Лангуста с мочёными яблоками

Роман Барский

ЛАНГУСТА С МОЧЁНЫМИ ЯБЛОКАМИ

ОТ АВТОРА

Говорят лангусты и омары — это большие раки, которые живут в тёплых морях. Кто из них с клешнями и есть старший брат нашего речного рака, потому как вдвое крупнее, а кто без — не знаю. Никогда не видел. Но наслышан. Наверное, с пивом хорош. Большинство наших соотечественников не знает о существовании этих самых лангустов — омаров, тем не менее, они существуют. К чему всё это я говорю? Да, прежде всего, к тому, что всё прочтенное далее (если вы дочитаете до конца), хотя и необычно, но чистая правда.

Эту удивительную историю, происшедшую в конце последнего действия нашего грандиозного экспериментального спектакля, поставленного большевиками, рассказал мне один мужик, попутчик, с которым я познакомился в поезде Москва-Киев. Отчего-то воспылал он ко мне доверием. Впрочем, я замечал за собою такие способности. То есть, часто, даже совершенно незнакомые люди рассказывали мне совершенно интимные подробности из своей жизни, которые далеко не каждому близкому человеку или духовнику изложишь, а уж незнакомому человеку — и подавно. Наверное, в другое время я должен бы стать священником либо врачом-психиатром. Но — не судилось. Тем не менее, попутчик мой не только рассказал мне историю, происшедшую с младшим научным сотрудником Филиппом Аркадьевичем Пстыго, но и передал его дневники по возвращении в Москву. Догадываюсь, этот мужик служил то ли в дурдоме, то ли на Лубянке. Видимо кризис души и экономики подвиг его на этот поступок, противоречащий служебным инструкциям. Тем не менее, в мои руки попал интересный материал, которым я и попытался поделиться с вами. Вы считаете, что лангусты не идут с мочёными яблоками? Возможно. Но если хорошо замочена антоновка, со смородиновым листочком, под рюмочку хорошей водочки — хорошо идёт. Должен вам признаться, на днях я отведал новую старую водку. Она называется Украинская Водка Оковита. В переводе со старобурсацкого — Вода Жизни. Или, как говорят латиняне — Аква Вита. Рекомендую. Даже если не будет мочёной антоновки, я уж не говорю о лангустах и омарах. Был бы хлеб и сало. Если же у кого-нибудь возникнет подозрение, что я тайно агитирую за геноцид россиян с помощью алкоголя — плюньте тому в глаза. В умеренных дозах и водка есть Аква Вита.

Просвещённый нынешней нормальной школой читатель, познакомившись с этими заметками о необыкновенных приключениях, случившихся с младшим научным сотрудником одного из уважаемых и весьма важных НИИ самой уважаемой Академии Наук Филиппом Аркадьевичем Пстыго, плюнет три раза через левое плечо и скажет: «Экая чушь. Да быть этого не может! Потому что это противоестественно. И вообще, потому что этого не может быть никогда!»

Впрочем, если бы каких-нибудь сто лет тому назад некоторым гражданам, скажем, пришлось ознакомиться с впечатлениями Нейла Армстронга, полученными им от путешествия по Луне, то эти самые граждане высказали бы своё отношение к такой информации точно также.

Потому автор просит уважаемого читателя воздержаться от скоропалительных суждений, набраться терпения и…, В общем, многого мы ещё не знаем и ещё большего не можем объяснить. Тем не менее, уверяю, что всё рассказанное — сущая правда. И почерпнута мной из записок (как я уже упоминал) магистра общественных наук Иллинойского Университета Филиппа Аркадьевича Пстыго. Его откровенных рассказов за чашкой доброго индийского чая, личному знакомству автора с Их Превосходительством, Доктором и Профессором истории и философии Ферапонтусом Попеску 37-м Котом, а также Доктором медицины, Белой и Черной Магии Мариэттой 45-й Пусси.

Итак, скромный младший научный сотрудник Филипп Аркадьевич Пстыго возвращался с банкета…

1

…данного по случаю защиты кандидатской диссертации на тему, впрочем, тема здесь не имеет никакого отношения к нашему рассказу. Возвращался Филипп Аркадьевич пешком поздним вечером потому, что жил наискосок от ресторана, где происходили упомянутые торжества. И нужно-то было ему пересечь две улицы и обширный сквер между ними.

Кроме прочувствованных речей, поздравлений и даже поцелуев, на банкете резво поглощались всяческие деликатесы под звон бокалов и крики «ура». Нужно отметить, что во времени торжество происходило, когда в стране, раскинувшейся на 1/6 суши, царило относительное благоденствие и изобилие. По крайней мере, в городах столичных, названное позже прогрессирующим застоем.

Алкогольные пары сделали своё черное дело. Тело Филиппа Аркадьевича упорно пыталось принять горизонтальное положение, хоть он сознательно сопротивлялся этому желанию. Понятно, что такая борьба между алкоголем внутри организма Филиппа Аркадьевича и его сознанием придавала его телу характерное колебательное движение с переменной частотой и амплитудой, если выразиться по-научному.

На беду (а может быть на счастье, ведь в нашем мире всё относительно, что признали в последнее время даже самые закоренелые догматики), эти колебательные движения движущегося по плоскости тротуара тела уважаемого МНС, заметил подвижный патруль милиции, строго следящий за выполнением гражданами законоуложений, касающихся непримиримой борьбы с зелёным змием. Респектабельный вид Филиппа Аркадьевича послужил дополнительным раздражителем патрулю, считавшему, что наша интеллигенция должна подавать пример всем остальным гражданам и не появляться в общественных местах, прежде всего на улице, в состоянии даже лёгкого опьянения. А то, что Филипп Аркадьевич относился именно к этой категории населения, у милицейского патруля не вызывало ни малейшего сомнения.

Когда перед Филиппом Аркадьевичем возникли два стройных молодца в серых форменных тужурках при галстуках, он сразу понял, что ему придётся сейчас войти с ними в дипломатический контакт по поводу его, Филиппа Аркадьевича, физического состояния. Нужно сказать, что у Филиппа Аркадьевича не было никакого опыта на сей счёт, так как он впервые в жизни ощутил это странное состояние опьянения алкоголем, которое вовсе не доставило ему никакого удовольствия. Дело в том, что ни дед, ни отец, ни, естественно, сам Филипп Аркадьевич не питали ни то чтобы пристрастия к алкоголю, но даже с полным отвращением относились к спиртному и людям, злоупотребляющим оным, коих в просторечьи называют пьяницами.

Филипп Аркадьевич с полной ответственностью сознавал, что его нынешнее состояние есть вызов обществу и даже самому законодателю. И, тем не менее, он попытался объяснить молодцам, что если он и нарушил, то не умышлено, и вполне заслуживает снисхождения.

— Товарищи, я-а виноват… Был банкет… Можете меня поздравить. Я — кандидат, — пролепетал Филипп Аркадьевич.

Это была его первая ошибка.

— Да. Да, конечно, мы вас поздравляем, гражданин. Придётся вам отправиться с нами. Вы безусловно кандидат. В вытрезвитель.

— Но-о… прстите… Я тут живу… Напротив…

Это была его вторая ошибка.

— Все живут напротив, — сказал милиционер, который, как показалось Филиппу Аркадьевичу, был повыше. Филипп Аркадьевич вдруг ясно осознал, что перед ним стена, подпираемая Законом, и что он совершенно бессилен пробить её своими такими простыми и ничего не весящими аргументами, и, тем более, попытаться разжалобить его блюстителей и выхлопотать у них себе милости. Как это часто бывает у людей, оказавшихся в подобной ситуации, Филипп Аркадьевич попытался попросту бежать.

И это была его третья ошибка.

Он оттолкнул милиционера, который, как ему показалось, был пониже и рванулся вперёд, изображая бег. Если это жалкое движение по синусоиде можно назвать бегом. Конечно же, опытные патрульные ждали от него этого поступка и тут же среагировали на него. Филипп Аркадьевич споткнулся о подставленную ногу и почувствовал резкую боль в плечах от заламываемых назад к затылку рук. Впрочем, эту боль он реально ощутил уже лёжа на земле, зарывшись лицом в палые листья.

— С-сдаюсь… Я больше не буду… — прохрипел Филипп Аркадьевич.

Потом он ощутил, как его подняли на ноги, при этом кажется что-то где-то треснуло и отвалилось — ни то шов, ни то пуговица. Тело его двигалось как-то неестественно. Перед глазами мелькали листья, мокрый тротуар, нечищеные ботинки милиционеров, стволы деревьев в сквере и ехидно мигающая вывеска ресторана. Ощущение невесомости или непродолжительного свободного падения в пространстве, пожалуй, было последним, что он помнил, так как умелым толчком сзади в место, к которому в детстве иногда прикладывалась родительская рука отнюдь не с целью ласки, был отправлен в черный кузов машины спецмедслужбы. Филипп Аркадьевич ударился головой о что-то твёрдое. Ему не было больно, а даже совсем наоборот, наступило приятное удовлетворение, напрочь выключившее все ощущения. Что было дальше, Филипп Аркадьевич совершенно не помнил. Вплоть до момента его пробуждения утром следующего дня.

2

Филипп Аркадьевич нашел своё тело несколько помятым, что выражалось в наличии синяков на предплечьях рук, а также ссадин на коленях и тупой боли в области рёбер в правой части грудной клетки. Во рту было гадко, как в казарме перед подъёмом. Большой шершавый язык едва помещался во рту. Очень хотелось пить. Чего-нибудь остренького. Кваску или морсу клюквенного, какой пивал он ещё в детстве. А ещё лучше бы рассольчику огуречного или квашеной капустки поесть. Ранний солнечный лучик пробивался сквозь пыльные стёкла зарешетченного окна, и редкие пылинки плясали в нём во всех трёх направлениях..

Филипп Аркадьевич вздохнул. Он вспомнил, что нынче суббота. На работу идти не нужно. Дома его никто не ждёт, потому что жил он один в двадцатиметровой комнате коммунальной квартиры. Комната ему досталась в результате обмена после развода. Ему стало жалко себя и он, как в детстве, шмыгнул носом.

«Придётся заплатить штраф. Или ещё чего». — Подумал Филипп Аркадьевич. По своей неопытности в подобных делах он смутно представлял последствия своей ночевки в вытрезвителе. Филипп Аркадьевич вздохнул, вспомнив, как «разбирали» на собрании лаборанта Витю за то, что он «оскорблял своим видом человеческое достоинство в электричке». — «И обо мне так напишут, — подумал Филипп Аркадьевич, — Бр-р! Ужас-то какой!», — продолжал размышлять Филипп Аркадьевич. — Я никого не оскорблял. И не видел-то меня никто! Кроме милиционеров. Правда, я тоже хорош. Напился. Со всеми чокался. Расхрабрился! Нашел повод —. «остепенился». Фу! Гадко как… «Обогатил науку»… «Вступил на стезю»… Гы-ык…», — икнул Филипп Аркадьевич.

— Ну-ка, алкоголики-шизофреники, подъём! Будя за казённый счёт лапать подушки! Ваше время истекло! Всем подниматься, прибираться, вон выметаться! — Этот монолог здоровенного детины в глухом сером халате, завязанном тесёмочками за спиной, оторвал Филиппа Аркадьевича от грустных размышлений.

Санитар заполнил своим громадным телом дверной проём, и оголенные по локоть его мощные мускулистые предплечья, заканчивающиеся крупными ладонями молотобойца, ничего хорошего не предвещали.

Филипп Аркадьевич мигом вскочил, зябко поёживаясь, не желая более вступать ни в какие контакты со служителями Закона. Голова у Филиппа Аркадьевича кружилась, тело ныло переутомлением и тупой болью синяков. Тем не менее, он проворно стал застилать койку, вспомнив казарменные порядки не столь далёкой молодости. Ещё несколько человек с синими помятыми лицами нехотя поднялись с коек и, семеня истонченными алкоголем ногами, поспешили к двери.

— О-о! Молодцы! Учту в следующий раз вашу дисциплинированность. — Пробасил детина. — Но-о, а вы, что жа? Специального приглашения ждёте? — повернулся в сторону тех, кто ещё не нашёл в себе силы оторваться от постели.

Он шел вдоль коек и ловким ударом носком сапога снизу койки «вышибал» из её объятий заспавшегося клиента. Эта мера воздействия подействовала совершенно безотказно. Через две минуты все обитатели палаты были уже на ногах.

Как бы там ни было, но минут через двадцать, ополоснув лицо холодной, как лёд водой, Филипп Аркадьевич стоял у стола дежурного с узелком своих вещей.

— Вот тут распишитесь. Претензий нет? Всё на месте? — угрожающе спросил лейтенант.

— У меня тут, товарищ лейтенант, начал Филипп Аркадьевич…

— Гражданин начальник нужно говорить, — резко оборвал его лейтенант.

— Да. Гражданин начальник, — продолжал Филипп Аркадьевич. — У меня в бумажнике были ещё семьдесят три рубля, а на руке часы. Японские. Сейко.

— Возможно. Пить меньше надо. Вас подобрали в парке на куче листьев. Привезли сюда в бесчувственном состоянии. Так написано в протоколе. Вместо того, чтобы поблагодарить нас за работу, вы ещё претензии предъявляете. Не исключено, что вас ограбили до того, как подобрали. Можете написать заявление. Но, предупреждаю, это почти на сто процентов бесполезно. Найтись ваши часы могут чисто случайно. Повторяю — вы были в бессознательном состоянии. Так написано в протоколе. Подобраны и доставлены сюда. Диагноз наших специалистов — тяжёлое алкогольное отравление. Будем оформлять на вас бумаги по месту работы и на взыскание штрафа.

Филипп Аркадьевич посмотрел в глаза лейтенанту. Они светились честностью и вниманием отличника по основам общественных наук. И подписал бумагу.

На дворе была такая же мерзкая слякотная погода, как и вчера. Ещё не было холодно, но после жарких солнечных дней бабьего лета, эта мелкая водяная пыль, висящая в воздухе и укрывшая плотным покрывалом город, не располагала к прогулкам. Улицы были пустынны. Лишь редкие прохожие попадались навстречу. Да и то Филипп Аркадьевич старался не смотреть на них, опуская голову вниз, опасаясь встретить кого-либо из знакомых.

«Странно, — подумал Филипп Аркадьевич, — Ведь в этой чертовой камере, ни то палате я проснулся и увидел солнечный луч. Не может же за какой-нибудь час так измениться погода! А, впрочем… Я что-то стал слишком впечатлительным. В этой унылой серости и простой свет пасмурного дня покажется лучом солнца… Господи, какая-то романтическая мразь лезет в голову».

Приближаясь к тому злополучному месту, где он был «обезврежен и схвачен», как опасный преступник, Филипп Аркадьевич поморщился и свернул в сквер. Под ногами шуршал упругий ковёр листьев, увлажнённых осенней мокротью. Они даже не шуршали, а хлюпали собравшимся на них обильным конденсатом. На душе у Филиппа Аркадьевича было прескверно. Домой идти не хотелось. Пустая запущенная холостяцкая комната не способствовала улучшению настроения. Филипп Аркадьевич свернул в боковую аллейку и направился к старой беседке литого узорного чугуна, поставленной в сквере ещё до революции отцами города и чудом сохранившейся от набегов сборщиков металлолома из соседних школ.

Филипп Аркадьевич знал, что в беседке сохранилась старинная деревянная скамейка, и при такой погоде она всё же суше всех остальных, а потому на ней можно посидеть несколько времени в одиночестве, привести свои мысли в порядок и наметить, так сказать, планы на будущее.

3

Скамейка действительно стояла на месте. Сжавшись в комок, подобрав под себя лапки и хвост, на скамейке сидел крупный кот серой масти в тёмную тигровую полоску. В общем, обычный кот, какие сотнями шныряют по дворам. Но этот был чуточку покрупнее и, видно, не первой молодости, так как его голова утопала в пушистом жабо воротника, а толстые щёки и пышные седые усы подчёркивали его матёрость.

Филиппу Аркадьевичу показалось, что кот не просто внимательно, а с любопытством рассматривает его.

— Не бойся, Васька, я тебя не трону. Я только посижу рядом, если ты не возражаешь. — сказал Филипп Аркадьевич. Сказал он это просто так, как обычно говорят люди своим «меньшим братьям», чувствуя своё превосходство хотя бы в том, что никто из них не может ответить человеку на его языке и выразить всё, что они о нас думают.

— А я и не боюсь. Садись… Я тебя знаю. Ты не станешь меня обижать… Мр-р-р… — ответил кот. То есть он рта не раскрывал! Разве что мурлыкнул напоследок. Но Филипп Аркадьевич явственно не столько услышал, сколько почувствовал ответ. Филипп Аркадьевич зажмурился и провёл рукой по лицу.

«Так… — подумал он, — Начинается белая горячка…».

— Чудак, какая там белая горячка?! Где ты видел, чтобы от бутылки коньяку человек свихнулся? — Кот явно насмешливо смотрел на него.

Филипп Аркадьевич опять зажмурил глаза и покрутил головой. Потом он снял шляпу и смяв её, вытер подкладкой лицо, несмело приоткрыл глаз и огляделся вокруг. Нет. Никого. Только вот этот серый кот.

— В кои веки встретишь человека, с которым можно побеседовать, так приходится столько энергии тратить, чтобы он поверил в свои способности. Ну да, это я свои мысли тебе индуцирую напрямую без посредства голосовых связок. Когда-то твои предки только так и общались друг с другом. И с нами. Да вот выродились, — продолжал кот, — Мр-р-р, садись скорей. Я влезу к тебе на колени. Ты мне почешешь за ухом. Заодно пообщаемся. Кстати, зовут меня не Василием, а Ферапонтусом. Ферапонтус Попеску.

Не следует забывать, что Филипп Аркадьевич всё же был работником НИИ, и не просто работником, а остепенённым Младшим Научным Сотрудником. Потому с фактами, полученными через свои ощущения, он привык считаться. Уяснив, что информация, возникшая в его ощущениях, индуцируется ни кем иным, а только этим серым котом, Филипп Аркадьевич несмело подошел к скамейке и сел рядом с котом. Кот встал, потянулся, выгнув спину, и, неслышно ступая, перебрался на колени к Филиппу Аркадьевичу. Филипп Аркадьевич почесал коту за ухом. Тот, в свою очередь, уютно заурчал. Филипп Аркадьевич почувствовал у себя на коленях тёплую тяжесть.

«Да нет, обычный кот. Это я слишком перенервничал за последнее время. Защита, банкет, вытрезвитель.». - подумал Филипп Аркадьевич.

— Конечно обычный. Это ты стал необычный. Верно со вчерашнего вечера. Я видел, как тебя любезно «грузили» в эту вонючую повозку. Я как раз с Мариэттой возвращался с посиделок. По-моему, тебе что-то там пришибли на голове во время погрузки.

— Кто это Мариэтта? — спросил Филипп Аркадьевич.

— Бога ради, не открывай рта. Мне совершенно ни к чему слушать эту воркотню. Слух дан живому существу совершенно для других целей. Ты свою мысль сформулируй «про себя». Как если бы ты читал. Этого достаточно. Ну, конечно, если не очень большое расстояние между нами. Понял?

— Понял. — подумал «про себя» с удивлением Филипп Аркадьевич.

— Вот и хорошо. А Мариэтта — это профессорская кошка. То есть, она живёт у профессора Семёнова. Этот профессор очень многому мог бы поучиться у Мариэтты в области медицины, которую он представляет.

— Вы хотите сказать, что кошка — лекарь? — продолжал свои мысли Филипп Аркадьевич «про себя».

— Именно так. Причём, прекрасный. Я к тебе её сегодня вечером приведу, и ты к понедельнику будешь, как молодой мышонок, если исполнишь её советы. Кстати, не называй меня на «Вы». Я ведь в единственном числе. Дурацкая человечья привычка. Человек, как собака. Склонен к раболепству. Отсюда и тяга к лести, зависти и прочим омерзительным недугам.

Филипп Аркадьевич не решился спорить и, чтобы удостовериться, что это не сон, продолжал чесать коту за ухом, формулируя мысль «про себя», как ему посоветовал кот.

— Вы, то есть, ты сказал, что тебя зовут Фредерикс или Фабрициус, так что ли?

— Меня зовут Ферапонтус. Ферапонтус Попеску.

— Странное имя. Твоя фамилия похожа на румынскую.

— Она и есть румынская. Это имя моего 37-го деда. Он жил в келье у настоятеля монастыря в Валахии. Это было очень давно. Собственно, не жил, а иногда приходил к настоятелю, чтобы скрасить его одиночество, просмотреть мудрые старинные книги и внушить отцу-настоятелю кое-какие полезные мысли. Он также, как и ты мог общаться с животными, как сейчас говорят, обмениваться информацией. Очень редкий случай. В молодости этот настоятель был знатным боярином. В сражении его огрели по голове чем-то тяжёлым, после чего к нему вернулись, как и к тебе, способности ваших предков. Так что цени.

— Гм. А что, у котов тоже есть национальность?

— Нет, конечно. До такой глупости могли додуматься только люди. Впрочем, если бы люди не обладали таким букетом глупостей и предрассудков, они бы не были теми, кем они есть.

— Ты считаешь, что люди глупы?

— Есть исключения. Но большинство — до примитивности глупы, как только что родившиеся мышата.

— Но ведь они в отличие от животных создали цивилизацию. — Неуверенно возразил Филипп Аркадьевич. — Построили дома, машины, создали искусства и занялись философией…

— Конечно, если не считать, что люди создали свою, так называемую, цивилизацию за наш счёт, за счёт природы, совершенно не отдавая себе отчет о грядущих последствиях. А философия и машины… Примитив и отсебятина. Любое создание природы — будь то животное или растение, начиная от самого примитивного до самого организованного — оптимально создано. Не может быть лучше в своей функциональности и в тысячи раз превосходит жалкие поделки человека. Жуть, чего только вы не придумали, чтобы хоть как-то оправдать свои пороки! Вот разве что искусство. Только за это вас и можно терпеть. Особенно музыка. Это — божественно! — мечтательно мурлыкнул Ферапонтус. — Мы с Мариэттой часто ходим в гости к Густаву и слушаем, как его хозяин музицирует на фортепиано. Жаль, что это не часто случается, так как он часто ездит по гастролям. Мы любим слушать живое исполнение.

— А кто такой Густав? — Подумал почти вслух Филипп Аркадьевич.

— Это кот. Собственно, он не кот, а… В общем, в молодости его кастрировали. Чтобы не бегал из дома. На такую подлость способны только люди. Ради своего удовольствия они способны на что угодно. Изуродовали жизнь такому коту! Мы его посещаем. Не только, чтобы послушать музыку, но и пообщаться, скрасить его одиночество. Он очень умён и начитан. Он ударился в науки и весьма в них преуспел.

— Как это он ударился в науки? Ты хочешь сказать, что он учёный?

— Именно так. У Густава появилась масса времени. Он прочел библиотеку своего хозяина. А библиотека у него обширная. В ней книги по самым разным областям знаний. Кроме художественной литературы. Много книг по философии и музыке. Музыка абстрактна, как никакое искусство. Не требует знания языка, а только тонкого абстрактного мышления, что во многом формируется философией и общением, наполненным диспутами со знающими котами. И кошками. Как жаль, что он не может прочувствовать всю прелесть секса! Он, пожалуй, смог бы стать одним из выдающихся мыслителей нашего времени, если бы не это несчастье.

— Гм… Ты хочешь сказать, что он ведёт диспуты с тобой?

— Со мной. С Мариэттой. С другими котами и кошками.

— А кто же ты? Если с тобой дискутирует такой умный человек. То есть, кот. Извини.

— Во всяком случае, меня называют профессором. Профессором естественных наук. Это будет классификация по-человечьи. Приблизительно.

— Это что же, у тебя кафедра?

— Нет. Будь проще. Это у вас, людей, всякие условности и звания. Кандидаты, доктора, магистры и бакалавры, академики. Причём, добрая половина всех остепенённых, в том числе академиков, никакого отношения к науке не имеет. А те, что занимаются «общественными науками», в большинстве своём шарлатаны и лжецы. Даром хлеб едят. Вводят в заблуждение народ, а он себя и нас мучает. Вот хоть с этими идиотскими идеями классовой или расовой борьбы! Чушь! Бред! Самих себя не можете примитивно проанализировать.

— Что ты говоришь? Классовая борьба — это факт! Наука, которую основал Маркс! Её плоды мы видим на практике!

— Вот именно, что на практике. Я бы не стал сейчас встревать в дискуссию с тобою по этому поводу. Хоть ты и защитил диссертацию на эту тему. Ни твоя диссертация, ни твой шеф, ни, тем более, твой институт возле науки и не ночевали. Ты уж прости, но это так.

— Ты что, знаешь о чём моя диссертация?

— Конечно. Я её читал у тебя на столе. Я ведь иногда захожу к тебе. Через форточку. Когда тебя нет дома. У тебя хорошо. Пахнет мышками. Я иногда охочусь. Ты даже этого не замечаешь. Я тебя давно знаю. И Мариэтта. Она тоже иногда приходит со мной. На твоей тахте хорошо лежать. Она пахнет тобой и твоей женщиной, которая иногда к тебе приходит. Она хороша. Как кошка. У тебя хороший вкус. Если бы я был человеком, я бы… В общем, одобряю. Только вы какие-то безграмотные в сексе. Вы могли бы куда большее наслаждение получать друг от друга. Кажется я возьмусь за вас.

— Ты хочешь сказать, что…

— Да, да. Я иногда присутствую в твоей комнате, когда вы… И это можно делать много лучше. Поверь мне. У меня есть опыт.

— Что ж, мы воспользуемся твоим опытом. Благодарю.

— Не стоит благодарности. Всё, что идёт от природы — естественно. А ваша зашоренность — результат ханженского воспитания. Сами себе придумываете нелепые ограничения и табу. Нет, есть очень полезные. Не спорю. Скажем, алкоголь, наркотики. Однако всё это небесполезно в нормальных дозах. Вы же, вместо того, чтобы пить природное вино, придумали напитки с высокой концентрацией алкоголя. Вот как тот, которым ты упился вчера. Вина много не выпьешь. Чтобы дойти до такой кондиции, как ты был, нужно выпить за короткий срок 10–12 бутылок вина или вылакать полбутылки этой гадости. Извини, выпить. Столько вина не во всякого человека поместится за раз. Или, скажем, булочки с маком. Это же прелесть! Особенно если с молоком! Так нет же! Вы решили бороться с наркотиками — и запретили возделывать мак! Точно, как с Густавом! Чтобы не ходил из дома — отрезать яйца!

— Ты не прав. Ведь были же евнухи у византийских императоров и в гаремах султанов и шейхов!

— Посему же не прав? Как раз прав! Эти факты говорят о вашем способе мышления. Вы ленивы прежде всего по отношению к себе. Вместо того, чтобы самого себя контролировать и воспитывать, идёте по пути простого запрета или уничтожения соблазнов. Чего доброго в борьбе против пьянства вырубите виноградники, а в борьбе против курения выкосите весь табак!

— Ну, это ты перегибаешь.

— Ничуть. Кто отлавливал воробьев? Не коты же!

— Это не мы, а китайцы. И потом они поняли, что ошиблись.

— Какая разница — китайцы, малайцы — человеки! И вообще, в последнее время вы стали чрезвычайно опасны. Кто вас просил городить реки? Или копать каналы где попало? Сначала сделаете, а потом вдруг обнаружите, что получилось что-то не то. А ты говоришь — наука! Чистой воды честолюбие, а не наука.

— По-моему, ты сгущаешь краски.

— Ничуть. Во что превратились искусственные моря? Клоаки! И климат изменился. У меня стали косточки побаливать осенью.