывать генералов милиции, общевойсковых. Квартиру на Песчанке получишь вне очереди. Дадим ключи от явочной квартиры для встреч с подозреваемыми. Да ты знаешь, Алешка, какие люди нам стучат, пардон, работают осведомителями? (Следует длинный перечень знаменитостей, среди которых и те, кто до настоящего времени весьма процветает.) Да ты знаешь, что в Москве уже восемьдесят процентов инородцев, лезут как тараканы, пишут доносы на честных русских людей, занимают их квартиры, должности. Как этот нынешний Андропов пришел, так русских как косой стало косить. Так неужели мы с тобой будем сложа руки это терпеть?

Честно говоря, соблазн был очень велик. Но мне чудом удалось выскользнуть из ежовых рукавиц и КГБ, и Компартии, и милиции. Квартиру я тоже получил чудом. Вышла газета с новым постановлением, я со статейкой первым прибежал в районный отдел кооперативного жилья и сразу получил смотровой ордер, выбрал что потише и позеленей и через два месяца въехал в новый дом.

Главк, впрочем, под натиском перестройки вскоре развалился, оставив мне на память квартиру в спальном районе и хорошую запись в трудовой книжке. А еще высокие знакомства помогли организовать и возглавить своё дело.

Оглядываясь на прожитые годы, не устаю удивляться, как же мудро поступила со мной судьба, бросая с места на место, сталкивая с разными людьми от симпатичного бомжа до отвратительного начальника главка, посылая на мою некогда буйную головушку опасные приключения, титанические трудности и милость начальства. Когда я припадал к единственном верному мне существу женского пола — печатной машинке «Эрика» — писал очередной «шедевр беллетристики», не было у меня недостатка в сюжетах, не надо было мне что-то сочинять — вспомни свои приключения, слегка освети их внутренним сиянием, нисходящим с небес, — и вот готовая книга аккуратной стопой исписанной бумаги ложится на своё законное место — в ящик стола.

И как-то не приходилось мучиться от невостребованности моих книг, в конце концов, у многих коллег по писанине была подобная судьба, и они меня успокаивали: невозможно стать писателем без гонений и отказов, а еще лучше посидеть в тюрьме, психушке или в ссылке. Одна мысль всегда утешала: если Господь так настойчиво ведёт меня по жизни, если дает вдохновение, значит когда-нибудь эти машинописные листы станут востребованы и превратятся в книги, которые станут читаться кем-то и где-то — неважно! — главное, для душевной пользы.

И еще одно событие очень обнадежило: о нет, не оставлен я попечением свыше, мой светозарный Ангел, мой святой Алексий Человек Божий ведут моё вопиющее уродство к великому беспредельному совершенству.

На дворе, а также внутри жилых и нежилых помещений, в социуме, в гуще народных масс, творческой и научной интеллигенции — происходила революция девяностых годов ХХ века.

Народ расслоился на два лагеря: бандиты и жертвы. Разумеется, вступил я в ряды жертв, потому как «пивом не торгую и мзды не беру» и уж тем более не стану защищать наворованное с помощью смертоубийства ближних своих. Главк мой к тому времени был разграблен первыми и отдан на разграбление вторыми. Тогда я объединился с товарищами по несчастью и стал заниматься тем, что умел: строил объекты жилищного, промышленного и социального назначения, в сотый, в тысячный раз поминая добрым словом покойного отца и Димыча, которые сделали меня созидателем в самом высоком смысле слова.

Только не важно чем ты зарабатываешь деньги, если твой заработок превысил три сотни долларов, на пороге офиса появлялись плечистые парни в спортивных костюмах и заботливо предлагали за какие-то тридцать процентов от прибыли защищать тебя от жестокого произвола, царящего в стране. Ко мне в кабинет спортивные юноши приходили трижды, назначали встречу, на которую я приезжал на модном тогда шестисотом мерседесе вместе со старшим офицером безопасности в отставке, и нам как-то удавалось вежливо убедить представителей организованной преступности оставит нас в покое. Одно «но» — перед встречей я заходил в церковь и заказывал сорокоуст с нашими именами, что придавало нашему настроению устойчивый оптимизм, а словам — огромный логический вес.

Тем временем на меня сыпались сообщения: Серегу застрелили у дома, Мишку взорвали в машине, Людка умерла от сердечной недостаточности, Вовка помер от цирроза печени, по ночам я слышал пистолетные выстрелы и автоматные очереди, завывания милицейских сирен и далекие взрывы, а утром, спеша на работу, проходил мимо сожженных обменников, лавчонок, россыпи гильз, луж крови, бледно-желтых трупов, окруженных милицией. Нет, нет, а страх пронзит острой иглой затылок, невольно зашевелятся волосы на макушке, залетит в голову непрошенная мысль: сегодня он, а завтра можешь быть и ты.

Тогда в ближайший временной просвет убегал я от смертельной суеты в мирную тишину храма Божиего, и всегда находил там покой и уверенность в завтрашнем дне. Как все в моей жизни, вера моя имела весьма волнообразный вид, то есть, то крепла, то почти исчезала, вот и мои отношения с Церковью трудно назвать простыми. Только однажды повторилось нечто уже бывшее и на этот раз окончательно разрешило мои сомнения.

Мы тогда вели переговоры с Российским отделением ЮНИСЕФ по поводу устройства в детских учреждениях Европы скульптурных групп, вырезанных из дерева — очень модное экологическое поветрие. В организации работали в основном женщины от восемнадцати до тридцати, а руководила старая интеллигентка лет шестидесяти. На католическое Рождество они пригласили нас с полковником на застолье. И всё бы ничего, если бы не огромное количество ликеров с шампанским, сладких тортов, обилия женщин на двоих мужчин и время праздника — самый разгар православного поста. Мы, конечно, старались вести себя в рамках приличия, только после двенадцати это стало невозможным: в желудках в липком ликере с пузырчатым шампанским, плавали жирные сладкие куски торта; девушки нас разрывали на части: потанцуй со мной, в небольшом помещении сигаретный дым стоял коромыслом…

Когда в четвертом часу ночи на такси, скрючившись от боли в желудке и подступающей к горлу тошноты, я наконец, добрался до кровати в собственном жилище и прямо в одежде рухнул в белые покрова — тотчас провалился… в геенну огненную!

Меня объял горящий огонь, тело жгло, горело и не сгорало, надо мной закружились черные существа, тычущие в мой и без того пылающий в огне череп раскаленные острия длинных пик, орущие нечто ужасное от каждого моего стона и рывка. Не стало времени, я корчился от боли и беспробудной тоски, от абсолютной безнадежности и бессилия, казалось, миллионы лет. …Пока на ум не пришли слова из Давидова псалма: «И призови Мя в день скорби твоея, и изму тя, и прославиши Мя» (Пс.49:15).

И призвал…Только не сразу, а через силу, через мощное сопротивление извне, будто мне закрыли рот невидимой рукой, будто грозили уничтожить, сжечь дотла, если я осмелюсь произнести заветные слова. Но мне ничего не оставалось, как из последних сил выдавливать из обожженной глотки «Господи, Ииусе, помилуй мя!» Как только удалось выкрикнуть имя Иисус — тьма разлетелась, сгинула, а я вернулся на белые простыни своего одинокого жилища.

Бросил взгляд на часы: 4-47, значит не миллион лет, а всего-то с полчаса продолжалось мое мучение. Я бросился в ванную, посмотрел на себя в зеркало, уверенный в том, что поседел и весь с головы до ног обожжен — нет, просто помятая похмельная физиономия с растрепанными русыми волосами. А я-то думал, что хороший человек, а оказывается место мне в геенне огненной!.. Всё, иду сдаваться. Это предупреждение последнее.

На следующий день уехал в монастырь, исповедался, отстоял молебен перед образом Пресвятой Богородицы «Неупиваемая Чаша». Затем только на третий день удостоился разговора с начальником монахов, он на меня наложил «вечную епитимию на спиртное» и велел ежемесячно исповедоваться и причащаться, выполнять молитвенное правило и держать посты, среду и пятницу. Игумен монастыря во время прощания посоветовал прибиться к старцу Фоме, мол, у него есть благословение окормлять этих, — он скривился, — ваших, интеллигентов, в общем, — так что к нему, к нему давай, там таких целые штабеля…

Даша нашлась