Стоп-кадр

— Чего вы, черти полосатые, всю ночь хохотали? — входя к нам утром, сказал отец, но чувствовалось, что он доволен.

Мы доели нашу рыбу и помчались в группу.

— Ну что, дружки? Подружились? — улыбаясь, встретил нас у крыльца Зиновий. — Но сами ведь понимаете: только один из вас остаться-то может.

— Где? — Сначала я не понял.

— Ну… у нас, — смутился Зиновий. — Роль-то у нас одна… мальчика Степана. Сначала Ратмир намечался, потом вдруг ты… появился.

Я похолодел.

Потом я повернулся к Ратмиру.

По его лицу я сразу почувствовал: он знал всё с самого начала, но не мог никак мне это сказать.

Мне снова стало жарко. Я снял шапку.

Вот это да! Рискуешь тут, снимаешься в огне, потом приезжает другой и тебя отстраняют!

Тут вышел Яков Борисыч. Я застыл. Я ждал: к кому он подойдёт? Он подошёл ко мне.

— Ну что… расстроился? — положив руку мне на плечо, сказал он.

— Но… я же снимался… лошадей из пожара выводил!

— Ну… это общий план! — сказал Зиновий. — Лица твоего крупно не было видно.

— Ну чего ты, чего? — забормотал Яков Борисыч. — Ведь ты же инте-рес-ный парень — тебя в любой другой фильм возьмут! Как здорово ты лошадей вгонял! О! Или хочешь, я с бригадиром трюкачей поговорю? Знаешь как здорово — на лошадях скакать, из окон прыгать, под водой снимать… А?!

Я посмотрел на Ратмира.

— Ну, хочешь, я уеду? — сказал Ратмир.

Я молчал.

Ратмир вдруг отвернулся, потом побежал и впрыгнул в рейсовый автобус Вырица — Гатчина, который как раз подъехал к столбу.

Автобус с шипением закрыл двери и, два раза присев, уехал.

— Твоя взяла, — сказал Зиновий и ушёл в общежитие.

И тут же почти дверь открылась и на крыльцо вышел известный артист Тимохин в длинной рыжей шубе и посмотрел на меня.

— Ты, что ли, Стёпа будешь? — улыбаясь, спросил он.

— Кто?

— Ну, мальчика Стёпу играешь?

— Я.

— Так это из-за тебя, выходит, мне в прорубь нырять?

Я промолчал.

— Ну, спокойно, спокойно, шучу! — Он положил мне тяжёлую свою руку на плечо. Потом он ушёл к магазину.

А я всё ходил у автобуса. Зеркало на автобусе стало белым, пушистым. Лицо замерзало, я подносил ладонь ко рту, дул горячим воздухом к носу.

На крыльцо вышли Зиновий, Яков Борисыч, вся группа.

— Ну, ты, победитель… поедешь, что ли? — насмешливо спросил меня Зиновий.

Медленно подошёл Тимохин. Все стали садиться в автобус.

— А какая сцена будет сниматься? — спросил я.

— У проруби, — не глядя на меня, сухо сказал Зиновий.

— У проруби… или в проруби? — спросил я.

Ничего не ответив, Зиновий влез в автобус.

Я влез за ним.

— Ну неужели… нельзя отменить? Может быть… в павильоне снять? ныл я.

Зиновий отвернулся.

Мы съехали на лёд, поехали по реке и вот, повернув за мыс, увидели прорубь. Невдалеке стояли тонваген, лихтваген и камерваген.

Мы вышли.

— Вот, — показал Яков Борисыч Тимохину, — добегаете до этой проруби, падаете… появляется на поверхности только голова с открытым ртом и рука… Тут сделаем стоп-кадр, — сказал Яков Борисыч, повернувшись к оператору.

— Вот смотрите! — показал Зиновий Тимохину. — Примерно оттуда вы должны появиться. Видите, где съезжает человек?

Я посмотрел наверх. По крутому обрыву к реке быстро спускался какой-то человек.

Вот он съехал вниз и, не отряхиваясь, побежал к нам.

Он приблизился, и я узнал комбайнера Булкина.

— Привет! — сказал он. — Меня-то когда снимать будете?

— Вас? — удивился Зиновий. — А зачем?

— Что зачем?.. Этот вот малец сказал, что снимете меня, в роли.

— А… этот, — сказал Зиновий. — Этот наобещает!

— Когда ты… роль тому типу обещал? — подошёл ко мне Зиновий.

— Когда… антенну с его дома снимал.

— Да ты у нас орёл! — усмехнувшись, сказал Зиновий.

Я вспомнил вдруг убегающего Ратмира, потом оставшегося у общежития Василия Зосимыча…

«Да, — понял вдруг я, — что-то много я сделал не того на пути к своей блестящей карьере!»

— А может, можно без проруби? — сказал я, но никто даже не обернулся в мою сторону.

Яков Борисыч стал ходить вдоль автобусов.

— Солнца нет — мгла какая-то! — нервно взмахнув рукой, сказал он.

Мы ждали часа два, замёрзли, но солнца не было. Все сели в автобус, поехали обратно. Наверху я вылез, пошёл домой.

Отец сидел дома, что-то писал. Увидев меня, он положил ручку, виновато улыбнулся. Я подошёл к нему, он обнял меня за плечи.

У меня почему-то глаза вдруг затуманились слезами, я, чтобы с этим покончить, стал разбирать буквы на листе бумаги…

В одиннадцать мы легли спать, но я не спал. В голову всё возвращалась мысль, которая в первый раз пришла на реке — и с ходу подкосила: «Что-то много я сделал не того на пути к моей блестящей карьере!»

Я снова вдруг увидел, как Ратмир, сморщившись, бежит к автобусу, впрыгивает… Как уходят после разговора со мной Василий Зосимыч и Любовь Гордеевна — маленькие, под ручку, тёмные на фоне солнца…

Да-а!

Если б даже светила мне блестящая роль, которая прославила бы меня на весь мир, всё равно нельзя было делать того, что я сделал!

И это ведь только то, что я помню… Наверняка есть что-то ещё!

Я встал, пошёл по длинному общему коридору на кухню, чтобы попить.

Я открыл в темноте медный кран, подставил руку и вздрогнул: вода была абсолютно ледяная!

А завтра утром Тимохину прыгать в прорубь! В такую воду!

Я стал дрожать.

Конечно, артист-то не утонет!

Но герой-то утонет, и зрители будут думать, что так и нужно!

Да-а-а… Видимо, автор довольно мрачный человек. Но я-то почему должен его мрачности помогать?

Я вспомнил, как перед самым Новым годом мы под предводительством нашего дворового вожака Макарова проводили задуманную им операцию «Елки-палки» — отбирали на платформе у приехавших ёлки. И как я хотел тогда уйти, но не ушёл!

…Но ведь поклялся же себе тогда, что участвую в таком деле, с которым не согласен, последний раз!

Оказалось вот — не последний!

А может, фильм получится в конце концов хороший?

Не знаю! Не знаю… Но моё участие в нём меня не устраивает!

И так совесть нечиста: Ратмир, Василий Зосимыч — и вот ещё человек с моего ведома падает в прорубь?

Нет уж!

Пусть без меня!

Завтра с утра поговорю как следует с отцом, потом поеду и привезу им Ратмира!

Вот так.

Но, сильно замёрзнув без одежды на кухне, я яснее ещё представил, какой страх испытывает Тимохин, падая в прорубь!

«Но я-то больше в этом уже не участвую!» — вспомнил я.

Ну и что? Легче всего сказать: «Я не участвую» — и всё!

Подумав, я понял, что мне нужно сделать: залезть тихо на крышу дома Василия Зосимыча и поднять антенну (тем более что я это ему обещал!).

А завтра автобус съедет на лёд, Тимохин выйдет, вздыхая, поднимет голову — и вдруг увидит антенну.

«Стоп, стоп!» — закричит Яков Борисыч.

«Ну и что? — подумал я. — Снова залезут, снова снимут антенну, и съёмка пойдёт дальше. Всё бесполезно! Да? — Я разозлился. — Многие так говорят: «Но это же бесполезно» — и ничего уже не делают!

Легче всего сказать: «Но это же бесполезно». Ну и что? Всё равно должен я это сделать!»

Я посмотрел в окно. Ярко светила луна. С жестяного навеса, накрывающего ступеньки, ведущие в подвал, тихо летел, сверкая, мелкий снег.

Да… Не хотелось бы иметь дело с железом в такой мороз!

Я посидел ещё в кухне, потом пошёл в комнату, оделся, взял в столе плоскогубцы и вышел. Мороз был острый и какой-то неподвижный. Снег скрипел гораздо резче, чем днём.

Сдвинув в снегу калитку, ведущую к дому Василия Зосимыча, я тихо взял лежащую у сарая лестницу, стащил с крыши сарая шест с антенной, потом разгрёб снег, нашёл проволоку… Потом, тихо приставив лестницу к дому, полез. Я залез наверх, посмотрел — реки внизу не было видно.

Я стал прикручивать шест к трубе — и вдруг внизу раздался скрип.

Всё! Василий Зосимыч проснулся! Наверно, услышал. А может, увидел мою тень, от луны!

Сейчас он выйдет… захватив ружьё! Я видел: у него на стене ружьё. Он уже старый, боится воров — и вдруг видит перед окном чью-то тень!

Я стал прятаться в снег. Лицо, руки по локоть были в снегу. Я ждал. Было тихо. Рука прилипла к железу — я с острой болью её отодрал.