Помоги проекту - поделись книгой:
Два месяца и три планеты спустя серебристый космолет профессора Гюго совершил наконец посадку среди знакомых зазубренных скал Каана, и странные конепауки мигом высыпали из клеток. Профессор Гюго произнес несколько прощальных слов, и пассажиры его стремительно разбежались в сотнях разных направлений, отыскивая среди скал родные жилища.
В одном из них вернувшихся самца и детеныша радостно встречала самка. Она проверещала-пробулькала на пронзительном языке приветствие и бросилась обнимать своих ненаглядных. «Как же долго вас не было! Ну как, хорошо слетали?»
Самец солидно кивнул. «Особенно малютке понравилось. Мы в восьми мирах побывали и на много всякого насмотрелись».
Малютка взбежал по стене пещеры. «А одно место, Земля называется, лучше всех. Там чудища такие, они тряпичные покровы поверх кожи носят, а ходят они на двух ногах.»
— Батюшки-светы, — охнула самка. — А не опасно это?
— Ничего, — успокоил ее самец — Нас от них защищали прутья решеток, очень крепкие. Мы все время на корабле оставались. В следующий раз давай и ты полетишь вместе с нами. Такое путешествие стоит девятнадцати коммоков, что берет профессор.
Малютка быстро-быстро закивал: «Это был самый-самый лучший Зоопарк…»
Эдвард Д. Хоч
Последний парадокс
«Жаль, очень жаль, что Г. К. Честертон так и не написал о перемещении во времени, — посетовал профессор Фордли, в последний раз проверяя, все ли готово в уже не раз тщательно выверенной аппаратуре огромной машины, увенчанной стеклянным куполом. — Уж он-то непременно не прошел бы мимо парадокса, изначально присущего всем путешествиям в прошлое или в будущее».
Джон Комптосс, кому через несколько минут предстояло стать первым — в реальной жизни, а не на страницах фантастики — таким путешественником, защелкнул ремни специально для него созданного барокостюма. «Вы имеете в виду, что можно выявить некий парадокс? Думаете, я не доберусь до 2000 года и мне не дано вернуться оттуда с ворохом сногсшибательных сведений?»
Фордли печально покачал головой. «Разумеется, нет, мой мальчик. Прежде я тебе этого не говорил, не хотел пугать понапрасну: но знай: когда ты выйдешь из моей машины времени, ты не окажешься в 2000 году».
«Но ведь… но она же настроена на этот год, да?»
«Разумеется, — Фордли указал на приборы. — Настроена она на движение в будущее, на тридцать пять лет вперед, однако существует некий пустячок, его фантасты, взахлеб писавшие о полетах туда-сюда во времени, до сих пор как-то упускали из виду».
На лицо Джона Комптосса легла тень, он явно расстроился.
«И что же это такое, профессор? По-вашему, я не могу врезаться в самое пекло Кобальтовой войны? Или еще что-нибудь в том же духе?»
«Не в том дело. Скорее… видишь ли… хотел бы я знать, с чего вдруг все эти писатели решили, что перемещение в прошлое или будущее вообще возможно? Нам с тобой теперь известно, что мы способны — в этой машине — увеличить или уменьшить возраст животного почти в той же мере, в какой изменился бы возраст отправившегося в космический полет со скоростью света».
«Конечно, профессор. Мы проделали это с камнями, растениями, даже с мышами…»
Фордли улыбнулся. «Другими словами, воздействие распространялось на все, что попадало в машину. Однако никому и никогда прежде не приходило на ум, что стареть или молодеть может только материал внутри машины времени. Выйдя из нее, вы окажетесь старше, но мир вокруг пребудет неизменившимся.»
«Значит, no-вашему, единственный способ достичь 2000 года — это построить машину времени, в которую вместилась бы целиком вся наша планета?» — недоверчиво спросил Джон Комптосс.
«Совершенно верно, — ответил Фордли. — И такое, разумеется, невозможно. А потому перемещение во времени, подобное тем, что описаны в фантастической литературе, никогда не состоится».
«Стало быть, вы только того добиваетесь, что хотите засунуть меня в эту идиотскую машину да превратить в старика? Только это и ничего больше?»
«Разве этого не достаточно, Джон? Сейчас тебе двадцать восемь, несколько мгновений — и ты станешь на тридцать пять лет старше. Тебе стукнет шестьдесят три…»
«А обратно вернуть меня в полном порядке вы сумеете? Обратно к двадцати восьми?»
Фордли кашлянул. «Разумеется, мой мальчик. Но ты должен запомнить все, что с тобой происходило. Нельзя исключить того, что мои кинокамеры что-нибудь да упустят».
Молодой человек вздохнул: «Ладно, давайте покончим с этим делом. Теперь, когда я не побываю в 2000 году, вся затея для меня яйца выеденного не стоит, так, обман один».
«Заходи в машину, — тихо сказал Фордли, — и… счастливо тебе».
«Спасибо». Тяжелая дверь с металлическим лязгом закрылась за Джоном, и сразу же конденсирующиеся водяные пары туманом затянули стеклянный купол.
Профессор Фордли подошел к пульту, проверил настройку и показания приборов. Да, все верно: тридцать пять лет в будущее… Но не в будущее мира, а в будущее Джона Комптосса…
Огромная машина слегка подрагивала, словно вздыхала от тягот, вызванных человеческим ее бременем. Прошло почти десять минут, прежде чем стрелка индикатора времени совместилась с отметкой «35 лет», и тогда Фордли потянул на себя рычаг обратного хода.
Ожидая возвращения путешественника во времени, профессор проверил камеры, приборы и сотни вспомогательных инструментов, столь необходимых для осуществления опыта. Да, все они работали нормально. Удалось! Ему удалось проделать это и с человеческим существом…
Над пультом вспыхнул зеленый сигнал. Фордли подошел к тяжелой стальной двери. Вот он и настал — момент величайшего триумфа.
Дверь медленно-медленно отворилась, и неясная, расплывчатая фигура показалась из тумана.
«Джон! Джон, мальчик мой! С тобой все в порядке?»
«Нет, профессор, — ответил из тумана как-то странно звучавший голос. — Для опыта своего вы не того человека выбрали. Не того человека…»
«Что с тобой произошло, Джон? Дай мне взглянуть на тебя!»
«Профессор, он умер в возрасте шестидесяти лет… А есть такое местечко, откуда даже ваша машина не в силах никого вернуть. Такое местечко, где вовсе нет времени…»
Туман слегка рассеялся, и тогда профессор глянул путешественнику в лицо…
И вопль ужаса вырвался у него…
Хайфорд Пирс
Могущество почты
Теперь-то, когда человечество разбрелось по всей галактике, все выглядит, будто так оно и должно быть. Один маленький вопрос: почему раньше этого не сделали? Почему доступа к звездам пришлось дожидаться до 19… года, когда никому не известный англо-китайский купец снизошел до размышлений над полученной корреспонденцией? Впрочем, наверное, все величайшие открытия человечества — от огня до колеса, от пенициллина до термоядерного синтеза — по прошествии времени казались неизбежными и само собой разумеющимися.
Кто помнит безликих, тех, кто снял печати с книги тайн ядерной энергии, кто помнит человека, сбросившего первую атомную бомбу? Человечество помнит Альберта Эйнштейна.
Кто помнит безликие тысячи построивших первый лунник, кто помнит человека, первым ступившего на чуждый мир иных планет? Человечество помнит Жюля Верна, Френсиса Лея и Уильяма Кэмпбелла.
Так же, как помнит человечество и Чап Фу Райдера.
Основные конторы Чап Фу Райдера обосновались в Нью-Йорке, неподалеку от Большого Центрального вокзала. Оттуда он управлял импортно-экспортной фирмой, окутавшей весь земной шар. 8 ноября 19.. года, в пятницу, секретарша принесла ему ежедневную почту. Время: 11 часов 34 минуты утра.
Чап Фу Райдер нахмурился. Уж полдень почти, а почту только-только доставили. Сколько ж лет минуло с тех полузабытых пор, когда было по две доставки в день — утром и днем? Никак не меньше двадцати пяти. Где ж тогда столь превозносимый со всех сторон прогресс технической эры? Вспомнилось детство в Лондоне, задолго до войны, — тогда было по три доставки в день. Тогда отец Чапа отправлял утром письмо, приглашая приятеля на чашку чая, и еще до вечера, к файф-о-клоку, получал письменный ответ. Есть над чем призадуматься, есть отчего деловому парню головой покрутить.
Чап Фу Райдер покачал головой и стал разбирать почту.
Получен пакет с его складов в Бруклине — расстояние 7 миль. Отправлен по почте восемь дней назад.
Получена распечатка портфеля ценных бумаг от его советника по инвестициям в Бостоне — расстояние 188 миль. Отправлена по почтё семь дней назад.
Получен запрос от его таможенного брокера в Лос-Анджелесе — расстояние 2451 миля. Отправлен по почте четыре дня назад.
Получен прейскурант от торговца жемчугом из Папеэти, что на Таити, — расстояние 6447 миль. Отправлен почтой три дня назад.
Чап Фу Райдер потянулся за логарифмической линейкой.
Затем, вызвав по телефону управляющего филиалом фирмы в Гонолулу, попросил его отправить письмо управляющему филиалом в Кейптауне — расстояние 11 535 миль.
Кейптаунский управляющий позвонил Чап Фу Райдеру спустя два дня, уведомляя, что в Кейптауне уже наступило утро понедельника.
Чап Фу Райдер призадумался. Длина экватора — 24 901,55 мили. Ни одна точка на поверхности Земли не может быть удалена от любой другой точки на расстояние, превышающее 12 450,78 мили.
Он взял в руки Всемирный Справочник.
Бангкок находился в 12 244 милях от Лимы. Чап улыбнулся: у него были конторы и в том, и в другом городе.
Письмо из Бангкока добралось до Лимы за одни-единственные сутки.
Чап Фу Райдер снова взялся за логарифмическую линейку.
Экстраполяция была сногсшибательной.
Для подтверждения гипотезы требовался дополнительный эксперимент. Чап вытянул губы трубочкой, потом придвинул конверт и тщательно выписал на нем адрес:
Чап глянул на часы: порядок, почта будет открыта еще в течение часа. Он собственноручно бросил конверт в щель, над которой красовалась надпись «ИНОГОРОДНЯЯ», и отправился домой.
На следующее утро, придя в контору, он обнаружил в кипе почты конверт, адресованный на Альфу Центавра. Насупив брови, Чап вытащил его. Все поле конверта покрыл штамп с фиолетовой надписью: «Адресат неизвестен. Вернуть отправителю».
Чап Фу Райдер закурил первую за день сигарету и, дабы скрыть чувство неудовлетворенности, пустил к потолку дым аккуратнейшими колечками. Получился ли эксперимент исчерпывающим? Конверт действительно возвращен. Однако подозрительно быстро. Чап мысленно вновь прошелся по всей логической цепочке собственных умозаключений, после чего, вооружившись лупой, внимательно изучил конверт. В конце концов ничто не указывало на то, какое почтовое отделение оттиснуло на нем фиолетовый штамп.
Чап с размаху вдавил сигарету в пепельницу и положил перед собой лист бумаги. Писал он твердым почерком, не раздумывая:
Чап Фу Райдер дожидался утренней доставки. И она прибыла.
Среди прочего был доставлен похожий на пухлый конверт кремовый пергамент, изящно сложенный и скрепленный затейливой красной печатью. На одной стороне значилось имя Чап Фу Райдера, оттиснутое явно золотой краской.
Храня полную невозмутимость, Чап сломал печать, развернул пергамент и прочел послание.
«…содействовать развитию связей в Торговле и Коммерции…»
Чап Фу Райдер с трудом удержался, чтобы не потереть от радости ладонь о ладонь. Вместо этого он нажал кнопку внутренней связи, созывая на экстренное совещание четверых своих сыновей. Звезды приближались к человечеству. «Райдер Факторинг, Лимитед» будет готово к их приему. Чап Фу Райдер вызвал по селектору почтовую службу фирмы и наказал ей быть полностью готовой принять большую посылку из созвездия Стрельца.
Аллан Э. Нурс
До полного слияния
— Да тут попросту нет вопросов, — убеждал Тетеринг. — Наша служба создана именно в расчете на вас. Со средним да обыкновенным — какие проблемы? Анализировать его легко, удовлетворить — и того легче. Порой, поверьте, обидно с таких деньги брать. Зато человек столь выдающейся избирательности, умудрившийся продержаться столь долго… — Тетеринг с чувством развел руками. — Вы для нас — вызов, друг мой. Вы из нас все жилы вытянете. Но! «Слияние Инкорпорейтед» вызов ваш принимает с удовольствием. И вам не придется жалеть о результате — готов повторить вам это трижды.
— А расскажите-ка еще разок, — попросил Фрэнк Бейли, сомнения которого вовсе не рассеялись.
— Охотно, — кивнул Тетеринг— Ну, что до принципа, то он очевиден. До сей поры ни единой супружеской паре в истории не удавалось достичь полного слияния — вот и вся недолга. Такая вот простенькая задачка.
— Будет вам, — буркнул Фрэнк Бейли, — уж больно по-рекламному загибаете.
— Никоим образом! — вспыхнул Тетеринг, — Говоря о слиянии, я имею в виду слияние. В самом полном значении слова. Конечно, нельзя отрицать: и прежде бывало, когда в виде, знаете ли, случайного исключения в браках достигалась слитность, скажем, в физическом смысле… Зато эмоционально, интеллектуально, духовно — никогда! Да и на физическом-то уровне, если разобраться… — Тетеринг умолк, словно продолжить ему помешала какая-то боль. — Да и чего большего ожидать в эдаких-то обстоятельствах? Мужчину или женщину выбираешь наобум, словно бочонок лото из мешочка вытаскиваешь, несовместимы оба абсолютно — по тысяче и одной тончайших, неуловимейших причин, вот и… обрекаете обоих на жизнь в самом тесном, самом непреходящем из контактов… — Он вздохнул. — Стоит ли удивляться тому, что брак есть фарс? Он смешон! И всегда был смешон.
— Пока на свет не явилось «Слияние Инкорпорейтед», — съехидничал Фрэнк Бейли.
— Вот именно, — ничтоже сумняшеся подхватил Тетеринг. — Со времен Жутких Пятидесятых много переменилось. Отпала надобность действовать наудачу… Теперь мы имеем дело с ЭВМ-анализом и характер-обрисовкой. У нас есть Хуньяди и его невропантограф. Теперь мы предлагаем вам супружество-совершенство, в котором достигается полнейшее слияние. Никакого риска, никаких гаданий. Каждый зубчик одной личности сопрягается с каждым зубчиком другой, каждый штифтик точно входит в каждый паз.
Фрэнк Бейли почесал подбородок.
— Где-нибудь и впрямь должна существовать женщина, на какой стоило бы жениться, — признал он. — Хотя лично я представления не имею, где.
— Вот-вот, а каков у вас шанс отыскать ее без квалифицированной помощи? Величина бесконечно малая! Даже если вы увидите ее, то как узнаете, что эта — та самая? Как, на основании чего, хотите вы судить да рядить? — Тетеринг улыбнулся. — Средства познать и выявить характер доступны уже десятки лет, однако у нас у первых хватило решимости пустить их в дело. Стоит вам знак подать — и мы начнем.
— Кажется, — сказал Фрэнк Бейли, — ваша взяла, по рукам. Результаты вы, разумеется, гарантируете?
— Безоговорочно! — радостно воскликнул Тетеринг. — Стопроцентная совместимость, или ваши деньги подлежат возврату, а договор и союз — расторжению. Готов повторить вам это трижды.
Для Фрэнка Бейли достаточно было и раза. Когда он подписывал заказ-наряд, рука его ни на миг не дрогнула. В конце концов, подумалось ему, а что, собственно, он теряет?
Характер-обрисовка вымотала всю душу. Стало ясно, что «Слияние Инкорпорейтед» работать спустя рукава не намерено. Ну, прикидывал Фрэнк, заполню вопросник-другой, ну, поговорим по душам со спецами в очках из толстенных стекол, вряд ли потребуется что-то большее. Не тут-то было: неделю спустя он выпал из их ежовых рукавиц человеком, потрясенным, а точнее, вытряхнутым до основания.
Начали с замеров физических параметров, и Фрэнк на себе познал, что имел в виду Тетеринг, когда говорил: «Тщательно». У него измерили рост и обхват, ширину плеч и длину руки. Мерили рулеткой и штангенциркулем повсюду, до крайней точки стыдливости. Ему экранировали глаза, определяя точный оттенок их цвета, исследовали волосы на быстроту роста, тщательно вычислили соотношение кости — мышцы — жир. Ни единая деталь физического его облика не избегла скрупулезного внимания исследователей.
Промеряли и другое: его симпатии и антипатии, его вкусы и пристрастия, его сознательные желания и подсознательные устремления. Люди в белых халатах суетились вокруг него, сновали туда-сюда от компьютера и обратно, кодируя уже полученные данные, проверяя их и торопясь задать все новые и новые вопросы.
Для определения габаритов его «Я» использовались точнейшие приборы и новейшие препараты. С помощью невропантографа его сознание вывернули наизнанку и жгутом скрутили, выжав из него самые потаенные эмоциональные реакции Фрэнка, затем передали их на трубки Хуньяди в компьютере. С дюжины разных сторон интервьюеры волна за волной приступом шли на его мозг, пока Фрэнк не оказался на грани взрыва, готов был у всех на глазах дать волю бурному своему гневу.
И каждый фрагмент извлеченных из него сведений шел на ленту, а каждый клочок ленты воздействовал на компьютер, который пробивал отверстия в перфокартах. Когда все это наконец завершилось, Фрэнк Бейли предстал взору ученых мужей в поэлементной наготе, готовый к электронному сватовству.
Как и предупреждал Тетеринг, пришлось подождать. Его собственное обследование явилось всего-навсего первым шагом. Куда более трудоемким делом оказалось просеять сквозь компьютерное сито массив возможных партнерш. Пачка за пачкой перфокарты с исходными данными вводились в машину, и день за днем Фрэнк вышагивал из угла в угол, убежденный, что рано или поздно все карточки окажутся проверены и забракованы, ни единой не останется.
Но вот однажды утром появился Тетеринг, буквально сияющий от удовольствия.
— Дело сделано, друг мой! Момент настал. Смотрите!
Все больше и больше волнуясь, Фрэнк вертел в руках две карточки — свою собственную и совершенной своей половины.
— Где она? — допытывался он. — Когда я ее увижу?
— Прямо сейчас, — ответил Тетеринг. — Если, разумеется, у вас не сыщется причин отложить, подождать…
Как ни был от природы осторожен Фрэнк Бейли, но такой причины отыскать он не сумел.
Звали ее Барбара, и поначалу Фрэнк был убежден, произошла чудовищная ошибка.
Поделиться книгой: