— Эй, а ты мне нравишься! Схватываешь на лету!

— Коляска, да я вообще талантливый. Он хихикнул.

— В общем, ты верно гребешь. Я не могу восстановить Одно Дерево, как полагал раньше. Но я обнаружил одного из его потомков: сенсимилья, мистическая праматерь марихуаны. Она вполне доступна, а ее действие обладает многими лечебными свойствами.

— Лечебным-прелечебным… — ехидно протянул я.

— Заткнись, придурок, — бросила Тина. — Я хочу послушать, что выяснил Свами.

— Такты вступаешь? — спросил ее Свами.

— Во что?

— В мой маленький клуб. Одному мне столько работы не потянуть. Каждый, кто поможет мне в реинкарнации предка травы, пожнет плоды.

— Отличную ты, наверное, куришь дрянь, — сказал я.

— Смешно, — сказал Свами со смущенной улыбкой.

Он мне нравился, потому что терпел мое ехидство. Люди частенько начинают огрызаться. Лично мне1 это говорит лишь о том, что их эго под угрозой. Свами же умел держать себя в руках, и за это я его уважал.

— Подумайте сами, — продолжил он. Человек выращивает и курит травку почти с того момента, как научился добывать огонь. Так что она эволюционировала вместе с человеческим мозгом, в симбиозе. Когда сознание у людей развилось сильнее, они стали меньше нуждаться в допинге, поэтому марихуана частично попала под запрет. И духовности в нас сразу поубавилось.

— Ну-ну.

— Нынешняя травка — слабенькая, кайфа от нее маловато. А вот сенсимилья вернет человеку самосознание, прямую связь с изначальным духом, который в него вдохнули в саду Эдема. Я не настаиваю, чтобы вы восприняли все это сразу. Но если хотите помочь — милости просим!

— Я подумаю… Так что там с объектом Тины?

— Все ясно, как день, — проговорил Свами и выдержал паузу для пущего эффекта. — Это проверочный сигнал.

— Что значит «проверочный сигнал»?

— Что-то типа выбраковки. Один способ заниматься наукой — это когда ты знаешь результат, которого хочешь добиться, и тщательно выстраиваешь эксперимент, чтобы получить этот результат. Но иногда эта так называемая методическая чистота эксперимента недостижима. В нашем случае мы не знаем, каков будет конечный результат исследований, поэтому не можем себе позволить игнорировать какие-то данные только из-за того, что они получены недостаточно скрупулезно. А руководство компании должно быть уверено, что «Гения» распознает те объекты, которые нужно, и что мы докладываем о них так, как нужно. Вот они и вводят в необработанные данные искусственный объект. Для проверки. А по-настоящему строго нашу работу проверяют потребители.

— Проверочный сигнал, — с сомнением протянула Тина. — То есть, ты хочешь сказать, они проверяют меня!

— Ну, в каком-то смысле… да.

Наконец хоть кто-то сказал об этом четырехруком объекте что-то толковое. Раз это не совпадение, попавшее слишком точно в цель, значит, кто-то должен был сделать это намеренно. Однако до этого момента я не мог понять — зачем. Теперь ясно: это что-то вроде этической проверки.

— И что мне теперь делать? — спросила Тина. — В смысле, продвигать его дальше или удалить?

— На твоем месте я бы не стал заморачиваться по этому поводу.

— И все-таки — как правильно?

— Не твоя проблема. Твоя задача — выявлять лучшие объекты, созданные «Генией». Критически относиться к твоему выбору должен кто-то другой. Старый научный метод был уж чересчур критичен. К рубежу тысячелетий этот негативизм по имени «критическое мышление» чуть не загубил науку, раскармливая лоснящихся книжных червей и предоставляя творчеству подыхать с голоду.

— Ну, не знаю… Сделаю что-нибудь не то — и прощай перспектива новой должности.

— Какая еще перспектива? Если бы она была, разве с тобой обращались бы, как с винтиком в механизме? Позвольте мне процитировать Невилла Ливингстона, также известного как Банки Уэйлер. Он сказал: «Мы не организации, мы организмы». Все корпоративные служащие — элементы системы, а система не заботится о своих элементах. Незаменимых нет.

— О да, — пробормотал я. — Как же я мог забыть… Ну все, пока!

— Нет, я серьезно. Если с тобой обращаются как с частью организации, то не заботятся о тебе самом. Если же с тобой обращаются как с организмом — тогда другое дело.

— Похоже на правду, — сказала Тина, улыбнувшись мне. Свами просиял.

— Конечно, это правда. Если не верите мне — сходите взгляните на наш совет директоров.

— Ладно, ладно, — сказал я, поворачиваясь, чтобы уйти, и складывая руки на манер молящегося Ганди. — Увидимся, Свами.

— Одно Дерево, — отозвался тот и, помахав мне рукой, откатился к своему столу.

— Спасибо тебе, — кивнула ему Тина и последовала за мной, шепнув: — Господи Боже, пошли уже отсюда.

* * *

Если проверить хотели Тину, то почему этот объект походил именно на меня? Может, изначально он был предназначен для моей проверки? А продвижение Тины по службе, как оно со всем этим связано? Свами направил нас по верному руслу, но знали мы по-прежнему немного. И все же, черт возьми, я собирался докопаться до сути.

В словах Свами промелькнула еще одна дельная мысль, и, вернувшись к своему столу, я решил взглянуть на совет директоров нашей компании. Собственно говоря, его не существовало. Акционеры проголосовали за то, чтобы заменить его компьютером.

Смысл заключался в том, что современная деловая среда, включающая в себя местную политику, местные и федеральные законы, контроль разнообразных агентств, огромные инвестиционные издержки, высокую степень риска, кошмары страхования и много чего еще, — слишком сложный лабиринт. Человек не в состоянии преодолевать его достаточно быстро, чтобы получать прибыль. Высокоадаптивная компьютерная программа, которая отслеживает мириады вариантов создает и моделирует стратегии, сделала нашу компанию в четыре раза более доходной, чем у ближайших конкурентов. Владельцы загружали в нее широкие бизнес-цели и предоставляли машине самой высчитывать, каким образом их достичь. Именно так, например, появилась существующая плановая система. Виртуальный совет директоров вычислил, что наилучший способ увеличить прибыль — сосредоточиться на конкретных показателях, как продуктивность работников, измеряемая количеством отобранных объектов в месяц. И не имело значения, что мы никак не можем повлиять на создание этих объектов — просто это позволяло держать руку на пульсе.

Существовала команда управленцев, которые реализовывали на практике решения машины. И здесь свободы действий у них было предостаточно, но если компания нуждалась в сокращении штатов, то увольняли эту команду, а не компьютер. Учитывая все это, слова Свами о том, что с нами обращаются, как с деталями машины, не были лишены смысла.

Это был один из тех редких случаев, когда я вошел в кабинет моего босса и задал ему прямой вопрос. Дейв Дил был симпатичным парнем, темноволосым, с седеющими висками. Низкий командный голос. Тот типаж, который безотказно действует на клиентов, но вовсе не обязательно — на подчиненных. Он был широк в плечах и мускулист, но прихрамывал после какой-то футбольной травмы — как будто он заслонил ворота своей задницей, и мяч оттуда так и не вытащили.

— В конечном счете, — сказал Дейв, когда я спросил его насчет совета директоров, — наша компания — это просто очередной вкус мяты.

— Что-то я не понял.

Он улыбнулся собственной шутке. Некоторым людям это нравится: они веселятся сами, и если, кроме них, не веселится никто, их это радует еще больше.

— В смысле, тот вкус мяты, который делает деньги. Конечно, мы их не печатаем, это всего лишь цифры. Но мы — не что иное, как очередной аппарат по изготовлению денег. В общем, очередной вкус мяты. Ясно?

— Да, Дейв, теперь все ясно. А ты от этого не чувствуешь себя винтиком?

— Ну и что с того? Деньги мне платят точно так же, как тебе и всем остальным. Иногда я чувствую гордость за то, чего нам удалось добиться. — Он пожал плечами. — Это всего лишь работа. Потом я иду домой, к своей семье, меня облепляют детишки — и для них я очень важный человек. Ты когда-нибудь возил ребенка в Диснейленд?

Я покачал головой. Вообще-то я сам был одним из таких детишек, которых возят в Диснейленд, когда меня окончательно списали со счетов как тяжелый случай. Это было отвратительно. Все эти фантастические, ненастоящие штуковины, на которые можно смотреть, но нельзя потрогать… Грандиозный памятник воображению — но чьему? Кто решил, что счастье — это каникулы в компании с оравой семилетних калек? Во всяком случае, не я.

— Да, совсем забыл: ты ведь не женат, — сказал он. — А на работе, к сожалению, с любовью напряженка.

— Это точно.

Я вышел из его кабинета, пытаясь отыскать дорогу назад, в Реал-ленд.

* * *

Я сделал первый шаг к примирению, спросив у Тины по мейлу, что она собирается делать с четырехруким проверочным сигналом. Ее ответ был краток и в целом сводился к тому, что это не мое собачье дело. Я ответил одним словом — «паршивка», на что она откликнулась игривым смайликом. Я собирался было послать в ответ что-то подобное, но передумал. Тина уже не была такой замкнутой, как в момент нашего знакомства. Не думаю, что до операции она стала бы посылать подобные письма.

Было в этой новоявленной самоуверенности что-то привлекательное. Если она решила задать жару этому миру, заставить его заплатить за то, как с ней обращались, я хотел это видеть. Нам не обязательно становиться любовниками, но и врагами тоже не обязательно. Возможно, Тина считала так же, потому что через пару дней, не получив от меня ответа, написала сама.

В своем письме она приглашала меня пообедать вместе и сходить в кино. Я взял с нее обещание не хлопать больше дверью, а она отозвалась в том духе, что сохраняет за собой это право, если я назову ее паршивкой или коровой… Так вот мило мы с ней и перешучивались. Ничего похожего на припоминание старых обид…

Обед был нормальный, фильм — тошнотворный, а потом она сказала:

— Не пойми меня превратно, но ты, случайно, не хочешь заняться любовью?

Я рассмеялся. Я был очень даже не против. Теперь, когда шея у Тины совсем зажила, выглядела она сногсшибательно. Я злодейски нахмурил брови, подкрутил воображаемые усы и спросил:

— К тебе или ко мне?

— Не сегодня, — сказала она. — Ты должен еще кое-что сделать, прежде чем твоя резина коснется моего шоссе.

— Я преисполнен нетерпения.

— Нет, ты преисполнен конечностей. Избавься от парочки — и я твоя.

Я вытаращился на Тину, но в ней сейчас было слишком много показного. Я еще не научился смотреть сквозь этот глянец, да и не собирался учиться до этого момента.

— Ты серьезно? — сказал я.

— Абсолютно. Я же ради тебя исправила свою шею, так что теперь твоя очередь.

— Так то была всего лишь косметическая операция! А руки — это, знаешь ли, совсем другой зверь.

— Вот именно. И я не хочу заниматься любовью со зверем. И знаешь, Джимми, если честно, не думаю, что кто-нибудь другой захочет.

Она была права. Я инстинктивно стиснул свои недоразвитые ручонки, что было почти на пределе их физических возможностей. Тем не менее чувствительностью они отличались прекрасной, и когда они сжимали друг друга, мне казалось, что эти проклятые штуковины ужасно дороги мне. Как же я их ненавидел!

Тина, конечно, меня зацепила, заставив ее захотеть, но я не собирался позволять вот так мною манипулировать. Я попрощался холодно, однако дверью не хлопнул.

Я как раз выполнил свой полугодовой план на работе, так что теперь мне полагался двухнедельный отпуск. У меня имелись кое-какие идеи насчет того, чтобы пригласить Тину поехать куда-нибудь вместе, но я не был уверен, что смогу выносить ее так долго. С другой стороны, две недели — это, пожалуй, достаточно для двойной ампутации. Может, и правда настало время выдернуть из моей жизни эти куски мяса.

Отрезать лишние руки — все равно что купить новую машину. Приняв решение, ты уже не можешь отвязаться от этой идеи, пока не доведешь дело до конца.

* * *

Из-за сложности операции я выбрал государственную клинику. Это ведь совсем не то, что срезать гигантскую бородавку на шее. К тому же так было намного дешевле, и в случае осложнений мне не пришлось бы ни с кем судиться: государство возместит ущерб. Оно всегда это делает — конечно, за боль и страдание платят не миллионы, но вполне достаточно для удовлетворения. Иначе ведь придется признать, что социальная программа провалилась, так что существовало множество политических махинаций, чтобы этого не допустить. И теперь у нас ничего не проваливается.

Тина изображала дружеское сочувствие, но я понимал: тут кроется что-то еще. Я не тешил себя обманом, будто я ей действительно нравлюсь, хотя соблазн был велик. Любовь, конечно, умерла, но ее призрак по-прежнему преследовал этот презренный мир. Черт! Тина сама завела эту пластинку про умершую любовь и про то, что если кто-то о ком-то заботится, то дело тут нечисто. Волновался я ужасно, и поэтому был благодарен Тине уже за то, что она рядом, какими бы мотивами она ни руководствовалась. Я не мог сфокусировать взгляд на бумагах, и она с готовностью помогла мне с этим справиться.

У меня была бредовая идея сохранить свои руки в банке с формальдегидом — в качестве сувенира, но Тина меня отговорила.

— Ты должен пожертвовать их для исследований, — настаивала она. — Это твой моральный долг, ведь они смогут послужить для развития медицины и тем самым помочь нашим ближним.

— С каких это пор ты беспокоишься о ближних?

В ответ она бросила на меня взгляд, исполненный фальшивого негодования. В общем, я подписал все бумаги, просто чтобы поскорее покончить с неприятной процедурой.

Пока меня готовили к операции, мы оба как-то притихли. Когда медсестра вышла, я увидел, что Тина пристально на меня смотрит. Я вообразил, что она, наверное, беспокоится обо мне, но тут она сказала:

— Ты не возражаешь, если я использую тебя в одной своей книге?

— Какой еще книге?

— Я пишу «черную» литературу, ну, ужасы.

Новость меня ошеломила, хотя это было вполне в ее стиле. Что-то вроде постготики. Она принадлежала к тому типу людей, которые могут писать книги в психотерапевтических целях.

— А про что книга?

— Про сиамских тройняшек. Я чуть не расхохотался.

— Знаю, — согласилась она, хихикнув. — Полный бред.

— Извини. Нет, правда, продолжай.

— Так вот, одна из тройняшек — самая жизнеспособная, та, что в середине — решает, что с нее хватит уже этих сестер-паразиток, и убивает их во сне.

— Ого!

Тина улыбнулась зловещей ухмылочкой и снова хихикнула.

— Дальше — лучше. Ну вот, и она тащит их в нелицензированную скотобойню, что, конечно, нелегко. Она дает на лапу доктору, чтобы тот отрезал ее мертвых сестер. Он отрезает, и все идет как по маслу, пока эти сестры не начинают ее преследовать. Ну, как фантомные конечности, понимаешь?

— Типа когда человеку отрезают ногу, а она все равно чешется?

— Точно. Только эти сестры не чешутся. Они ее избивают снова и снова. Причем по-настоящему. Они и всякие другие мерзости совершают, но я пока не хочу всего рассказывать.

— Ну, и что она предпринимает?

— А она ничего сделать не может. Чтобы убить себя, ей не хватает смелости, вот так и мучается до конца жизни.

— Действительно, ужасно, — согласился я. И это была чистая правда, хотя на самом деле я думал о том, что Тина сама довольно-таки ужасна. Впрочем, неудивительно — учитывая то, как с ней всю жизнь обращались.

— Правда? Ты действительно считаешь, что страшно? — Тина опять улыбнулась. — Спасибо! Только никому не говори. Ты единственный, кому я рассказала одну из своих историй.

На сей раз на ее лице сияла настоящая улыбка. Это было приятное чувство — прорваться сквозь маску, да и момент для этого выдался самый подходящий. Я даже простил Тине, что в данных обстоятельствах эта история выглядела, пожалуй, несколько неуместной.

— Ладно, не скажу, — пообещал я. — Только при чем тут я?

— Да ни при чем. Просто твои руки подали мне идею, вот и все.

Ну, я почти простил ее.