История марксизма.Том 2. Марксизм в эпоху II Интернационала. Выпуск 1.

Наряду с печатным словом и великими миграционными потоками еще одну возможность распространения идей в эпоху II Интернационала предоставляли индивидуальные путешествия членов социалистических партий на дальние расстояния, их перемещения с континента на континент. Независимо от того, были ли эти путешествия организованы с открыто политической целью, как поездки Либкнехта и супругов Эвелинг в Америку в 1886 году [48], или же имели чуть ли не приключенческий характер, они оставили глубокий след как в отдельных биографиях, так и в плане влияния идей. Выдающийся представитель европейского марксизма Ферри (такое представление сложилось о нем в обеих частях Американского континента), читая свой цикл лекций в Латинской Америке, оставляет там скверное впечатление и ставит в довольно неприятное положение аргентинских социалистов, которых сильно теснят левые и правые антимарксистские течения [49]. Снеевлит, служащий одной торговой компании, привозит с собой в индонезийский порт Семаранг марксистские идеи голландских социал-демократов [50]. Переводчица большого числа марксистских работ и американская корреспондентка Энгельса Флоренс Келли-Вишневецкая, путешествуя по Европе, надолго задерживается в Цюрихе [51]. Она обменивается мыслями и суждениями о марксизме с еще одним американским интеллектуалом, профессором Ричардом Эли, чрезвычайно много почерпнувшим в Европе, и тем самым способствует распространению марксистских идей. Осуществляются поездки и из Германии. Фольмар, прежде чем стать представителем правых реформистов в немецкой социал-демократии, играет важную роль в распространении марксистских «принципов» во время своих поездок в Италию в 70-х годах [52]. Позднее – после женитьбы на шведке – он несколько раз посетил Стокгольм, где его пребывание не прошло бесследно [53]. Мы не будем уже останавливаться на жизни, полной увлекательных эпизодов, доктора Рассела, интереснейшую биографию которого написал Вада Харочи [54].

Кроме того, хотя это и выглядит как особый случай, были и другие поездки, организованные путешествия, настоящие групповые экскурсии рабочих к «святым местам» немецкой социал-демократии, к источникам ее идей. Таковы поездки, организованные Де Маном в рамках его деятельности как руководителя «Центра рабочего образования» бельгийской партии. Сам он писал Каутскому следующее:

«Мы намерены путем этих поездок пропагандировать должным образом не только немецкое направление в профсоюзах, но и немецкое (то есть марксистское) направление в рабочем движении» [55].

Наконец начинают появляться, особенно в публицистике рабочего движения, как, во всяком случае, более широкой области, первые иконографические материалы о Марксе и Энгельсе. Но главным образом о Марксе. Хотя у молодого итальянского живописца Карло Карра, вошедшего впоследствии в число великих художников XX века, первым портретом, написанным им в начале века, был портрет, посвященный Фридриху Энгельсу, известным становится все-таки облик Маркса. Его изображение оказалось в гостиных европейских мелких буржуа во времена Коммуны, когда крупные иллюстрированные еженедельники Европы поместили прекрасную литографию с фотографии Вундера из Ганновера, и было очень популярно в рабочем движении, хотя и редко появлялось в отдельном издании [56]. Если 1 Мая 1901 года рабочий кружок в Сан-Хосе до Рио-Пардо вывешивает по случаю своего образования большой портрет Маркса [57], то на открытках, посвященных съездам немецких социал-демократов (символах с гораздо более глубоким смыслом), Маркс делит первый план с Лассалем. А на объединительном съезде бланкистов Вайяна и партии Геда зал украшается в основном портретами Маркса и Бланки [58]. Не углубляясь в европейскую и американскую иконографию (в последней выделяется один Маркс), нужно отметить появление портретов Маркса и в Китае. В 1909 году одна шанхайская газета поместила на своих страницах портрет основателя современного социализма Маркса со слегка раскосыми глазами, что делало его похожим на некоего восточного философа [59]. Принятое в наше время двойное изображение – Маркса с Энгельсом – утвердилось только после Октябрьской революции и вскоре стало дополняться еще и изображением Ленина, а затем и Сталина. Впрочем, Энгельс никогда не пользовался широкой известностью. Вспомним, что, когда Флоренс Келли-Вишневецкая предложила опубликовать одну из работ Энгельса, издатель спросил ее: «Кого? Того, что повесили в Чикаго?» [60]

В ходе своего распространения марксизм стал испытывать сильное влияние среднеевропейского рабочего движения, он видоизменялся и продолжал упрощаться, находя свое выражение в практической деятельности и пропаганде социалистического движения. На этой фазе существования рабочего движения, когда оно выработало уже все свои эффективные организационные формы, средствами распространения марксизма стали митинги, лекции, повседневная политическая борьба, чтение газет.

4. Марксизм: подготовка кадров и пропаганда

С самого начала «социальный вопрос» был тесно связан с вопросом о рабочем образовании. По всей Европе, от Саксонии до Пьемонта, просветительская деятельность проводилась самым активным образом даже тогда, когда во главе первых рабочих ассоциаций стояли предприниматели или либералы, католики или протестанты. Неграмотные крестьяне, для которых раньше умение читать и писать не представляло насущной необходимости, включались в жизнь городов или просто небольших промышленных центров, приходили на заводы, начинали работать на машинах, пока еще несложных, но требующих в отличие от сельскохозяйственных орудий не только интуиции. Они должны были научиться читать и писать. На первых этапах ассоционизма рабочее образование отвечает этой потребности, являясь одновременно пунктом программы «спасения» души рабочего от всех опасностей убогой городской жизни. Несмотря на значительные усилия рабочих ассоциаций в этом направлении и при том, что законодательное вмешательство государства в конце концов привело к всеобщему обучению, главным средством образования рабочих было само рабочее движение. Во-первых, участие в политической жизни является компонентом непосредственного воспитания. Люди учатся слушать речи, выступления, лекции, произносить речи и дискутировать. Во-вторых, именно это интересует нас в первую очередь, политическая партия сама становится инициатором воспитательных и просветительных мероприятий.

И с этой точки зрения совершенно особые условия сложились в Германии. Энгельс, многократно призывавший немецкую партию к защите своего «теоретического превосходства», хвалил также Бебеля и Либкнехта за их способность возглавлять классовую борьбу пролетариата на трех широких фронтах: политическом, экономическом и теоретическом [61]. В рабочем движении владеть оружием науки считалось условием, неотделимым от борьбы за освобождение. Известны произнесенные в феврале 1872 года слова Либкнехта: «Если мы отказываемся от борьбы, от политической борьбы, мы отказываемся тем самым от воспитания, от овладения знанием» [62]. А в более общем плане призыв к учебе постоянно присутствует в рабочем движении марксистского направления.

Герман Гортер так объяснял цель своей брошюры об историческом материализме, обращенной непосредственно к рабочим:

«Социал-демократия не ограничивается ведением политической и экономической борьбы. Она ведет также идеологическую борьбу за направленное против имущих классов мировоззрение. Рабочий, желающий внести свой вклад в разгром буржуазии и привести к власти свой класс, должен преодолеть в самом себе вдалбливаемые ему в голову с малых лет церковью и государством буржуазные представления. Просто вступить в партию и в профсоюз еще мало» [63].

Со временем способы и формы такой культурной политики становятся предметом размышления и анализа. Через посредство социалистической пропаганды рабочие массы овладевали марксизмом в конкретных практических формах. Как мы стараемся показать, результатом этого, коротко говоря, было, во-первых, сведение марксизма к схоластике и, во-вторых, его фидеистическое восприятие.

Грамши, который посвятил несколько глубоких страниц феноменологии этого идеологического измерения марксизма, дает необычайно яркое понятие об отношении между учением о научном социализме и пролетарием, человеком из народа, приближающимся к социализму, к марксизму:

«Представьте себе… интеллектуальный уровень человека из народа. Он сформировался на основе определенных мнений, убеждений, критериев отбора и норм поведения. Каждый превосходящий его по интеллекту сторонник противоположной точки зрения сумеет аргументировать свои соображения лучше его, уложить его на лопатки с помощью логики и т.д. Что ж, менять ему свои убеждения, раз он со своим непосредственным убеждением не умеет доказать свою правоту? Но тогда ему пришлось бы менять свои убеждения ежедневно, то есть при каждой встрече с превосходящим его по интеллекту идеологическим противником. На чем в таком случае основывается его философия? И в частности, его философия в самой для него важной форме, форме нормы поведения? Самый главный элемент будет иметь, несомненно, иррациональный характер, характер веры. Но в кого и во что? Главным образом в социальную группу, к которой он принадлежит, поскольку в ней подавляющее большинство думает так же, как он. Человек из народа считает, что такое количество людей не может ошибаться, как старается доказать его противник своими аргументами. Да, он сам не может обосновать и изложить свои доказательства так, как это делает его противник, но в его группе есть такие, которые могли бы это сделать, и к тому же лучше, чем противник. Он вспоминает, что слышал, как доказательства его веры излагались подробно и последовательно, для него совершенно убедительно. Он не помнит конкретных доказательств и не смог бы их повторить, но знает, что таковые существуют, ибо слышал их изложение, которое убедило его. То обстоятельство, что единожды он был молниеносно убежден, постоянно поддерживает в нем его убеждение, хотя аргументировать его он сам уже не в состоянии» [64].

К аргументации как раз и были призваны кадры среднего уровня, пропагандисты и агитаторы, которых собирались готовить социалистические партии.

Со временем, однако, «культурная политика» рабочего движения замкнулась в рамках импровизированной и второразрядной культуры, для которой были характерны сциентизм, примитивный миф о прогрессе, пристрастие к эклектическим и недифференцированным знаниям, типичным для множества «народных университетов» и сети «передвижных кафедр» [65]. Решительного перехода от культуры энциклопедического типа к сознательно выбранным направлениям не произошло, но кое-какие преобразования наметились, когда с ростом и развитием политической партии возникла проблема подготовки кадров.

В области устной пропаганды и воспитательной работы среди рабочих немецкая социал-демократия тоже славилась как партия, имеющая лучшую и более прочную организацию, и слава эта была вполне заслуженной. Начиная с 70-х годов, то есть еще до антисоциалистических законов, у немецкой социал-демократии существовала целая сеть культурных учреждений (многие из которых составляли, безусловно, изначальное ядро политической организации), кружки чтения, рабочие библиотеки, передвижные кафедры, обеспечивавшие рабочим социал-демократам возможность повышать свои знания и укреплять политическую сознательность. Но более важным было то, что существовали особые формы деятельности, специально направленные на воспитание агитаторов и пропагандистов.

В 1877 году в Гамбурге действовали годичные курсы такого рода с двумя еженедельными лекциями по политической экономии, истории и немецкому языку. То же было и в Лейпциге, где даже в течение 12 лет действия антисоциалистических законов не затухала традиция «Арбайтербильдунгсферайн», где после 1869 г. руководителем был Бебель и где имелся читальный зал с 64 различными газетами и журналами [66]. Однако вплоть до начала нового века вся эта деятельность проводилась и координировалась только в местных рамках. Решение о централизации культурной деятельности и работы по подготовке кадров на уровне страны было принято Йенским съездом (1905). Через год была создана центральная секция по культуре и, что для нас более важно, партийная школа. Преподаватели школы (среди них были Рудольф Гильфердинг, Роза Люксембург, Антон Паннекук, Генрих Кунов, Франц Меринг) вели курсы политической экономии, экономической истории, исторического материализма, истории социализма и истории социального развития для избранных активистов, уже занимавших в партии ответственные посты (в 1906 году из 52 слушателей 40 были журналистами, руководителями профсоюзных или партийных организаций; в 1911 году из 101 – 80), средний возраст которых был 26 – 35 лет [67].

Мнения современников о результатах этой деятельности по воспитанию кадров были противоречивы. Школа функционировала в тот период, когда борьба направлений в немецкой социал-демократии была очень активной. Часть слушателей, принадлежавшая к поколению, уже не имевшему отношения к процессу формирования марксизма, была привлечена Розой Люксембург и Францем Мерингом на сторону «ортодоксального» марксизма, но другая, вероятно, более значительная часть осталась в основном верна прагматическим и реформистским тенденциям, типичным для идеологии молодых социал-демократических руководителей.

Из всех центров по подготовке политических кадров для устной пропаганды наиболее известными являются, несомненно, центры, организованные немецкой социал-демократией. Но были и другие. Осенью 1910 года Вандервельде обратился к молодому Де Ману с просьбой принять участие в новой программе народного образования. При финансовой поддержке Эрнеста Сольвея, всегда очень щедрого в отношении начинаний Бельгийской рабочей партии, Вандервельде собрал средства для организации «Центра рабочего образования» [68]. Его программа предусматривала, в частности, борьбу против недостатков традиционной культурной деятельности, типичной для большинства социалистических партий.

«Речь идет не о том, – подчеркивал Де Maн, – чтобы говорить, как это одно время делалось в большинстве народных университетов, сегодня – об открытии Северного полюса, завтра – о фауне острова Ява, потом – о философии Спинозы, о кольцах Сатурна, о нравах полинезийцев, о преступлениях инквизиции» [69].

Необходимость организации центра обусловливалась, по мнению Вандервельде, двумя причинами:

«Утилитарными соображениями, продиктованными непосредственной потребностью организаций в опытных руководителях, а также стремлением или, скорее, неопределенной жаждой образования со стороны наиболее развитых рабочих. И соображениями теоретико-пропагандистского характера, внешними, исходящими от руководителей, желающих создать противовес поверхностно материалистическим вульгаризациям и обуржуазиванию движения. Первые были собственно бельгийскими и пролетарскими. Вторые были внешними, и не только потому, что выдвигались интеллектуалами-марксистами, но и потому, что равнялись на просветительский центр и на идеологию немецкой социал-демократии» [70].

Партийными школами располагала и русская социал-демократия. Если эти школы и не оказались столь эффективны, как немецкие, они были не менее авторитетны, если учесть состав преподавателей. Ютта Шеррер дает очень подробное описание школ на Капри и в Болонье, задуманных и руководимых Богдановым, с которым остро полемизировал Ленин, организовавший со своей стороны школу в Лонжюмо под Парижем [71]. Программы Богданова читал и одобрял Каутский. Среди преподавателей на первом плане были сам Богданов, Луначарский, Горький, Покровский. На Капри курс состоял из 140 лекций, 100 из которых касались исторических и экономических предметов. Из 166 лекций болонского курса на эти предметы приходилось более 80% времени. Задачи школы состояли в подготовке «профессиональных революционеров», способных стать хорошими пропагандистами. На лекциях по пропаганде «от каждого слушателя требовалось пересказать одну главу из книги Каутского „Экономическое учение Карла Маркса“ и дополнить ее материалом из других источников… с тем чтобы получилось пропагандистское выступление».

«Интеллигент, – писал по поводу этой деятельности Троцкий, – приобретает элементарные методологические навыки в средней школе. Какой бы она ни была, она дисциплинирует ум. И это дает интеллигенту в партии огромное преимущество перед рабочим. В отрыве от массы последний чувствует себя голым и беззащитным. Он теряется в хаосе фактов. Почему? Потому что ему не хватает методики. Именно в этом направлении школа должна прилагать все свои усилия. Дайте рабочему методику, и он овладеет всей полнотой знания… Партии нужны интеллигентные работники – школа даст их партии» [72].

Подобные мероприятия, цель которых, помимо подготовки политических кадров, часто заключалась в том, чтобы дать возможность неимущим получить бесплатное образование, проводились и на периферии социалистического движения. Юлиан Мархлевский, известный под псевдонимом Карский, основал в 1889 году лигу польских рабочих, в программе которой предусматривалось «воспитание рабочих на осознании ими их классовых интересов», «создание культурных кружков и издание (легальное) брошюр», «подготовка агитаторских кадров» из членов «марксистских кружков интеллигенции» [73].

В Канаде в атмосфере сектантства, где решительное предпочтение отдавалось рабочему классу, вступлению в партию часто предшествовал устный экзамен по марксизму. Это объяснялось необходимостью располагать способными к пропаганде членами партии: «Именно из них должны были выйти – как считалось – писатели и ораторы, и, если они не будут знать, о чем говорить, противники их одолеют без труда» [74].

В Нью-йоркской социалистической школе, одной из сотни существовавших в Соединенных Штатах таких школ и одной из немногих, печатные программы которых сохранились до наших дней, были организованы воскресные шестилетние курсы [75]. В течение года читалось примерно 30 двухчасовых лекций, а весь курс делился на три уровня: первичный, начальный и средний. Основными предметами были история, экономика, этика, социальная гигиена, физическая культура, музыка и поэзия, ораторское мастерство. На высшем уровне увеличивалось число исторических предметов с уклоном к анализу современных событий. Основным учебником на последнем курсе служила «Классовая борьба», американский перевод подробного изложения «Эрфуртской программы» Каутского. В рекомендуемой литературе (112 названий) львиная доля приходилась на марксистские работы: от «Капитала» до «Гражданской войны во Франции», от «Происхождения семьи, частной собственности и государства» до «Развития социализма от утопии к науке», от «Права на лень» Лафарга до «Социальной революции» Каутского.

Марксизм был центром, объединяющим идеологическим элементом всей этой деятельности по просвещению и подготовке кадров, охватывающей в различных формах и при различных организационных методах все социалистическое движение. Уже одно то, что марксизм преподавался в учебных курсах с явно практическими, идеологическими, пропагандистскими целями, несло с собой явные формы его упрощения и вульгаризации. Один из выдающихся деятелей Итальянской социалистической партии, Одино Моргарп, при обучении «искусству социалистической пропаганды» ораторов и агитаторов из рабочих давал следующие советы:

«Читать прежде всего в любом кратком изложении Дарвина и Спенсера, что даст учащемуся знакомство с основным направлением современной мысли. Маркс завершает эту „изумительную триаду“, достойно замыкающую евангелие современных социалистов» [76].

Здесь, в частности, интересен совет знакомиться с авторами по кратким изложениям их трудов.

Нередко современники-антисоциалисты – в рамках психологического подхода, который всегда побуждал реакционера призывать рабочих не поддаваться пропаганде, – обвиняли пропагандистов-марксистов в упрощенчестве и поверхностном отношении к делу.

«Объяснять путем утверждений, упрощать, устранять все сложные моменты – вот привлекательный метод преподавания, – пишет А. Бешо. – Помню, я слушал один раз, как зять и последователь Маркса господин Лафарг объяснял рабочей аудитории, почему богач становится еще богаче, а бедняк – еще беднее. Когда рабочий трудится десять часов в день на своего хозяина, говорил он, опыт показывает, что он получает оплату только за пять часов, а остальное время обеспечивает непрерывный рост дохода капиталистов» [77].

Слово, устная речь, лекция, митинг, по-видимому, сыграли в распространении марксизма в среде трудящихся бóльшую роль, чем печатное слово. Однако подтверждение этому найти невозможно или, скажем лучше, нелегко. Не предоставляя историку прямых свидетельств, принужденные к молчанию, рабочие XIX века заставляют его прибегать к сложным умозаключениям в попытках воссоздать их идейный мир. Получить представление о том, как воспринимался марксизм в среде рабочего класса, можно с трудом, только косвенным путем и очень приблизительно. Однако отдельные моменты подчас удается выяснить.

Лекции социалистов, читал ли их в 80-х годах Бернштейн на втором этаже кафе Кесслера в Цюрихе, этом Олимпе немецкой социал-демократии, или Энрико Ферри в Сиене в начале века, даже когда они касались частных политических вопросов (по большей части темы были такие: «Кто такие социалисты и чего они хотят?», «Что такое социализм?» и т.д.), аргументировались очень широко и затрагивали принципы социал-демократии, ее программу, весь образ ее существования и метод ее борьбы.

Флоренс Келли-Вишневецкая еще до ее переписки с Энгельсом, до изучения и перевода на английский язык марксистских работ услышала непосредственно от Бернштейна, выступавшего по поводу протекционистских тарифов Бисмарка, о марксистской программе немецкой социал-демократии, о принципе международной солидарности рабочего класса, о понятии классовой борьбы, о марксистской политической экономии. Именно тогда, сидя на лекции среди рабочих и ремесленников, она «восприняла философию социализма» [78].

Историку не дано восстановить микрофеноменологию социальной жизни прошлого. Он не может воссоздать, скажем, разговор между Каутским и Бебелем в перерыве Дрезденского съезда по поводу отношения к ревизионистской позиции Бернштейна. Но, по существу, такой необходимости и нет. У нас есть обмен их мнениями в письмах, который, как представляется, зачастую не сильно отличается по содержанию и живости стиля от разговора. Вопрос об устной традиции становится особенно проблематичным, когда мы ставим перед собой задачу воссоздать одну из тысяч нитей марксистской пропаганды. Например, русская революционерка Ива Бройдо, в годы молодости бывавшая подолгу в Берлине, рассказывает о своих посещениях книжного магазина «Форвертс», о том, как она листала выставленные на прилавках книги, о разговорах с товарищем Петцелем, тогдашним директором магазина [79]. Можно представить себе, как она выбирает стопки книг «Экономическое учение Карла Маркса» Каутского или последнее издание социал-демократической программы. Она упоминает, как ее поразили выпуски «Истории социализма» и книга Бебеля «Женщина и социализм». Можно даже представить, какое воздействие это чтение оказало на развитие ее политических и культурных взглядов. От нас ускользает, однако, конкретная роль ее устной пропаганды, значение политической ориентации, получаемой зрелым мужчиной от юной эмигрантки, ее авторитета, способности убеждать и переубеждать людей.

Механизм повседневного формирования интеллекта и политических взглядов, чтение книг, беседы, лекции, участие в выборах и политических демонстрациях, неуловимая игра влияния отдельных личностей, возникновения и утверждения мнений – все это может в какой-то мере быть обобщено и представлено в виде кривой целых поколений интеллигенции, широких рабочих и крестьянских масс, обыкновенных граждан. В этом смысле даже приблизительное упрощение может прояснить дело. Выдающийся американский представитель марксистской ортодоксии в эпоху II Интернационала адвокат Де Леон был также способным оратором. Тексты его лекций и произнесенных на митингах речей печатались в сотнях тысяч экземпляров. Во многих из них можно найти немало элементарных формулировок различных марксистских положений.

Де Леон так объяснял классовую борьбу: «Может быть, вам кажется, что, насколько жиреет капиталист, настолько жиреет и рабочий? А не кажется ли вам на основе собственного опыта, что чем богаче становится капиталист, тем беднее рабочие? Что чем роскошнее и богаче дома капиталиста, тем более жалки и бедны дома рабочих? Что чем более счастлива жизнь жены капиталиста, чем больше возможности у его деток учиться и развлекаться, тем тяжелее крест, несомый женами рабочих, а их детей исключают из школ и лишают радостей детства? Таков или не таков ваш опыт? (Голоса из зала: „Таков!“ Раздаются аплодисменты.) Решающим моментом, объединяющим все эти весомые факты, является то, что между рабочим классом и классом капиталистов существует неустранимое противоречие, ведется классовая борьба за существование. Его не может устранить никакой самый развязный язык политического деятеля, его не может игнорировать никакой капиталистический профессор или специалист по официальной статистике; этого не затушевать никакому капиталисту; никакой фокусник от труда не может этим управлять, никакой изобретатель реформ не перепрыгнет через это. Это так или иначе сквозит везде… спутывает все планы и схемы тех, кто хотел бы это игнорировать или отрицать. Это непрерывная борьба, которая закончится только или при полном подчинении рабочего класса, или при устранении класса капиталистов» [80].

Социалистическая пропаганда, порой наивная, порой довольно умная, касалась всех клавишей того инструмента, который будет назван потом «массовыми средствами информации». В конце 1909 года в «Интернэшнл соушелист ревью» (США) можно было прочитать следующее объявление: «Классовая борьба. Новая социалистическая игра. Неплохо для развлечения, прекрасно для пропаганды». И далее: «Эта игра похожа на триктрак. Картонный квадрат разделен на клетки, по которым из колонки в колонку проходит тропа от капитализма к социализму. При игре используют игральную кость и фишки по числу играющих. Каждый игрок по очереди бросает кость и продвигается на то число клеток, которое ему выпадет. В определенных клетках по всему квадрату рисунком или надписью изображены перипетии классовой борьбы. Если они благоприятны для рабочих, игрок продвигается вперед на определенное число клеток; события, благоприятные для капитала, наоборот, вынуждают двигаться назад. Таким образом, игра дает множество указаний, способных помочь молодежи понять те противоположные интересы, вокруг которых идет сейчас классовая борьба» [81]. К сожалению, ни одной такой игры не сохранилось, и мы не можем узнать, какие именно события находились в центре классовой борьбы. Но все равно этот эпизод дает наглядный пример образования определенной субкультуры, негативной интеграции с «ключевой» темой классовой борьбы.

Наряду с классовой борьбой другой подвергавшейся упрощению значительной темой был исторический материализм вкупе с теорией стоимости. Американский издатель Чарлз Г. Керр, рекомендуя к чтению ряд марксистских текстов, среди которых отдельные работы Лабриолы, так мотивировал свои рекомендации:

«Как отличить плохих людей от хороших? Почему две тысячи лет тому назад самые великие философы мира считали рабство благом? Почему в 1850 году рабство было законным в Виргинии и незаконным и Массачусетсе? Почему рабочие в большинстве ненавидят штрейкбрехеров? На вопросы такого рода не смогут дать разумного ответа те, чьи головы набиты полученными в церкви понятиями о морали. На них можно ответить только в свете сделанного Марксом открытия. Мы, социалисты, называем его экономическим детерминизмом или материалистическим пониманием истории. Эти названия могут показаться темными, но вы удивитесь, насколько ясна сама по себе эта теория и насколько она проясняет все остальное» [82].

Тот факт, что Америка была удаленной от центра возникновения и распространения марксизма и рабочего движения страной, мог бы навести на мысль, что положение там отличалось рядом особенностей, что там не было, в частности (за исключением лишь Луи Будена), солидных теоретических работ по марксизму. В действительности же все современники, как принадлежавшие к рабочему движению, так и сторонние ему, признавали, что такой упрощенный и основанный на вере марксизм был очень действенным орудием пропаганды. Интересно проследить это на примере непосредственных участников рабочего движения. Так, Геллер, выступавший в ходе бурного Венского съезда австрийских социал-демократов, где обсуждались варианты поправок к Гайнфельдской программе, послужившей программной основой партии свыше 20 лет, и, в частности, исключение из данной программы пункта, в котором можно было усмотреть формулировку о «растущей нищете», вдруг осознал, что большинство партии стоит за эту поправку, и начал терять почву под ногами.

«Чего же тогда мы хотим? – вопрошал он. – Если обнищание [Besitzlosigkeit] не усиливается, если не растет концентрация капитала, если страх оказаться в низших слоях не стимулирует отчаяния и борьбы средних слоев, то приходится задать себе вопрос: а не была ли бесполезной вся проделанная нами работа?.. Принципиальная часть нашей программы не служит просто аргументацией – это живой источник нашей силы. Хотелось бы спросить занятых пропагандой, политической и профсоюзной борьбой товарищей, не служит ли для них утешением в минуты уныния или депрессии именно этот так презираемый „фатализм“ принципиальной части, который есть не что иное, как научное обоснование необходимости социализма» [83].

Французский специалист по обществоведению Жан Бурдо, комментируя факт создания школы немецких социал-демократов, пытался объяснить – в свете замечаний Зомбарта – необычайный успех марксизма у рабочих, в среде пролетариата:

«Нужно учитывать его склад мышления, его зависимое с экономической, но свободное и независимое с политической точки зрения положение; учитывать извечное противоречие между его собственной нищетой и окружающими его в городе роскошью и богатством, лишения его старости и неуверенность в жизни во время депрессий и безработицы. В то же время нужно учитывать, что эти огромные массы рабочих, скученные на фабриках и заводах, оторванные от своей деревенской почвы, без своих традиций, без своего очага, всегда вместе, мужчины и женщины, на фабрике, в Палате труда, на собрании, в кафе, в народной библиотеке, со всей простотой их отношений и передвижений, – нужно учитывать, что эти рабочие массы не знают индивидуализма и ведут, так сказать, коллективное существование. Эти массы проникнуты революционным духом, составляющим общую атмосферу нашей эпохи, где религия, собственность, семья – все поставлено под вопрос; они пропитаны этой верой во внезапные грядущие изменения, которые произойдут на основе чудесных открытий и применения науки» [84].

Вот так проникали в массы газеты, книги, брошюры, распространяющие идеи марксизма.

5. Маркс. Трудности усвоения

По сравнению с неуловимыми путями устной традиции намного легче проследить за процессом распространения марксизма через печатное слово, хотя и им исследователи часто пренебрегают. В процессе обмена идеями печатному слову оказалось проще циркулировать, чем людям, и к тому же печатное слово обладало одной особенностью, которой у последних не было: его содержание можно было воплотить на любом языке. Если проследить за деятельностью некоторых издательств, за кругом авторов некоторых крупных журналов, исследовать совершенно неизученную тему учебников по социализму, то можно воссоздать некое культурное «койнэ», то есть определенный круг идей, страстей и интересов, отличающийся поразительной однородностью.

Деятельность издательств по публикации социалистических работ, трудов Маркса и Энгельса, популярных книг и учебных пособий по марксизму составляет увлекательную главу в истории международного рабочего движения. В центре активной деятельности по популяризации и распространению «марксистского социализма», как часто его тогда называли, находятся прежде всего издательства, связанные с партийными организациями. Причем было бы ошибочно считать такого типа деятельность прерогативой немецкой социал-демократии. Конечно, партия Бебеля была в этой области чрезвычайна активна и выступала застрельщицей. Как в «Международной библиотеке» издателя Дица, так и в самой скромной «Социал-демократической библиотеке», которую в отличие от первой выпускали деятели, находившиеся в изгнании, содержатся все марксистские работы, обошедшие мир. Кроме трудов Маркса и Энгельса, здесь фигурируют главным образом работы их признанных учеников: Каутского, Бебеля, Либкнехта, Лафарга, Эвелинга, Дицгена [85].

В отличие от Германии, где в 1897 году СДПГ стала совладелицей издательства Дица, а после 1906 года полностью владела им, в других странах отношения между партиями и издателями оказываются более сложными. Независимые издатели, ревниво охраняя свою самостоятельность, охотно издают социалистические работы; некоторые из них, используя возникшие на рубеже двух веков бум в области общественных наук и интерес к социализму, публикуют такие книги в расчете на верный успех; наконец, политические эмигранты, в особенности русские, основывают ряд мелких издательств, деятельность которых интенсивна, но кратковременна.

Брюссельское партийное издательство «Эглантин», кроме работ Вандервельде и де Брукера, публикует перевод «Манифеста Коммунистической партии», работы Каутского и Отто Бауэра [86]. Независимое лондонское издательство «Зонненшайн» указывает в каталоге (середина 90-х годов) среди прочих публикаций брошюру Эвелинга «Маркс для студентов», «Капитал» Маркса, «Утопический и научный социализм» Энгельса, «Фердинанд Лассаль» Бернштейна, отдельные работы Лафарга, Гайндмана и очень многие – Бакса [87]. Парижское издательство Жиара и Бриера, кроме «Социалистического движения» и «Социального становления», выпускает в свет «Международную социалистическую библиотеку» под редакцией Альфреда Бонне, состоявшую в 1914 году из следующих книг: «История тред-юнионизма» Веббов, «Аграрный вопрос» Каутского, «Капитал» Маркса, «Аграрная политика социалистической партии» Каутского, «Аграрный вопрос при социализме» Оже-Лерибе, «Анти-Дюринг» Энгельса, «Социалистические принципы» Девиля, «Нищета философии» Маркса, «Социализм в Бельгии» Дестре и Вандервельде, «Социализм и философия» Лабриолы, «Революция и контрреволюция в Германии» Маркса, «Социализм и сельское хозяйство» Гатти, «Речи» и «Капитал и труд» Лассаля, «Очерки материалистического понимания истории» Лабриолы, «К критике политической экономии» Маркса, «Очерк о собственности» Тарбуриша, «Прудон и собственность» Берто [88].

В Италии наряду с предприятием издателя и администратора Социалистической партии Луиджи Монджини появляется целый ряд издательств, занимающихся «распространением культуры по дешевке» [89].

Среди множества изданий русских марксистов стоит упомянуть «Библиотеку современного социализма», основанную в 1883 году в Женеве группой Плеханова в составе Аксельрода, Дейча и Засулич, а также петербургское издательство Ольги Александровны Поповой, жены капитана в отставке, которая в условиях тупой цензуры, запрещающей Карлейля, но пропускающей Маркса, кроме периодического издания «Нового слова», опубликовала новый перевод «Капитала», «Мировой рынок и сельскохозяйственный кризис» Парвуса и «Теория и практика английского тред-юнионизма» Веббов в переводе В.И. Ленина [90].

Явление это, будучи само по себе одной из форм рабочего движения, носило значительно более широкий характер, и, по-видимому, не было страны, в которой не осуществлялась бы издательская деятельность, сознательно направленная на распространение социализма и марксизма.

В 90-х годах Австралийская федерация труда создает серию произведений социалистической литературы, в которой «Маркс и Беллами были Библией и Шекспиром для новобранцев» [91]. В Японии «Пресса гражданина» за один-единственный год своего существования, кроме издания «Манифеста Коммунистической партии» и «Женщины и социализма», способствовала в рамках торгового соглашения распространению марксистской литературы на английском языке, по большей части получаемой от чикагского издателя Керра [92]. В Китае Лян Цичао в 1901 году собрал среди некоторых китайских торговцев в Японии средства для создания «Книжной лавки по распространению знаний», которая стала публиковать переводы японских текстов по социализму и марксизму (187 переводов за один только 1904 год) [93].

В Соединенных Штатах нью-йоркская компания «Интернэшнл лайбрери паблишинг» включила в свои каталог начала века серию «Лучшая социалистическая литература», состоящую из 22 названий, из которых четыре работы были Маркса («Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», «Восточный вопрос», «Наемный труд и капитал», «Гражданская война во Франции») и шесть – авторов-марксистов или считаемых таковыми (Довиль, Лафарг, Гайндман, Ферри), остальные – Лассаля, Лиссагаре, Блэчфорда, Сю, Якоби, Веббов, Тома Манна [94].

Особое место занимает чикагское издательство Чарлза Г. Керра, сыгравшее огромную роль в распространении марксизма в Соединенных Штатах и во всей зоне воздействия американской культуры. В 1920 году сенат штата Нью-Йорк (в период разгара реакционных вылазок) получал доклад полиции о «революционном радикализме», где это издательство характеризовалось как самое крупное социалистическое издательство Америки и, «возможно, самое крупное социалистическое издательство в мире» [95]. Сын преподавателя греческого языка в университете штата Висконсин Чарлз Г. Керр основал небольшое издательство еще в 1886 году, но приступил к выпуску социалистической литературы только в конце века. Если бы все социалистические издатели оставили после себя столько же свидетельств их работы, сколько Керр, мы сейчас могли бы иметь намного более полное представление о публицистике такого рода. Издавая «Интернэшл соушелист ревью» – журнал, в котором публиковались статьи крупнейших европейских марксистов, и поддерживая прочные связи с принадлежащими к американским социалистам «разгребателями грязи», он, кроме выпуска многочисленных брошюр, иллюстрирующих работу издательства, регулярно помещал в каждом номере журнала информацию об издательских делах [96]. В целом информация дает картину многообразной и проводимой с большим увлечением работы. Это был кооператив, опиравшийся на большинство марксистской интеллигенции из американской Социалистической партии, с широчайшей географической сферой влияния от Канады до Австралии и всей Восточной Азии, с каталогом, включавшим в себя сотни книг и брошюр, содержание которых охватывало практически весь социализм и марксизм эпохи II Интернационала [97].

«Американский социологический журнал», выпускаемый Чикагским университетом с 1895 года, когда там еще ощущались влияние Веблена и живой интерес к общественным наукам, серьезно относился к изданиям Керра. Один из редакторов журнала, Гендерсон, в рецензии 1905 года на перевод работы Энгельса «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» писал:

«Интересно отметить, что дискуссия по вопросам философии истории публикуется в Чикаго как пропагандистский материал для рабочих. Было бы полезно проследить за продажей этого материала и оценить его влияние» [98].

Продажа шла хорошо, и через год А. Смолл уже мог говорить о «просветительской кампании, проводимой социалистами-марксистами» [99].

Именно Керр опубликовал первый английский перевод всех трех томов «Капитала» [100], а Л. Буден – самое серьезное изложение идей Маркса [101]. Керром же издавались работы Антонио Лабриолы, Либкехта, Лафарга, Каутского [102]; кроме того, у него выходили все брошюры для социалистической пропаганды таких авторов, как Блисс, Вэйл, Симоне. Вообще вся издательская деятельность Керра во времена II Интернационала является самой богатой и противоречивой [103].

Тема переводов вводит нас в еще один не освещенный в истории марксизма раздел: в мир интеллектуалов крупной, средней и малой величины, посвятивших значительную часть своей жизни изучению и переводу работ Маркса и Энгельса. Мир этот богат и разнообразен. Отчасти сюда входят некоторые руководители международного рабочего движения, считавшие необходимым дать социалистам своих стран возможность читать «основоположников марксизма» в первоисточниках. Зачастую они извлекают небольшую материальную выгоду из знания иностранных языков, а при издании своих журналов и газет, что бывало нередко, экономят на переводах. Именно о них можно сказать с уверенностью, что они прочли классиков в первоисточниках, хотя и не всегда почерпнутого там хватало надолго. Это люди, подобные Турати, Юсто, Брантингу, Иглесиасу, Де Леону. Однако большая часть переводчиков принадлежит к другой категории. Часто это деятели второго плана, вроде Мартиньетти (имевшего трогательную переписку с Энгельсом) [104]. При скромных материальных возможностях, далекие от ученого мира и от практического руководства социалистическим движением, они отдают в распоряжение последнего все свои знания и все свое свободное время. Таковы Эрнст Унтерман, сделавший для Керра перевод «Капитала» на английский язык и получавший жалованье от сына философа Дицгена, подарившего Керру право на издание перевода [105]; Аксель Даниэльсон, Флоренс Келли-Вишневецкая, Роберт Райвс Ла Монт. Это, наконец, многочисленные изгнанники и эмигранты Балканского региона и Российской империи, которые переводят отдельные статьи и небольшие работы Маркса или Энгельса и отправляют переводы на родину в посылке с двойным дном [106].

Рынок этих издателей, во всяком случае некоторых из них, был очень широк и (подобно рынку современных партийных издательств) весьма надежен. Мы располагаем данными о периодической печати, которые могут дать представление о размерах этого рынка. В 1913 году «Интернэшнл соушелист ревью» продавался в США в количестве 42 тыс. экземпляров, а общий тираж социалистических периодических изданий превышал два миллиона экземпляров [107]. В Германии 1912 года, где 34,7% избирателей были подписчиками партийной печати, одна только «Форвертс» имела 165 тыс. подписчиков, а «Нойе цайт» в том же 1912 году – 10.300 [108].

Эти книги, журналы и статьи читались интеллигенцией, партийными работниками, в общем, всеми «причастными к делу», но читались ли они рабочими? Некоторые исследования проливают свет и на этот вопрос. Так, «Нойе цайт» периодически публиковала примерные сведения о читаемой немецкими рабочими литературе. Ганс-Йозеф Штайнберг, истолковав цифры, приводимые в «Нойе цайт», дал представление об очень богатом культурном мире рабочих социал-демократов [109]. Почти во всех обследованных в середине 90-х годов библиотеках имелось значительное количество марксистских работ. Безусловно, самой читаемой книгой была «Женщина и социализм» Бебеля; читались также книги Каутского и Либкнехта, но предпочтение после Бебеля отдавалось работам, так или иначе связанным с дарвинизмом, например «Теории Дарвина» Эдуарда Эвелинга, которая, между прочим, в качестве первого тома открывала «Международную библиотеку» Дица. «Классиков марксизма» почти не было, только отдельные экземпляры «Капитала» Маркса и «Анти-Дюринга» Энгельса. Показателен также сдвиг в интересах читателей: в 1891 году научная литература (в следующем порядке: общественные науки, естественные науки, история, философия) составляла 44,6% выдаваемых книг; затем (группировка оставляет желать лучшего) – «развлекательная литература».

Статистика 1910 года дает интересные сведения по цитадели итальянского реформизма – Милану. Общее число взятых книг составляло 264.180; их подавляющее большинство бралось в свободное от работы время. В библиотеках читалось только небольшое количество книг (56.795). Среди читателей большинство рабочие (44,7%) и студенты (32%), но общее число читателей (201.799) показывает, что после первого посещения мало кто отваживался на второе. Среди книг (их группировка оставляет желать лучшего) «развлекательная литература» (от Де Амичиса до Золя, от Толстого до Сю, от Гюго до Горького, Ибсена и т.д.) – 48,7% – была впереди научной (Чиккотти, Ломброзо, Лория, Мантегацца, Серджи и т.д.), а последняя – 28,7% – намного опережала «классиков» (5,5%) [110]. О Марксе и Энгельсе никакого упоминания.

При всей неопределенности общего фона читаемой литературы некоторые данные все же позволяют нам взглянуть более оптимистично на распространение марксистских изданий. Здесь мы находим ряд бестселлеров марксизма, которым в большой степени обязано распространение этого учения. На первом месте стоит книга Бебеля «Женщина и социализм», выдержавшая в период с 1879 (год ее первой публикации) по 1913 год 53 издания, переведенная, по неполным данным Шреплера, на 11 языков и, что более показательно, имевшая еще до 1918 года пять изданий на английском языке, восемь – на русском, два – на голландском и т.д. [111] Из работ Каутского особой известностью пользовались «Экономическое учение Карла Маркса» (25 изданий и перевод на 11 языков до 1913 года), «Эрфуртская программа» (около 20 полных и сокращенных изданий до 1914 года) [112]. Работа Лафарга «Эволюция собственности» имела семь изданий на английском языке, а книга «Право на лень» переиздавалась неоднократно на итальянском, английском и немецком языках [113]. При необходимости картину широкого и интенсивного распространения марксистских работ могут подтвердить изданные в эпоху II Интернационала многочисленные и полезные библиографические справочники по марксизму.

До сих пор мы говорили о чрезвычайной распространенности марксизма прежде всего в связи с широким знакомством читателей с работами Маркса и Энгельса. Теперь нужно ответить на следующий вопрос: какого Маркса и какого Энгельса? Вопрос вполне законный. «Marx-Engels-Gesamtausgabe», много лет уже подготавливаемое в Москве и Берлине, будет снабжено библиографическим аппаратом, который, вероятно, поможет нам ответить на него, а подготовительные работы к этому критическому изданию, видимо, составят очередной крупный вклад в ту главу истории современной культуры, которая, по сути дела, является историей успеха работ Маркса и Энгельса. Но сейчас для нас, располагающих тщательно подготовленными изданиями и знакомых почти со всеми работами Маркса и Энгельса, трудно представить себе тот период развития марксизма, когда в силу разнообразных и сложных превратностей жизни судьба этих работ представлялась весьма спорной. Прежде всего они были как бы расчленены и приспособлены к требованиям времени. Ведь даже сами их авторы создали не какую-то ограниченную определенным литературным наследством «систему», а, скорее, то, что многие современники сочли правильным определить как «комплекс доктрин». И выражение это принадлежит не только Лабриоле.

Остановимся на «Капитале». В рабочем движении его второй и третий тома не имели успеха, равного успеху первого. В работах Розы Люксембург есть одно место, где очень четко отражены условия существования рабочего движения, обусловившие выделение именно первого тома. И дело было не только во времени издания:

«С научной точки зрения третий том „Капитала“, несомненно, следует рассматривать лишь как дополнение к Марксовой критике капитализма. Без третьего тома невозможно понять преобладания частного закона о норме прибыли, разделения прибавочной стоимости на прибыль, процент и ренту, действия закона стоимости в рамках конкуренции. Но, и это главное, все перечисленные проблемы, как бы важны они ни были с теоретической точки зрения, не представляют интереса с точки зрения классовой борьбы. Поэтому серьезной теоретической проблемой являлось возникновение прибавочной стоимости, то есть научное объяснение эксплуатации, наряду с тенденцией к обобществлению процесса производства, то есть научное объяснение объективных основ социалистических преобразований.

Решение этих проблем содержится уже в первом томе, в котором делается вывод об „экспроприации экспроприаторов“ как о неизбежном конечном результате производства прибавочной стоимости и возрастающей концентрации капитала. Этим в самых общих чертах насущные теоретические запросы рабочего движения были удовлетворены. Как прибавочная стоимость делится среди отдельных групп эксплуататоров и какие поправки в это разделение вносит промышленная конкуренция – это уже не представляло непосредственного интереса для классовой борьбы пролетариата. Именно поэтому третий том „Капитала“ остался в целом для социализма непрочитанной главой» [114].

Поскольку вся длительная фаза формирования социалистических партий и начало утверждения марксизма в рабочем движении совпадают с периодом от появления первого тома «Капитала» до издания Энгельсом второго тома в 1885 году, все рефераты и популярные изложения «Капитала» относятся, по существу, к его первому тому. Некоторые части первого тома по причине их более тесной связи с потребностями политической борьбы рабочего движения выделялись потом особо. В середине 80-х годов, например, обоснование антиколониальной идеологии в немецкой социал-демократии опиралось на 24-ю и 25-ю главы, посвященные «так называемому первоначальному накоплению» и «современной теории колонизации», причем была тенденция видеть в них историю капитализма и придавать им самое широкое самостоятельное значение [115]. Это было «историческое» истолкование учения Маркса (многие называли «Капитал» «историей капитала», а его «исторические» главы имели зачастую самостоятельное хождение), несшее в себе, с одной стороны, изрядный антисциентистский заряд, а с другой, изолировавшее один-единственный аспект «Капитала» и открывавшее тем самым путь к детерминистическому истолкованию.

Но для того чтобы интерпретировать «Капитал», прежде всего его требовалось прочесть. На этот счет все источники неизменно информируют нас, что прочли его немногие. Нетрудно угадать, каков был бы результат обследования, которое Альфонсо де Пьетри Тонелли собирался провести среди итальянских социалистов с целью выяснить, кто из них знает Маркса. По мнению Михельса, большинство при чтении «довольствовалось беглым, спорадическим, почти случайным восприятием» [116]. Вероятно, несколько труднее предсказать результат подобного обследования в международном плане. Правда, исторических свидетельств на этот счет немало.

Фридрих Штампфер, впервые познакомившийся с марксизмом через популяризацию «Капитала» Каутским, взяв однажды в рабочей библиотеке эту работу Маркса, обнаружил, что первые 20 страниц в нем были зачитаны, а остальные оставались неразрезанными [117].

В Америке лидер Социалистической партии Юджин В. Дебс признавал, что Каутского он читал охотно, а Маркс оставлял его равнодушным [118]. Уильям Моррис, о знании которым трудов Маркса мнения расходятся, заявил как-то, что назвался марксистом для пущей важности, а по поводу чтения «Капитала» сказал:

«Я старался… изучать экономический аспект социализма, брался и за Маркса, но должен сознаться, что, оценив полностью историческую часть „Капитала“, устрашился путаницы в мозгах при чтении чисто экономической части этого великого труда» [119].

Видимо, по крайней мере относительно кадров среднего уровня в рабочем движении, а также руководителей, далеких от опыта немецкой социал-демократии, следует дать отрицательный ответ на полемический вопрос Антонио Лабриолы:

«Труды Маркса и Энгельса… были ли они когда-либо прочтены полностью кем-нибудь из тех, кто не находился в числе ближайших друзей и адептов и, следовательно, прямых продолжателей и истолкователей этих авторов?»

Лабриола поставил также вопрос о единстве трудов Маркса и Энгельса:

«Стали ли все эти труды предметом комментариев и разъяснений со стороны людей, находящихся вне сферы, сложившейся вокруг немецкой социал-демократической традиции? В этой прикладной и разъяснительной работе долгие годы первенствовала прежде всего „Нойе цайт“, неизменный кладезь партийных теорий» [120].

С другой стороны, определение «Капитала» как библии, катехизиса рабочего движения должно было иметь какую-то реальную основу. Дело тут в том, что «успех» и «освоение» относились не столько к трудам Маркса как к таковым, не столько к его «математическим и силлогическим абстракциям», сколько к их переводу на «общедоступный язык». Мадридский исследователь социализма Адольфо Посадас, который не был марксистом, четко ставил эту проблему и пытался дать на нее ответ:

«При постановке проблемы я исхожу из огромной популярности трудов Маркса с учетом следующего:

1) что их не знают в полном объеме;

2) что известную часть этих трудов мы знаем с недавних пор;

3) что эта часть не очень ясна и читается и понимается с немалым трудом;

4) что она не обладает литературной привлекательностью;

5) что она была и продолжает быть предметом такого большого числа интерпретаций, что сейчас уже трудно сказать, что же такое в действительности „Капитал“, и так же трудно научно объяснить заключающиеся в учении Маркса теории: исторический материализм, классовую борьбу, прибавочную стоимость и т.д.

История не знает другой такой книги, которая обладала бы столь великой и всеобщей популярностью, как „Капитал“ Маркса. Достаточно поговорить с нашими рабочими, чтобы убедиться в этом. Ясное дело, они его не читали. Как бы сумели они прочесть труд такого объема и такой сложности? Но они знают о нем, они в курсе дела, аргументы, приводимые ими в ходе дискуссии, отражают с той или иной степенью верности учение „Капитала“» [121].

На такого рода вопрос затрагивающий в общем тему популяризации марксизма, можно дать (после предложенных на предыдущих страницах) еще один ответ, коснувшись последнего аспекта проблемы путей распространения марксистского учения (учебные пособия, изложения, явные популяризации). По правде говоря, представляется почти необъяснимым то, что сейчас ничего не известно о необычайно большой массе энциклопедических учебников, в которых давались объяснение, толкование и даже критика марксизма и которые были опубликованы в период между 70-ми годами и первой мировой войной. Единственные издания, о которых в историографии по социализму и марксизму эпохи II Интернационале сохранилось какое-то упоминание (кроме изложений «Капитала»), могут быть пересчитаны по пальцам: Шеффле, де Лавелей, Хантер, Уоллинг, Компер-Морель. На самом же деле имели хождение сотни печатных работ, которым, кстати, «Нойе цайт» почти регулярно посвящала серьезные рецензии: работы немцев Винтерера и Катрайна, «Словарь» Гуго и Штегмана, в котором содержится биография Маркса, написанная с любовью к нему; французов Вето, Вурдо, Нодье, англичан Рэ и Кауфмана; многих американских популяризаторов – Эли, Блисса, Спарго Скелтона, Кросса; голландца Квака [122].

Тот, кто принял бы предложение Хобсбома, изложенное в его работе о викторианских критиках «доктора Маркса», неизбежно столкнулся бы с необъятной массой популяризаторских книг, посвященных главным образом изложению марксизма [123]. В самых общих чертах они могут быть сгруппированы в четыре основные категории. Первая и наиболее известная содержит изложения, комментарии и пересказы, явно связанные с «Капиталом» и написанные по большей части марксистами (среди, пожалуй, менее известных работ – «Марксистское экономическое учение» Эрнста Унтермана) [124], а также популяризации (в основном марксистские) отдельных аспектов учения. Ко второй можно было бы отнести все крупные обобщающие исторические работы, освещающие социализм главным образом с точки зрения развития рабочего движения. Третья содержит очерки по социализму – прежде всего по марксизму как его главнейшему и наиболее последовательному выражению, – имеющие критическое направление и академический уклон. Их цель – опровергнуть теорию стоимости, или «экономический детерминизм» (сюда с определенными оговорками можно отнести католических критиков вроде Катрайна). К четвертой относятся все многочисленные популярные учебники «журналистского» типа, как, например, «Социализм среднего человека», «Облегченный социализм», «Социализм здравого смысла». Этот перечень можно было бы продолжить, назвав популярные издания иного типа, тоже пользовавшиеся необычайным успехом, вроде изображений классовой борьбы в художественной литературе (Джек Лондон, Эптон Синклер) [125] или художественных утопий (Беллами) [126]. Нелегко восстановить теперь «родословную» учебников по социализму и марксизму, но, вероятно, они имели тройственный характер: непосредственная политическая антисоциалистическая направленность, как в случае с Шеффле и Катрайном; «научная» критика, вроде критики англичан и представителей катедер-социализма; чисто информативные цели.

Необходимость в учебной литературе весьма явно ощущалась и руководителями социалистического движения, в более общем плане теми, кто сочетал распространение марксизма с политической деятельностью. Неоднократно упомянутая нами Флоренс Келли, хотя и резко выступала против «первой популяризации экономического учения Маркса, написанной социалистом Лоуренсом Гронлундом», то есть против «Кооперативного сообщества», произведения «неудачного и стремящегося любой ценой к популярности», кончила тем, что предложила Энгельсу заняться именно учебной популяризацией.

«Меня постоянно смущает, – писала она, – отсутствие социалистической литературы на английском языке, и теперь, когда можно достать „Капитал“ и „Положение рабочего класса в Англии“, нужны другие, менее крупные научные работы, вроде „Развитие социализма от утопии к науке“, „Происхождение семьи, частной собственности и государства“ и др., не в виде популярных брошюр для массовой пропаганды или объемистых томов, для понимания которых нужна специальная подготовка, а компактных и доступных книжечек для молодежи с общим образованием, без научной подготовки в сфере экономики».

Некоторое время спустя, когда Энгельс убедил Флоренс Келли писать такого рода книги, она составила брошюру на основе «Капитала», но рекомендовала читателям пополнять их социалистическое образование с помощью книги Гронлунда (естественно, наряду с уже упомянутыми работами Энгельса и Маркса, с «Древним обществом» Моргана и книгой Бебеля «Женщина и социализм») [127].

Рабочим движением, особенно в Америке, издавалось довольно много учебников, но все же большая их часть поступала из противоположного лагеря. Географическим и хронологическим регионом их происхождения были и основном Франция и Германия, первая еще не оправилась после шока Парижской коммуны, вторая была озабочена бурным ростом социализма. Это авторы типа Шеффле и де Лапелея, публицистика представителей «катедер-социализма».

Однако после 1890 года имеет место подлинным сдвиг, и популярные издания публикуются сотнями; появляются все более богатая библиография и более разработанные изложения теорий Маркса и Энгельса. В эти годы при большем росте интереса к общественным наукам марксизм проникает в университеты. Курсы о социализме и социал-демократии читаются Торстейном Вебленом в Чикаго, Бертраном Расселом – в Лондонской школе экономики и политических наук, Вагнером – в Берлине, Дюркгеймом – в Париже. Крупнейшие специалисты по общественным наукам, от Зомбарта до Парето, авторитетные международные социологические журналы отводят много места марксизму и социализму. Учебники и популяризации являются слабым, но четким отражением этого интереса, зачастую сопровождающегося резким неприятием социализма. В начале века этот поток литературы превращается в настоящее море.

Теория стоимости и исторический материализм пользуются особым вниманием, их оспаривают, объясняют, истолковывают в невероятном количестве версий. Исторический материализм справедливо пересматривает роль личности в истории, но якобы рискует упустить из виду этическое измерение бытия. Он правильно интерпретирует прошлое, но будто бы несостоятелен для настоящего и антинаучен в своей попытке предсказать будущее. Теория стоимости в большинстве случаев подвергается критике не по существу. В общем, марксизм, как правило, преподносится по схеме триады: исторический материализм – теория стоимости – классовая борьба, однако эти понятия все больше изолируются друг от друга; а научные социалисты предлагают представления о политике, экономической теории и истолковании истории считать тремя отдельными сферами.

«Марксистское учение, – читаем мы у Хьюэна, – содержит теорию истории и систему чистой экономики, выводы и той и другой распространяются на современное положение общества. Обе могут существовать или отмирать отдельно друг от друга, не имея между собой ничего общего, за исключением того, что обе разработаны Марксом» [128].

На волне широкой международной дискуссии о материалистической концепции истории (благодаря чему Антонио Лабриола получил международную известность), затронувшей академические круги, которых нельзя было заподозрить в социализме, исторический материализм в конце концов оказался просто научным вкладом Маркса в современную культуру, а сам исторический материализм становился социалистическим учением только тогда, когда кое-кто, не обращаясь к науке, распространял этот материализм на современное общество, претендуя на объяснение последнего. Подобным же образом теория стоимости, будучи изолированной, выглядела просто арифметической формулой в рамках «системы чистой экономики», где, как справедливо заметил Лучо Коллетти, происходит «глубокая фальсификация понятия „экономика“» [129]

Подчас, однако, самые враждебные авторы не скупятся на серьезные признания: марксизм подвел научную базу под социалистические требования, преодолел вплоть до полного искоренения все формы утопического социализма. А главное, Маркс создал массовое движение, сумел привлечь к своим теориям миллионы людей. В 1907 году Роберт Хантер со своей наивной арифметикой всеобщего социализма насчитал 7.434.616 поданных за социалистов голосов [130].

По мнению Т. Эдвина Брауна, круг замкнулся: принципы 1789 года и философия Гегеля породили силу, позволившую Марксу, этому «Меланхтону социальной реформы», избавить подобно Моисею свой народ от капиталистического рабства и направить его к Ханаанской земле социализма:

«Философ достиг своей цели. Абстрактные принципы, непонятные для большинства людей, просочились во все ячейки общества, а гнев нужды перевел их на общедоступный и грозный язык, сделав их боевым кличем темных и отчаявшихся. Чикагская домохозяйка протянула руку йенскому философу» [131].

Таким образом, накануне первой мировой войны с марксизмом были знакомы чикагские домохозяйки, группы китайских интеллигентов, студенты разных стран, а главное миллионы рабочих во всем мире. Они не читали Маркса, но дискутировали, прибегая к аргументам, которые вытекают из его работ. Они не были знакомы с «Капиталом», но знали, что их судьба в конечном счете находится в их собственных руках; они достигли с помощью партии и марксизма более высоких ступеней знания, даже если это и был марксизм обедненный, схематизированный, превращенный в предмет уличных споров.

Итак, мы возвратились к первоначальной апории: экспансия и обеднение, распространение и схематизация, расширение и систематизация. Но это противоречие самой истории, и оно неразрешимо. Фактом остается то, что в эпоху II Интернационала марксизм открыл новую своеобразную главу в истории идей и социальной борьбы. Ее дальнейшее развитие не совпало со схемами и предсказаниями тогдашних марксистов, но именно тот период развития вширь марксизма и рабочего движения, по выражению Ленина, впервые сделал возможной попытку встать на путь революции и пройти его до конца.

Литература

1 В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 23, с. 2 – 3.

2 В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 38, с. 302, 303.

3 В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, с. 324.

4 В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, с. 323, 324.