Поднимаясь колёсами на гору Фудзи. Сборник рассказов

– А ведь всего этого не было раньше, – поделился я своими опасениями. – Тебе не кажется, что мир как-то странно меняется вокруг нас? То ли произошло что-то в нем, то ли собирается произойти.

– А вино-то хорошее было? – спросил Никита.

– Наверное, плохое, – сказал я, – какой-то портвейн.

– Когда-то ты любил хорошие вина.

– А теперь, что дают, то и берем.

– И еще я замечаю, что у тебя в последнее время появилась такая некоторая тревожность в отношении чистоты продуктов: ну там нитраты, химикаты, радиация, – Никита улыбнулся, он явно клонил к чему-то. – Я клоню, – сказал он, – к тому, что подсознательно ты хотел, чтобы эта бутылка пропала, ты хотел освободиться от этого плохого, экологически нечистого продукта.

– Да, – согласился я, – накануне, помню, мы пили это вино, и меня тошнило потом.

– И от пиджака, я думаю, тоже хотел избавиться, – Никита пристально посмотрел мне в глаза, как следователь, ожидающий признания.

– Пиджак-то в чем виноват?

– Ты Фрейда читал? – спросил Никита.

– Представление имею, – сказал я.

– У нас на группе увлекаются психоанализом, – сказал Никита.

Значит, не только по углям ходят.

– Я понимаю, – сказал я, – если бы во сне увидел, что пиджак украли, или если бы вдруг забыл название вина…

– Кстати, именно и забыл.

– Что забыл, можно отнести к работе подсознания. Вытеснение нежелательного – так, кажется? Но это же психика, игра мозговых оболочек. А бутылка и пиджак, это вполне материальный случай, не зависящий от сознания и подсознания.

– Я говорил «психоанализ», но мы пошли дальше, – сказал Шизоев. – Наука пошла дальше, – поправился он. – И наряду с влиянием подсознания на нашу психическую деятельность – тут перечислим разные оговорки, ошибочки, случаи забывчивости, сны, галлюцинации, если они есть – мы признаем также его влияние на касающиеся нас случайные события материального мира. И без всякого полтергейста.

– И этого тоже больше стало в последнее время? Не идут ли наши дела к концу света? – спросил я Никиту.

А он пожал плечами и ушел.

Он ушел, я задумался о пиджаке. С вином все ясно было и я подумал о пиджаке. Это был старый пиджак, но когда-то хороший. Я сдавал его в прошлом году в химчистку, а когда получил из химчистки, то одел в тот же вечер и пошел в гости. В пиджаке я танцевал с девушками, которые мне нравились. Мне казалось, что нам хорошо и весело.

В тот день у меня был насморк, от которого нос потерял чувствительность к запахам. А когда обоняние пришло в норму, я понял, что мой почищенный пиджак жутко воняет. Виноват был, наверное, растворитель, которым пиджак обрабатывали в химчистке, и прошло еще много времени, пока мерзкий дух не улетучился. Этот случай остался в памяти как заноза и, конечно, отягощал собой подсознание, после чего невиноватый, в общем, пиджак естественно стал персоной non grata. Да, маленький случай, но с намеком на большее. Ведь это, может быть, только начало, как говорит Никита.

Но если прав Шизоев, и тянутся тонкие ниточки от наших потаенных желаний к событиям вокруг нас – к судьбе и миру, тогда почему не устраиваются наши дела просто, без вывихов? И подсознание осталось бы чистым, и с девушками, глядишь, что-нибудь завязалось бы…

Вот так.

День бегемота

Сотейкин с детства собирал бегемотов. Этим он был известен. Со временем он собрал приличную их коллекцию. Они стояли у него в шкафу и на полках. По стенам висели картины с изображениями бегемотов. И даже специальная папка была, где Сотейкин держал собранные им высказывания о бегемотах и мудрые мысли. Начиная еще от Библии:

«Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол; вот его сила в чреслах его и крепость его в мускулах чрева его; поворачивает хвостом своим, как кедром; жилы же на бедрах его переплетены; ноги у него, как медные трубы, кости у него, как железные прутья; это – верх путей Божиих…»

Или иначе: «Воззри: я Бегемота сотворил, как тебя; травой он кормится, словно вол. Какая мощь в чреслах его и твердость в мышцах его живота! Как кедр, колеблется его хвост; сухожилия бедер его сплелись. Ноги его, как медяная труба, и, как стальная палица, его кость! Он – начало Божиих путей…»

Мы, наша компания, любили собираться у Сотейкина в его бегемотовой квартире. Там, кстати, у него даже в шахматах конские фигуры были сделаны в виде бегемотиков. Бегемот ведь это гиппопотам – «речной конь» по-гречески.

Предстояло отметить день рождения Сотейкина, и выбрать подарок не стало бы проблем, но тут вдруг объявили Изобилие. Его давно собирались объявить, но все откладывали. И вот вдруг объявили досрочно. Ну и через полгода, как известно, отменили по общей просьбе, но это уже другая история. А тогда мы закатились в кафе, пили, закусывали сыром и мясом – очень обильно – и Артюшкин поставил вопрос:

– Что же, ребята, что делать теперь? Мы ему подарили бы такого какого-нибудь бегемота, а теперь не вижу смысла, потому что бегемоты теперь в изобилии.

– А я как раз приметил одного, из полифарфора, в интересной позе, – сказал Буев.

– Я видел другого интересного, – сказал Вильсон, – занятную такую статуэтку – вариоморф, новинка техники, – принимает сам по себе двадцать четыре различные позы. А что толку?

– Где взять двадцать четыре позы для бегемота? – удивился Гуськов. – Бегемот стоит, бегемот лежит, лежит на боку, еще – пасть открыта, пасть закрыта. Вот, кажется, и все.

– А что толку, – повторил Вильсон, – что толку, если он уже посмотрел, наверное, в каталоге на букву «бе» и получил всех бегемотов, каких захотел?

– Ничего, было бы внимание предъявлено, – сказал Буев.

– А я вот подумываю немного о живом бегемоте, – сказал Дюдюкин, то есть я, – тихо и как бы между прочим.

– Что же думать, – пожал плечами Гуськов, – живой бегемот вымер, что же о нем думать?

– Не вымер, а был редуцирован, – поправил его Буев.

– А есть разница? – пожал плечами Гуськов, человек, надо сказать, новый в нашей компании, поэтому несведущий.

– Разница в том, – объяснил Артюшкин, – что вымершие вымерли сами по себе, а редуцированные были редуцированы по научно разработанной рекомендации. Все крупные животные были редуцированы, когда для их существования стало не хватать природных ресурсов. Но их генетический материал хранится, они возрождаются поочередно к жизни и делят между собой время подобно тому, как в прежние дни делили пространство. Сейчас, например, в Африке живут львы и жирафы – в парке при Зоохране. Но очередь бегемота ведь еще не скоро, где-то через семьдесят лет.

– А там сделали замену, – сказал Дюдюкин свое главное, – в плане были крокодилы и носороги, но их заменили на бегемота, – он выждал, пока затихло ура и возгласы удивления, и продолжал, – это сочли целесообразным, потому что бегемот совмещает в себе свойства обоих видов: он толстокожий, как носорог, а живет в воде и ныряет, как крокодил. И как раз через две недели там, в Африканском Зоохране, состоится праздник – торжественный День Бегемота.

Мы посовещались и решили скинуться купить нашему имениннику билет на этот праздник и билет на самолет до экватора. Дороговато, конечно, но – Изобилие, денег все равно некуда девать. Скинулись, купили, поднесли за торжественным столом. Артюшкин прочел стихи. Сотейкин очень благодарил, принял билет и через три дня улетел. А день рождения удался. Мы поднимали и опрокидывали тосты – за именинника, потом за бегемота – «Он – начало Божьих путей, сотворен над братьями своими царить» и так далее. В закуску был сыр и мясо – все в изобилии. Именинник сидел под торшером, погруженный в кресло, и сам был вполне похож на бегемота – тяжелый, массивный. И знал, что – похож, и готов был играть роль, поднимая руку с неуклюжей важностью жеста. Он принял от нас билет, очень благодарил и вылетел через три дня благополучно… хотя про это было уже.

Прошло время, пока я встретил Сотейкина. Мы встретились случайно на улице.

– Ну, – спросил я, – как поживают африканские бегемоты?

– Кино показывали про бегемотов, – сказал Сотейкин.

– А что же так? – спросил я.

Мы зашли в кафе. Взяли сыра и мяса.

– А что же так? – спросил я. – Или что-то не то там вышло?

Сотейкин выпил из бокала, меланхолично зажевал кусок мяса.

– Все так, – сказал он, – все так и должно было быть.

– А ты изменился, Коля, – сказал я.

– Я похудел, – сказал он, – на пять килограммов. И аппетит, кажется, нормальный, а все как-то не впрок. – Он отрезал мяса и намазал кусок горчицей.

– Ну что же, за здоровье твоего гиппопо? – предложил я, разливая в бокалы.

– Кхе, – он поперхнулся куском. И не говоря слова, вынул из кармана плоскую коробочку – микроконтейнер. Щелкнул затвором, открывая линзу окуляра. Я приложился глазом. Там, увеличенные оптикой, суетливо толкались маленькие живчики, по виду – запятые с хвостиками.

– Сувенир, – сказал Сотейкин, – бегемотии в капле воды.

– Что-что?

– Бегемоты в одноклеточном существовании. У меня и сертификат имеется, – он полез в карман, замешкался, махнул рукой. – Знаешь, один химик в Нигерии изобрел специальное вещество – люкс-фермент, которое добавляется в воду для достижения эффекта. И эти одинокие клеточки, эти – их называют – зооиды, – он постучал ногтем по контейнеру, – могут жить и размножаться, а взрослый большой гиппопотам оказывается лишним звеном при этом. И таким лишним звеном он и признан официально.

– Ты хочешь сказать…

– Ага. И крокодилы, и носороги, и жирафы – все крупные твари, одним словом. Может, и до человека дойдет когда-нибудь очередь? – он ухмыльнулся в половину рта, качнул вперед бокалом, словно предлагая и мне посмеяться, сказал «хе-хе» и сделался задумчив. – А то слишком много его стало, человека то есть. Тебе не кажется? Смотри, я летел сюда над Африкой ночью. Я видел внизу африканские города. Тысячи огней. Миллионы. В иллюминатор я видел с высоты полета… Это было как икра, которую мечут рыбы. Мелкие светящиеся шарики. И я подумал тогда… я думаю, что человек мельчает в тесноте. Как мы измерим человека? Мне пришло в голову, что единица – это человечество – все, а один человек – это одна двадцатимиллиардная. Сравни – он в сотни тысяч раз измельчал по сравнению с тем временем, когда жил Шекспир или Ньютон. И нет сейчас такого, кто выделялся бы своей человеческой величиной, подобно как бегемот выделяется среди других животных. Возьми этого, из Нигерии, – не знаю его имени, и знать не надо. Это мелкий, хитрый человечек, пусть у него хоть семь пядей во лбу, и его люкс-фермент – это тоже изобретение мелкого человека. Да и мы все – мы уже все равно как эти, – он взял в руку контейнер, улыбнулся, посмотрел в окуляр. – Ах! – он вздохнул, – ты прав, Дюдюкин, выпьем за гиппопотама, – он налил, он поднял бокал, – выпьем за его здоровье. «Меж зарослей лотоса он лежит, под кровом тростника и в болотах; тенистые дерева покрывают его своей тенью; ивы при ручьях окружают его; вот, он пьет из реки…»

Судьба Копейкина

Копейкин и Рубликов были соседи по лестничной площадке.

Копейкин часто занимал деньги у Рубликова.

Вообще-то Копейкин зарабатывал много больше, чем Рубликов, но он зато и пил много, а Рубликов не пил совсем после того, как однажды прошел курс занятий у дипломированного йога Козлова. Поэтому у Рубликова всегда было больше денег, чем у Копейкина, и именно Копейкин занимал деньги у Рубликова, а не наоборот. Занимал часто, а отдавал все реже, пока общего долгу не набралось около сотни тысяч.

Сто тысяч – это много или мало? Вчера было много, завтра будет мало – в условиях текущей инфляции, а в то время, о котором речь, достаточно, чтобы Рубликов стал проявлять беспокойство и напоминать Копейкину о возврате.

«Я пустой сегодня, – говорил Копейкин, – но как только, так сразу». И тут же просил выручить на десятку до послезавтрашней получки.

Рубликов уже потерял надежду вернуть свои деньги, но, прочитав однажды Евангелие, утешился тем, что хоть и потерял в деньгах, но зато приобрел в области духовной, поскольку в буквальном смысле следовал Нагорной проповеди, где сказано было: «Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отвращайся».

Копейкин же, случайно встречаясь с Рубликовым в подъезде, не проявлял угрызений совести, а даже был рад, улыбался, здоровался за руку. Он всегда был без денег, но часто богатый натурой, предлагая Рубликову купить что-нибудь незатейливое. Тут и сумму долга подразумевалось частично учесть при расчете, но Рубликов не хотел подержанных вещей, а от ящика свиной тушенки, предложенного однажды, отказался, потому что незадолго перед тем читал с интересом Коран и прекратил есть свинину. Встречающийся в подъезде Копейкин также и водки предлагал Рубликову выпить – с открытой душой, а Рубликов, само собой отказываясь, думал при этом: «На мои же собственные деньги меня угощает, мерзавец». Нагорная проповедь уже не была для него утешением с тех пор как он прочитал в одной брошюре, что к этой проповеди следует относиться осторожно, понимая ее в иносказательном смысле как притчу, буквального же прочтения требуют другие места Писания – те, в которых говорится о Всемирном Потопе, сотворении Адама из глины и так далее.

И вот однажды Рубликов и Копейкин встретились в очередной раз в подъезде у лифта. Копейкин был трезвый, но с бутылкой водки в кармане. Он как всегда заулыбался и протянул Рубликову руку, а Рубликов подумал в сердцах: «Почему это я должен улыбаться этому проходимцу и здороваться за руку?» И он не стал пожимать протянутую руку Копейкина, а вложил в эту руку мелкую бумажку в пятьсот рублей – может быть, намекая этим на неулаженность денежных отношений, кто знает? Копейкин застыл на месте, в первый раз в жизни чувствуя замешательство – а что, интересно, можно чувствовать, если в протянутую для рукопожатия руку кладут деньги в размере мелкой милостыни?

Рубликов увидел остановившийся взгляд Копейкина и его осенило – тоже первый раз в жизни. Можно сказать, нашло вдохновение. Как раз перед тем он посещал лекции дипломированного колдуна Баранова, на которых тот, в частности, демонстрировал свое искусство гипноза и давал объяснения. Момент был самый подходящий, чтоб вспомнить урок колдуна, и Рубликов начал.

– Держи крепче, – сказал он уверенным в себе голосом. – Теперь подними руку. Вытяни вперед.

Копейкин послушно исполнил сказанное, и Рубликов, сдержанно ликуя в душе, продолжал:

– Так. Хорошо. Можешь поднять руку выше. Можешь опустить ниже. Ты поднимаешь и опускаешь руку так, как тебе удобно, но крепко держишь то, что у тебя в кулаке и слышишь мой голос. Ты крепко сжимаешь руку в кулак и слышишь мой голос.

Копейкин стоял с вытянутой вперед рукой, крепко сжимая кулак.

– Сжимаешь руку в кулак и слышишь мой голос, – повторил Рубликов формулу внушения и подумал: «Неужели получилось?»

– Скажи мне, который час? – спросил он у Копейкина для проверки контакта.

– Пятый, – ровным голосом ответил Копейкин.

– Сколько у тебя денег сейчас? – перешел Рубликов к насущному вопросу.

– Пятьсот рублей, – сказал Копейкин, крепко сжимая кулак.

«Ну конечно же», – подумал Рубликов.

– Физкультура укрепляет мускулатуру, – сказал он назидательно. – Отожмись-ка двадцать пять раз в упоре лежа для пользы здоровья.

Копейкин начал отжиматься, несколько скособочившись, припадая на правую, сжатую в кулак, руку. А Рубликов стоял, большой и сильный, над маленьким Копейкиным (хотя на самом деле Копейкин был много сильней и крупнее щуплого Рубликова).

Хлопнула дверь наверху. Кто-то стал спускаться по лестнице.

– Вставай, – сказал Рубликов, хотя Копейкин успел отжаться только четырнадцать раз из положенных двадцати пяти.

Рубликов подождал, чтобы тот, сверху, спустился и прошел мимо. Это был кто-то незнакомый и он прошел мимо, не задерживаясь. Когда уличная дверь закрылась за ним, Рубликов продолжил сеанс.

– Ты хороший человек, – сказал он Копейкину, – а хорошие люди всегда платят свои долги. Ты понял?

– Понял, – сказал Копейкин.

– Ты должен мне сто тысяч рублей, – сказал Рубликов, – плюс инфляция, плюс моральный ущерб. Итого, сто пятьдесят тысяч рублей. Так что будь другом, принеси мне эти сто пятьдесят тысяч сегодня вечером.

«Что это я размусоливаю? – подумал он, недовольный собой. – Круче брать надо».

– Сто пятьдесят тысяч, – сказал он. – Сожми руку в кулак и повтори за мной: сто пятьдесят тысяч.

– Сто пятьдесят тысяч, – послушно произнес Копейкин.

– Принесешь ровно в десять. Сожми кулак. И чтобы десятитысячными бумажками, – добавил Рубликов. Пятидесятитысячных он не любил из-за постоянного подозрения на фальшивость. – Теперь разожми кулак.

Копейкин разжал затекшие пальцы.

Рубликов взял у него из руки измятые пятьсот рублей.

– Вот так-то, друг ситный. Теперь, когда я досчитаю до пяти, ты забудешь все, что сейчас происходило и э-э… – Рубликов попробовал вспомнить, чем завершал свой сеанс гипноза колдун Баранов, – и ты проснешься здоровым и бодрым после этого лечебного, оздоровляющего сна.

Он нажал кнопку вызова лифта и начал считать.

На слове «пять» Копейкин вздрогнул и, словно вдруг увидев Рубликова, протянул ему руку для рукопожатия.

Они поздоровались и вошли в лифт.

– Как только, так сразу, будь уверен, – сказал Копейкин.

«Сегодня вечером, в десять», – хотел было сказать Рубликов, но промолчал.