Сочинения, том 42 (январь 1844 – февраль 1848)

Но в конце концов это растущее состояние должно когда-нибудь достигнуть своей высшей точки. Каково же тогда будет положение рабочего?

3) «В стране, которая достигла наибольшего благосостояния, и то и другое – и заработная плата и процент на капитал – были бы очень низки. Конкуренция между рабочими в поисках работы была бы столь велика, что заработная плата свелась бы к тому, чего достаточно для содержания данного количества рабочих, а так как страна к этому времени была бы уже достаточно заселена, то это количество не могло бы увеличиваться»{24}.

Что сверх этого количества, было бы обречено на умирание.

Итак, при движении общества по наклонной плоскости вниз – прогрессирующая нищета рабочего; при прогрессе общественного благосостояния – особый, сложный вид нищеты; в обществе, достигшем наибольшего благосостояния, – постоянная нищета.

[VI] Но так как, по Смиту, общество не бывает счастливо там, где большинство страдает, – а между тем даже наиболее богатое состояние общества ведет к такому страданию большинства, – и так как политическая экономия (вообще общество, в котором господствует частный интерес) ведет к этому наиболее богатому состоянию, то выходит, следовательно, что целью политической экономии является несчастье общества.

По поводу отношения между рабочим и капиталистом следует еще заметить, что повышение заработной платы более чем компенсируется для капиталиста сокращением общего количества рабочего времени и что повышение заработной платы и увеличение процента на капитал влияют на цену товаров: первое – как простой процент, второе – как сложный процент{25}.

Теперь станем целиком на точку зрения политэконома и сопоставим, следуя ему, теоретические и практические притязания рабочих.

Политэконом говорит нам, что первоначально и в соответствии с теорией весь продукт труда принадлежит рабочему. Но одновременно с этим он говорит, что в действительности рабочему достается самая малая доля продукта – то, без чего абсолютно нельзя обойтись: лишь столько, сколько необходимо, чтобы он существовал – не как человек, а как рабочий – и плодил не род человеческий, а класс рабов – рабочих.

Политэконом говорит нам, что все покупается на труд и что капитал есть не что иное, как накопленный труд; однако одновременно с этим он говорит, что рабочий не только не может купить всего, но вынужден продавать самого себя и свое человеческое достоинство.

В то время как земельная рента бездеятельного землевладельца в большинстве случаев составляет третью часть продукта земли, а прибыль деятельного капиталиста даже вдвое превышает процент с денег, на долю рабочего приходится в лучшем случае столько, что при наличии у него четырех детей двое из них обречены на голодную смерть.

[VII]{26} Если, согласно политэкономам, труд есть то единственное, посредством чего человек увеличивает стоимость продуктов природы, а работа человека есть его деятельная собственность, то, согласно той же политической экономии, земельный собственник и капиталист, которые в качестве земельного собственника и капиталиста являются всего лишь привилегированными и праздными богами, всюду одерживают верх над рабочим и диктуют ему законы.

По словам политэкономов, труд есть единственная неизменная цена вещей; и в то же время нет ничего более подверженного случайностям и ничто другое не претерпевает больших колебаний, чем цена на труд.

Разделение труда увеличивает производительную силу труда, богатство и утонченность общества, и в то же время оно низводит рабочего до уровня машины. Труд вызывает накопление капиталов и тем самым рост общественного благосостояния, и в то же время он делает рабочего все более и более зависимым от капиталиста, усиливает конкуренцию среди рабочих, втягивает рабочего в лихорадочную гонку перепроизводства, за которым наступает такой же спад производства.

Согласно политэкономам, интерес рабочего никогда не противостоит интересу общества, тогда как в действительности общество всегда и непременно противостоит интересу рабочего.

По словам политэкономов, интересы рабочих никогда не противостоят интересам общества 1) потому, что повышение заработной платы более чем компенсируется сокращением рабочего времени, наряду с прочими выше охарактеризованными последствиями, и 2) потому, что в отношении общества весь валовой продукт есть чистый продукт и только в отношении частных лиц имеет значение выделение чистого продукта.

А что сам труд – не только при нынешних его условиях, но и вообще постольку, поскольку его целью является лишь увеличение богатства, – оказывается вредным, пагубным, это вытекает из собственных рассуждений политэкономов, хотя они этого и не замечают.

— — —

В соответствии с теорией, земельная рента и прибыль на капитал суть вычеты из заработной платы. В действительности же заработная плата есть допускаемый землей и капиталом вычет на долю рабочего, уступка продукта труда рабочему, труду.

При упадочном состоянии общества больше всех страдает рабочий. Специфической тяжестью испытываемого им гнета он обязан своему положению как рабочего, но гнетом вообще он обязан данному состоянию общества.

А при прогрессирующем состоянии общества гибель и обнищание рабочего есть продукт его труда и произведенного им богатства. Иными словами, нищета вытекает из сущности самого нынешнего труда.

Наиболее богатое состояние общества, этот идеал, который все же приблизительно достигается и который по меньшей мере является целью как политической экономии, так и гражданского общества, означает постоянную нищету для рабочих.

Само собой разумеется, что пролетария, т.е. того, кто, не обладая ни капиталом, ни земельной рентой, живет исключительно трудом, и притом односторонним, абстрактным трудом, политическая экономия рассматривает только как рабочего. В силу этого она может выставить положение, что рабочий, точно так же как и всякая лошадь, должен получать столько, чтобы быть в состоянии работать. Она не рассматривает его в безработное для него время, не рассматривает его как человека; это она предоставляет уголовной юстиции, врачам, религии, статистическим таблицам, политике и надзирателю за нищими.

Поднимемся теперь над уровнем политической экономии и поищем в изложенных выше, переданных чуть ли не собственными словами политэкономов положениях ответа на два вопроса:

1) Какой смысл в ходе развития человечества имеет это сведение большей части человечества к абстрактному труду?

2) Какие ошибки совершают реформаторы en détail[5], которые либо хотят повысить заработную плату и этим улучшить положение рабочего класса, либо (подобно Прудону) усматривают цель социальной революции в уравнении заработной платы?

Труд фигурирует в политической экономии лишь в виде деятельности для заработка.

— — —

[VIII] «Можно утверждать, что занятия, которые требуют специфических способностей или более продолжительной предварительной к ним подготовки, в общем стали доходнее; а соответственная заработная плата за механически однообразную деятельность, к которой быстро и легко может приспособиться каждый, при росте конкуренции пала и неизбежно должна была пасть. Но именно этот вид труда – при нынешнем состоянии его организации – наиболее распространен. Таким образом, если рабочий первой категории зарабатывает теперь в 7 раз больше, а рабочий второй категории столько же, сколько 50 лет тому назад, то в среднем оба зарабатывают, конечно, в 4 раза больше прежнего. Однако если в какой-нибудь стране к первой трудовой категории принадлежит только 1.000, ко второй же – миллион людей, то 999.000 человек живут не лучше, чем им жилось 50 лет тому назад, а если одновременно с этим цены на предметы первой необходимости возросли, то им живется хуже прежнего. И с помощью такого рода поверхностных средних исчислений хотят обмануть себя насчет самого многочисленного класса населения. Кроме того, величина заработной платы – это лишь один из моментов при оценке дохода рабочего, так как для измерения этого дохода существенное значение имеет еще обеспеченная длительность получения им дохода, а об этом не может быть и речи при анархии так называемой свободной конкуренции с ее постоянными колебаниями и периодами застоя. И, наконец, не следует упускать из виду и разницы в обычной продолжительности рабочего дня тогда и сейчас. За последние 25 лет, т.е. как раз со времени введения сберегающих труд машин в хлопчатобумажной промышленности, рабочий день английских рабочих этой отрасли промышленности увеличился в результате погони предпринимателей за наживой [IX] до 12 – 16 часов, а удлинение рабочего дня в одной стране и в одной отрасли промышленности должно было – при всюду еще признаваемом праве неограниченной эксплуатации бедных богатыми – в большей или меньшей мере сказаться и в других местах» (Schulz. «Bewegung der Production», p. 65{27}).

«Однако даже если бы утверждение, что средний доход всех классов общества возрос, было настолько же верным, насколько оно в действительности является ошибочным, то все же могли бы увеличиться различия и относительное отставание одних доходов от других и в результате этого могла бы резче выступить противоположность между богатством и бедностью. Ибо именно в силу того, что вся продукция возрастает, и в меру ее роста растут и потребности, вожделения и притязания, а следовательно может возрастать относительная бедность, в то время как абсолютная бедность уменьшается. Самоед, потребляющий тюлений жир и прогорклую рыбу, не беден, потому что в его замкнутом обществе у всех имеются одинаковые потребности. Но в прогрессирующем государстве, где за какой-нибудь десяток лет совокупная продукция пропорционально к численности населения увеличилась на одну треть, рабочий, зарабатывающий столько же, как и 10 лет тому назад, не остался на прежнем уровне благосостояния, а сделался бедное на одну треть» (ibid., р. 65 – 66).

Однако политическая экономия видит в рабочем лишь рабочее животное, скотину, потребности которой сведены к самым необходимым физическим потребностям.

«Чтобы народ развивался свободнее в духовном отношении, он не должен быть больше рабом своих физических потребностей, крепостным своего тела. Ему необходимо, следовательно, иметь прежде всего досуг для духовной деятельности и духовных наслаждений. Прогресс в деле организации труда дает возможность выкроить для этого время. Ведь в наши дни, при новых двигателях и усовершенствованных машинах, один рабочий хлопчатобумажной фабрики нередко выполняет работу, для которой раньше требовалось 100 и даже 250 – 350 рабочих. Аналогичные результаты имеются во всех отраслях производства, потому что к участию в человеческом труде все в большей и большей мере привлекаются внешние силы природы. [X] Если затрата времени и человеческой силы, необходимая для удовлетворения некоторого количества материальных потребностей, уменьшилась вдвое, то одновременно с этим, без ущерба для физического благосостояния, в той же мере увеличился досуг для духовной деятельности и духовного наслаждения. Но и в отношении распределения добычи, отвоевываемой нами у старого Кроноса даже в его собственнейшей области, по-прежнему все зависит от слепого несправедливого случая. Во Франции вычислили, что при нынешнем состоянии производства для удовлетворения всех материальных запросов общества было бы достаточно, чтобы каждый работоспособный человек работал в среднем пять часов в день… Несмотря на экономию времени, достигаемую совершенствованием машин, продолжительность рабского труда на фабриках для многочисленного населения лишь возросла» (ibid., р. 67 – 68).

«Переход от сложного ручного труда предполагает разложение его на простые операции. Но на первых порах только часть единообразно повторяемых операций возлагается на машины, другая же часть – на людей. Согласно природе вещей и на основании единодушного опыта можно считать несомненным, что такая постоянно однообразная деятельность столь же вредна для духа, как и для тела. Поэтому при таком сочетании машинной работы с простым разделением труда между большим количеством человеческих рук должны выявиться также и все отрицательные стороны этого разделения. В числе прочего показателем пагубности такого разделения труда служит рост смертности среди фабричных рабочих… [XI] Это огромное различие между работой человека с помощью машины и его работой в качестве машины… не было принято во внимание» (ibid., р. 69).

«Но в будущей жизни народов действующие в машинах слепые силы природы станут нашими рабами и крепостными» (ibid., р. 74),

«На английских прядильных фабриках работает лишь 158.818 мужчин и 196.818 женщин. На каждые 100 рабочих хлопчатобумажных фабрик Ланкастерского графства приходится 103 работницы, а в Шотландии даже 209. На английских льнопрядильных фабриках Лидса на 100 рабочих-мужчин приходилось 147 женщин-работниц; в Данди и на восточном побережье Шотландии даже 280. На английских шелкопрядильных фабриках много работниц; на шерстяных фабриках, где требуется большая физическая сила, преобладают мужчины. На североамериканских хлопчатобумажных фабриках в 1833 г. наряду с 18.593 мужчинами работало не меньше 38.927 женщин. Таким образом, благодаря изменениям в организации труда круг трудовой деятельности женщин расширился… Экономически женщина стала самостоятельнее… Мужской и женский пол приблизились друг к другу в социальном отношении» (ibid., р. 71 – 72).

«На английских прядильнях с паровыми и водяными двигателями в 1835 г. работало 20.558 детей в возрасте 8 – 12 лет, 35.867 в возрасте 12 – 13 и, наконец, 108.208 в возрасте 13 – 18 лет… Правда, дальнейшие успехи механизации, все в большей мере освобождающие человека от однообразных трудовых операций, действуют в направлении к постепенному устранению [XII] этого зла. Однако быстрым успехам механизации мешает как раз то обстоятельство, что капиталисты имеют возможность эксплуатировать – вплоть до изнашивания – рабочую силу низших классов, даже их детворы, и это для них легче и обходится им дешевле, чем использование ресурсов механики» (Schulz. «Bewegung der Production», p. 70 – 71).

«Лорд Брум бросает рабочим клич: „Станьте капиталистами!“… Беда в том, что миллионы людей могут добыть себе скудные средства к жизни лишь путем напряженной работы, разрушающей организм, калечащей человека в нравственном и умственном отношении, и что им приходится считать за счастье получение даже такой, гибельной для них, работы» (ibid., р. 60).

«Итак, чтобы жить, люди, не имеющие собственности, вынуждены прямо или косвенно поступать на службу к собственникам, т.е. ставить себя в зависимость от них» (Pecqueur. «Théorie nouvelle d’économie soc. etc.», p. 409{28}).

«Домашние слуги – на жалованье; у рабочих – заработная плата; у служащих – оклад, или содержание» (ibid., р. 409 – 410).

«Сдавать внаем свой труд», «ссужать свой труд под проценты», «работать вместо другого», с одной стороны.

«Сдавать внаем объект труда», «ссужать объект труда под проценты», «заставлять другого работать вместо себя», с другой стороны (ibid., [р. 411]).

[XIII] «Этот экономический строй обрекает людей на занятия столь отвратительные, на деградацию столь безотрадную и горькую, что быт дикарей по сравнению с этим кажется царской жизнью» (l.c., р. 417 – 418).

«Продажа собственного тела неимущими во всевозможных ее формах» (р. 421 – [422]). Собиратели старого тряпья.

Ч. Лаудон в книге «Разрешение проблемы народонаселения и т.д.», Париж, 1842{29}, исчисляет количество проституток в Англии в 60 – 70 тысяч. Столь же велико количество «женщин сомнительной нравственности» (р. 228).

«Средняя продолжительность жизни этих несчастных бездомных созданий с момента их вступления. на путь порока – примерно 6 – 7 лет. Таким образом, чтобы количество проституток держалось на уровне 60 – 70 тысяч, в Соединенном королевстве этому гнусному ремеслу ежегодно должны посвящать себя не менее 8 – 9 тысяч новых женщин, примерно по 24 новых жертвы изо дня в день, или в среднем по одной в час; если та же пропорция имеет место на всем земном шаре, то общее количество этих несчастных должно постоянно держаться на уровне 1,5 миллиона» (ibid., р. 229).

«Нищее народонаселение растет одновременно с ростом его нищеты; на крайней ступени обнищания человеческие существа теснятся в наибольшем количестве, оспаривая друг у друга право страдать… В 1821 г. население Ирландии исчислялось в 6.801.827 человек. В 1831 г. оно возросло до 7.764.010 человек, т.е. увеличилось на 14% за 10 лет. В Ленстере, провинции наиболее зажиточной, населенно увеличилось лишь на 8%, тогда как в Конноте, провинции наиболее нищенской, прирост населения достиг 21% („Extraits des Enquêles publiées en Angleterre sur l’Irlande“. Vienne, 1840)». (Buret. «De la misère etc.», t. I, p. [36] – 37{30}).

Политическая экономия рассматривает труд абстрактно, как вещь; «труд есть товар»; если цена высока, значит спрос на товар очень велик; если цена низка, значит предложение очень велико; «цены на труд как на товар должны все больше и больше падать»; к этому вынуждает частью конкуренция между капиталистом и рабочим, частью конкуренция среди рабочих.

«Рабочее население, продающее труд, силой вещей вынуждено довольствоваться самой ничтожной долой продукта… Теория труда-товара, разве это не теория замаскированного рабства?» (l.c., р. 43). «Почему же в труде усмотрели лишь меновую стоимость?» (ib., р. 44). «Крупные предприятия покупают преимущественно труд женщин и детей, потому что он обходится дешевле труда мужчин» (l.c.). «Положение рабочего перед лицом того, кто использует его труд, не есть положение свободного продавца… Капиталист всегда волен использовать труд, рабочий же всегда вынужден его продавать. Стоимость труда совершенно уничтожается, если он не продается каждое мгновение. Труд не поддается ни накоплению, ни даже сбережению – в отличие от подлинных товаров. [XIV] Труд – это жизнь, а жизнь, если ее не обменивать ежедневно на пищу, чахнет и скоро гибнет. Для того чтобы жизнь человека была товаром, надо, следовательно, допустить рабство» (l.c., р. 49 – 50).

Таким образом, если труд есть товар, то это – товар с самыми злосчастными свойствами. Но, даже согласно основным положениям политической экономии, труд не есть товар, так как он не является свободным «результатом свободной рыночной сделки» [l.c., р. 50]. Существующий экономический строй

«понижает одновременно и цену и вознаграждение за труд, он совершенствует рабочего и унижает человека» (l.c., р. 52 – 53). «Промышленность стала войной, а торговля – игрой» (l.с., р. 62).

«Одни только машины, перерабатывающие хлопок, выполняют (в Англии) работу 84.000.000 работников ручного труда» [l.c., р. 193, note].

До сих пор промышленность находилась в состоянии завоевательной войны

«она расточала жизнь людей, образующих ее армию, столь же хладнокровно, как и великие завоеватели. Целью ее было обладание богатством, а не счастье людей» (Buret. L.c., р. 20). «Эти интересы» (т.е. интересы экономические), «будучи свободно предоставлены самим себе… неизбежно должны столкнуться друг с другом; у них нет иного арбитра, кроме войны, а приговоры, выносимые войной, обрекают одних на поражение и смерть, чтобы обеспечить другим победу… Наука ищет порядка и равновесия в столкновении противоположных сил: непрерывная война есть, по ее мнению, единственный способ добиться мира; эта война называется конкуренцией» (l.c., р. 23).

«Чтобы успешно вести промышленную войну, нужны многочисленные армии, которые можно было бы сосредоточить в одном пункте и бросить в бой, не считаясь с потерями. Солдаты этой армии выносят возлагаемые на них тяготы не из чувства преданности или долга; они делают это лишь для того, чтобы уйти от неизбежно грозящего им голода. Ни привязанности, ни признательности к своим командирам у них нет. Командиры эти не питают к своим подчиненным никаких благожелательных чувств; для них они подчиненные – не люди, а лишь орудия производства, которые должны приносить как можно больше дохода с возможно меньшими издержками. Эти скопления рабочих, все более и более теснимые, не имеют даже уверенности в том, что их всегда будут использовать; промышленность, собравшая их вместе, дает им жить лишь тогда, когда она в них нуждается; а как только она может обойтись без них, она, не задумываясь, предоставляет их собственной участи; и рабочие вынуждены предлагать свою личность и свою силу по той цене, которую им готовы дать. Чем продолжительнее, мучительнее и отвратительнее возлагаемая на них работа, тем хуже она оплачивается; иной раз видишь рабочих, которые, работая с непрерывным напряжением по 16 часов в сутки, едва покупают себе этим право не умереть с голоду» (l.c., р. [68] – 69).

[XV] «Мы убеждены – и это наше убеждение разделяют уполномоченные по обследованию условий жизни ручных ткачей, – что крупные промышленные города растеряли бы в короткий срок свое рабочее население, если бы из соседних деревень не было бы непрерывного притока здоровых людей, свежей крови» (l.c., р. 362).

Прибыль на капитал

[6]

1) Капитал

[I] 1) На чем зиждется капитал, т.е. частная собственность на продукты чужого труда?

«Если даже капитал не восходит к грабежу или мошенничеству, то все же необходима помощь законодательства, чтобы освятить наследование» (Say. Т. I, р. 136, note{31}).

Как человек становится собственником производительных фондов? Как он становится собственником продуктов, производимых с помощью этих фондов?

На основании положительного права (Say. Т. II, р. 4).

Что приобретают люди вместе с капиталом, например, с наследованием крупного состояния?

«Человек, наследующий крупное состояние, непосредственно не приобретает тем самым политической власти. Обладание этим состоянием дает ему прямо и непосредственно лишь возможность покупать, распоряжаться всем трудом или всем продуктом труда, имеющимся в данное время на рынке» (Smith. Т. I, р. 61) [Русский перевод, стр. 38 – 39].

Итак, капитал есть командная власть над трудом и его продуктами. Капиталист обладает этой властью не благодаря своим личным или человеческим свойствам, а лишь как собственник капитала. Его сила есть покупательная сила его капитала, против которой ничто не может устоять.

В дальнейшем мы увидим, во-первых, как капиталист с помощью своего капитала осуществляет свою командную власть над трудом, а затем мы увидим и командную власть капитала над самим капиталистом.

Что такое капитал?

«Определенное количество накопленного и отложенного про запас труда» (Smith. Т. II, р. 312) [Русский перевод, стр. 244].

Капитал есть накопленный труд.

2) Фондом [fonds, stock] является любое накопление продуктов земли и промышленного труда. Фонд именуется капиталом лишь в том случае, если он приносит своему владельцу доход, или прибыль (Smith. Т. II, р. 191){32}.

2) Прибыль на капитал

«Прибыль на капитал совершенно отлична от заработной платы. Различие между ними проявляется двояким образом: во-первых, прибыль на капитал определяется всецело стоимостью вложенного капитала, хотя труд по надзору и управлению при различных капиталах может быть одинаков. Вдобавок к этому, на крупных фабриках весь этот труд доверен главному приказчику, чей оклад отнюдь не пропорционален [II] тому капиталу, за функционированием которого он следит». Несмотря на то, что в данном случае труд собственника сводится почти к нулю, собственник требует себе прибыли в соответствии с величиной своего капитала (Smith. Т. I, р. 97 – 99) [Русский перевод, стр. 51].

На каком основании капиталист требует соблюдения такой пропорции между прибылью и капиталом?

«Для него не представляло бы интереса использовать рабочих, если бы от продажи их изделий он не ожидал получить больше того, что необходимо для возмещения фондов», авансированных им на заработную плату; точно так же он не был бы заинтересован затрачивать больший капитал, а не меньший, если бы его прибыль не была прямо пропорциональна размеру вложенного капитала ([Smith]. Т. I, р. 96 – 97) [Русский перевод, стр. 51].

Итак, капиталист соотносит прибыль, во-первых, с заработной платой, а во-вторых, с авансированным сырьем.

Каково же соотношение между прибылью и капиталом?

Если уже трудно определить обычную среднюю норму заработной платы в данном месте и в данное время, то еще труднее определить среднюю прибыль на капитал. Изменения в ценах товаров, с которыми имеет дело капитал, удача или неудача его соперников и клиентов, тысячи других случайностей, которым подвержены товары как при перевозке, так и на складах, – все это обусловливает ежедневные, чуть ли не ежечасные изменения в прибыли (Smith. Т. I, р. 179 – 180) [Русский перевод, стр. 80]. При всей невозможности с точностью определить размеры прибылей на капиталы, представление о них можно себе все же составить на основании денежного процента. Если, имея деньги, можно путем их применения получить большую прибыль, то за право пользования ими выплачиваются большие проценты; если же прибыль невелика, то и процент бывает невелик (Smith. Т. I, р. 181) [Русский перевод, стр. 80]. «Пропорция, обязательно соблюдаемая между обычной нормой процента и нормой чистой прибыли, неизбежно меняется с возрастанием или падением прибыли. В Великобритании исчисляют в двойном размере по сравнению с процентом то, что торговые люди именуют подходящей, умеренной, приемлемой прибылью, все эти выражения означают лишь одно, что это – средняя, обычная прибыль» (Smith. Т. I, р. 198) [Русский перевод, стр. 86].

Какова самая низкая норма прибыли? Какова самая высокая?

«Самая низкая норма обычной прибыли на капитал всегда должна быть несколько выше того, что необходимо для возмещения случайных потерь, которым подвержено любое применение капитала. Этот излишек и есть собственно прибыль, или чистый доход». Точно так же обстоит дело и с самой низкой нормой процента (Smith. Т. I, р. 196) [Русский перевод, стр. 85].

[III] «Самая высокая обычная норма прибыли может быть такова, что ею поглощается та часть цены большинства товаров, которая должна была бы приходиться на долю земельной ренты, оставляя при этом лишь столько, сколько необходимо для оплаты труда по производству и доставке товаров на рынок, причем оплаты по самой низкой цене, при которой труд может быть куплен где-либо и которая едва достаточна для существования рабочего. Пока рабочего используют на работе, его так или иначе надо кормить; земельному собственнику не всегда может перепадать что-то». Пример: в Бенгалии агенты Ост-Индской торговой компании (Smith. Т. I, р. [197] – 198) [Русский перевод, стр. 86].

Кроме всех выгод незначительной конкуренции, которые капиталист вправе использовать в данном случае, он может, не нарушая благопристойности, держать рыночную цену выше уровня естественной цены:

Во-первых, с помощью торговой тайны, когда рынок очень удален от тех, кто сбывает на нем свои товары; в этом случае можно держать в тайне имевшее место изменение цен – их повышение выше естественного уровня. Это соблюдение тайны ведет к тому, что другие капиталисты не бросают своих капиталов в данную отрасль.

Затем, с помощью фабричной тайны, дающей возможность капиталисту при меньших издержках производства поставлять свой товар по той же цене или даже дешевле своих конкурентов, получая при этом большую прибыль. – (Обман с помощью соблюдения тайны не безнравственен? Биржевая торговля.) – Далее: там, где производство связано с определенной местностью (например, ценные вина) и никогда не может удовлетворить эффективный спрос. И наконец: в результате монополий отдельных лиц и компаний. Монопольная цена достигает пределов возможного (Smith. Т. I, р. 120 – 124) [Русский перевод, стр. 59 – 61].

Другие случайные причины, могущие повысить прибыль на капитал:

приобретение новых территорий или появление новых отраслей торговли нередко даже в богатой стране увеличивает прибыль на капитал, поскольку это отвлекает часть капиталов из старых отраслей торговли, смягчает конкуренцию, уменьшает количество выбрасываемых на рынок товаров, цены которых в результате этого повышаются; торгующие этими товарами могут в таком случае оплачивать денежные ссуды более высокими процентами (Smith. Т. I, р. 190) [Русский перевод, стр. 83 – 84].

«Чем большей обработке подвергается товар, тем больше возрастает та часть цены, которая распадается на заработную плату и прибыль, по сравнению с той ее частью, которая составляет земельную ренту. С развитием обрабатывающей промышленности не только увеличивается последовательный ряд прибылей, но и каждая последующая прибыль становится больше прибыли, полученной на предыдущей стадии, потому что капитал, [IV] с которого она получается, становится необходимым образом все больше. Капитал, занимающий ткачей, всегда должен быть больше капитала, занимающего прядильщиков, потому что он не только замещает этот последний капитал с его прибылями, но кроме того выплачивает еще заработную плату ткачей, а прибыли всегда должны находиться в определенной пропорции к капиталу» (t. I, р. 102 – 103) [Русский перевод, стр. 52 – 53].

Таким образом, присоединение человеческого труда к продукту природы при его обработке и переработке увеличивает не заработную плату, а отчасти количество приносящих прибыль капиталов, отчасти же величину каждого последующего капитала по сравнению с предыдущим.

О выгоде, извлекаемой капиталистом из разделения труда, речь будет ниже.

Капиталист выигрывает двояко: во-первых, от разделения труда, во-вторых, вообще от возрастания доли человеческого труда, присоединяемого к продукту природы. Чем больше доля, внесенная в товар человеком, тем больше прибыль от мертвого капитала.

«В одном и том же обществе средняя норма прибылей на капитал гораздо ближе к единому уровню, чем заработная плата различных видов труда» (t. I, р. 228) [Русский перевод, стр. 97]. «При различных применениях капитала обычная норма прибыли меняется в зависимости от большей или меньшей обеспеченности возврата капитала. Норма прибыли повышается вместе с риском, хотя и не совсем в точной пропорции» (ibid., [р. 226 – 227]) [Русский перевод, стр. 96].

Само собой разумеется, что прибыли на капитал возрастают также и в результате уменьшения или удешевления средств обращения (например, бумажные деньги).

3) Господство капитала над трудом и мотивы капиталиста

«Единственный мотив, побуждающий владельца капитала поместить свой капитал в земледелие, в промышленность или в какую-либо отрасль оптовой или розничной торговли, это – погоня за прибылью. Ему никогда не приходит в голову исчислять, сколько производительного труда приведет в движение каждый из этих различных способов применения капитала [V] или насколько он увеличит стоимость годового продукта земель и труда в его стране» (Smith. Т. II, р. 400 – 401) [Русский перевод, стр. 275 – 276].

«Для капиталиста самым полезным применением капитала будет то его применение, которое приносит ему при одинаковой надежности наибольшую прибыль. Это применение не всегда будет самым полезным для общества. Самым полезным является то применение капитала, которое направлено на извлечение пользы из производительных сил природы» (Say. Т. II, р. [130] – 131).

«Важнейшие трудовые операции регулируются и направляются по планам и расчетам тех, кто вкладывает капитал. А целью, которую они себе ставят во всех этих планах и операциях, является прибыль. Норма же прибыли не возрастает, как земельная рента и заработная плата, вместе с ростом общественного благосостояния и не падает, как они, вместе с упадком общества. Наоборот, эта норма естественным образом низка в богатых странах и высока в бедных; и нигде она не бывает столь высока, как в тех странах, которые наиболее быстро движутся к полному разорению. Следовательно, интерес этого класса не находится в такой связи с общими интересами общества, в какой находятся интересы двух других классов… Особые интересы тех, кто занимается той или иной особой отраслью торговли или промышленности, в некотором отношении всегда отличны от интереса публики, а зачастую даже ему враждебно противоположны. Купец всегда заинтересован в расширении рынка и в ограничении конкуренции продавцов… Это – тот класс людей, чьи интересы никогда не будут точно совпадать с интересами общества, тот класс людей, который вообще заинтересован в обмане публики и старается обложить ее данью» (Smith. Т. II, р. 163 – 165) [Русский перевод, стр. 195].

4) Накопление капиталов и конкуренция среди капиталистов

Возрастание капиталов, повышающее заработную плату, имеет тенденцию уменьшать прибыль капиталистов в результате конкуренции среди капиталистов (Smith. Т. I, р. 179) [Русский перевод, стр. 80].

«Если, например, в каком-либо городе капитал, нужный для бакалейного дела, оказывается поделенным между двумя бакалейщиками, то вследствие конкуренции каждый из них будет продавать дешевле, чем в том случае, когда этот капитал находится в руках одного человека; а если капитал поделен между двадцатью лицами, [VI] то конкуренция будет тем действеннее и будет тем меньше возможности договориться им между собой насчет повышения цен на их товары» (Smith. Т. II, р. 372 – 373) [Русский перевод, стр. 266].

Так как мы уже знаем, что монопольные цены достигают пределов возможного, так как интерес капиталистов, даже согласно общераспространенной политэкономической точке зрения, враждебно противостоит интересу общества и так как повышение прибыли на капитал оказывает на цену товара действие, аналогичное действию сложных процентов{33} (Smith. Т. I, р. 199 – 201) [Русский перевод, стр. 87], – то конкуренция есть единственное средство защиты против капиталистов; по словам политэкономов, она благодетельно влияет и на повышение заработной платы и на дешевизну товаров в интересах потребляющей публики{34}.

Однако конкуренция возможна лишь потому, что капиталы увеличиваются, и притом во многих руках. Появление множества капиталов возможно лишь благодаря многостороннему накоплению, так как капитал образуется вообще лишь благодаря накоплению, а многостороннее накопление неизбежно превращается в одностороннее. Конкуренция между капиталами увеличивает накопление капиталов. Накопление, которое при господстве частной собственности является концентрацией капитала в руках немногих, есть вообще необходимое следствие, если капиталы предоставлены своему естественному течению; а посредством конкуренции это естественное назначение капитала как раз и прокладывает себе подлинно свободный путь.

Мы уже слышали, что прибыль на капитал пропорциональна его размерам. Поэтому даже если на первых порах совершенно отвлечься от предумышленной конкуренции, крупный капитал накопляется, соответственно своей величине, быстрее, чем мелкий [VI].

[VIII] Итак, уже совершенно независимо от конкуренции, накопление крупного капитала происходит гораздо быстрее, чем накопление мелкого. Но проследим ход вещей дальше.

С ростом капиталов уменьшаются в силу конкуренции прибыли на капитал. Следовательно, в первую очередь страдает мелкий капиталист.

Рост капиталов и наличие большого количества капиталов имеют своей предпосылкой прогрессирующее богатство страны.

«В стране, достигшей очень высокой ступени богатства, обычная норма прибыли столь мала, что процент, который эта прибыль позволяет выплачивать, слишком низок, чтобы на него мог жить кто-либо, кроме самых богатых людей. Поэтому все люди среднего достатка вынуждены сами пускать в ход свой капитал, применяя его в каком-либо деле или участвуя в какой-либо отрасли торговли» (Smith. Т. I, р. [196] – 197) [Русский перевод, стр. 86].

Это состояние есть излюбленное состояние для политической экономии.

«Соотношение между суммой капиталов и суммой доходов повсюду определяет соотношение между трудолюбием и праздностью: везде, где преобладают капиталы, там господствует трудолюбие; везде, где преобладают доходы, там господствует праздность» (Smith. Т. II, р. 325) [Русский перевод, стр. 249].

Как же обстоит дело с применением капитала в этих условиях возросшей конкуренции?

«С увеличением капиталов количество фондов для процентных ссуд должно все время расти. С увеличением таких фондов денежный процент уменьшается, 1) потому что рыночная цена всех вещей падает по мере возрастания их количества и 2) потому что с увеличением капиталов в стране становится все труднее найти выгодное применение новому капиталу. Между различными капиталами возникает конкуренция, причем владелец одного капитала прилагает всевозможные усилия, чтобы завладеть делом, которое захвачено другим капиталом. Но в большинстве случаев он не может надеяться на вытеснение этого другого капитала, если не предложит своим клиентам более выгодных условий. Ему приходится не только продавать вещь по более низкой цене, но и нередко, чтобы найти случай для продажи, дороже ее покупать. Чем больше фондов предназначается для содержания производительного труда, тем сильнее спрос на труд: рабочие легко находят работу, [IX] а капиталисты наталкиваются на затруднения в поисках рабочих. Конкуренция капиталистов вызывает рост заработной платы и падение прибыли» (Smith. Т. II, р. 358 – 359) [Русский перевод, стр. 200].

Таким образом, мелкому капиталисту приходится выбирать одно из двух: 1) либо проедать свой капитал, так как он не может уже жить на проценты, и, следовательно, перестать быть капиталистом; 2) либо самому завести дело, продавать свой товар дешевле и покупать дороже, чем это делает более богатый капиталист, и выплачивать более высокую заработную плату. А так как рыночная цена благодаря уже имеющейся, согласно предположению, сильной конкуренции и без того весьма низка, то мелкий капиталист разоряется. Если, наоборот, крупный капиталист хочет устранить с пути мелкого, то по сравнению с последним на его стороне имеются все те преимущества, которые присущи капиталисту как капиталисту по сравнению с рабочим. Меньшие размеры [нормы] прибыли компенсируются для него большей величиной капитала, и он даже может терпеть временные убытки до тех пор, пока более мелкий капиталист не разорится и он не освободится от его конкуренции. Так накопляет он у себя прибыли мелкого капиталиста.

Далее: крупный капиталист закупает всегда дешевле мелкого, потому что его закупки носят более массовый характер. Поэтому он может без ущерба для себя продавать дешевле.

Но если падение ссудного процента превращает средних капиталистов из рантье в предпринимателей, то и наоборот: рост количества предпринимательских капиталов и обусловленное этим уменьшение [нормы] прибыли вызывает падение ссудного процента.

«Одновременно с уменьшением прибыли, которую можно извлечь из применения капитала, уменьшается необходимым образом и та цена, которую можно платить за пользование этим капиталом» (Smith. Т. II, р. 359) [Русский перевод, стр. 260].

«Чем больше возрастают богатство, промышленность, народонаселение, тем больше падает ссудный процент, а следовательно и прибыль с капиталов; тем не менее сами капиталы продолжают расти, и притом быстрее прежнего, несмотря на уменьшение прибылей. Крупный капитал, хотя и с малыми прибылями, возрастает, как правило, гораздо быстрее мелкого капитала с большими прибылями. Деньги делают деньги, говорит пословица» ([Smith], Т. I, р. 189) [Русский перевод, стр. 83].

Если же этому крупному капиталу противостоят мелкие капиталы с малыми прибылями, как это имеет место при предположенном нами состоянии сильной конкуренции, то он их целиком и полностью раздавит.

При такой конкуренции необходимым следствием является общее ухудшение качества товаров, фальсификация, подделка, массовое отравление, как это наблюдается в крупных городах.

[X] Важным обстоятельством в конкуренции крупных и мелких капиталов является, далее, соотношение между основным капиталом и капиталом оборотным.

«Оборотный капитал – это капитал, применяемый при производстве предметов питания, в мануфактуре или в торговле. Этот капитал не приносит своему владельцу дохода, или прибыли, пока он остается в его владении или пока он сохраняет свою прежнюю форму. Он постоянно выходит из его рук в какой-нибудь одной определенной форме, чтобы вернуться уже в другой форме, и приносит прибыль только благодаря такому обращению, или таким последовательным превращениям. Основной капитал – это тот капитал, который вкладывается в мелиорацию земель, в закупку машин, инструментов, ремесленных орудий и т.п.» (Smith. [Т. II], р. 197 – 198) [Русский перевод, стр. 205 – 206].

«Любая экономия в расходах по поддержанию основного капитала означает рост чистой прибыли. Совокупный капитал каждого предпринимателя непременно подразделяется на его основной капитал и капитал оборотный. Если общая сумма совокупного капитала остается неизменной, то одна его часть будет тем меньше, чем больше другая. Оборотный капитал расходуется на сырье и заработную плату и приводит в движение производство. Таким образом, любая экономия по части основного капитала, не уменьшающая производительной силы труда, увеличивает фонд, приводящий в движение производство» (Smith. Т. II, р. 226) [Русский перевод, стр. 215 – 216].

Уже с самого начала видно, что отношение основного капитала к оборотному для крупного капиталиста складывается гораздо более благоприятно, чем для более мелкого. Очень крупному банкиру требуется основного капитала лишь немногим больше, чем очень мелкому: и у того и у другого основной капитал сводится к затратам на банкирскую контору. Орудия производства крупного землевладельца увеличиваются отнюдь не пропорционально размерам его земельной площади. Точно так же и кредит, которым располагает крупный капиталист в отличие от мелкого, представляет собой соответственно большую экономию основного капитала, а именно денег, которые ему всегда нужно иметь наготове. И, наконец, понятно само собой, что там, где промышленный труд достиг высокой ступени развития, там, следовательно, где почти весь ручной труд стал трудом фабричным, там мелкому капиталисту всего его капитала не хватает уже для одного того, чтобы иметь необходимый основной капитал. Известно, что работы в крупном хозяйстве требуют обычно небольшого числа рабочих рук.

Вообще при накоплении крупных капиталов имеет место также и соответственная концентрация и упрощение основного капитала по сравнению с более мелкими капиталистами. Крупный капиталист вводит для себя своего рода [XI] организацию орудий труда.

«Точно так же и в сфере промышленности каждая мануфактура и каждая фабрика является уже более обширным сочетанием более или менее крупного вещественного богатства с многочисленными и многообразными интеллектуальными способностями и техническими сноровками ради общей цели производства… Там, где законодательство охраняет незыблемость крупных масс земельной собственности, избыток растущего населения устремляется к промысловой деятельности, и в результате получается, как мы это видим в Великобритании, что главным образом в сфере промышленности скапливаются большие массы пролетариев. Там же, где законодательство допускает непрерывный раздел земли, как это имеет место во Франции, там увеличивается число мелких и задолжавших собственников, которые в процессе дальнейшего дробления земельных участков попадают в класс нуждающихся и недовольных. Когда, наконец, это дробление и задолженность достигают особенно высокой степени, крупное землевладение вновь поглощает мелкое, подобно тому как крупная промышленность уничтожает мелкую; а поскольку опять образуются более или менее крупные комплексы поместий, вся та масса неимущих рабочих, которая не требуется безоговорочно для обработки земли, опять-таки устремляется в промышленность» (Schulz. «Bewegung der Production», p. [58] – 59).

«Свойства товаров одного и того же рода изменяются в результате изменений в способе производства, особенно в результате применения машин. Лишь в результате выключения человеческой силы появилась возможность из одного фунта хлопка стоимостью в 3 шиллинга 8 пенсов получать 350 мотков пряжи длиною в 167 английских или в 36 немецких миль, стоимостью в 25 гиней» (ibid., р. 62).

«В среднем цены на хлопчатобумажные изделия в Англии за последние 45 лет снизились на 11/12, и то количество фабриката, за которое еще в 1814 г. платили 16 шиллингов, теперь стоит, согласно вычислениям Маршалла, 1 шиллинг 10 пенсов. Большая дешевизна промышленных продуктов увеличила как потребление внутри страны, так и сбыт на внешнем рынке; в связи с этим в Великобритании численность рабочих хлопчатобумажной промышленности после введения машин не только не уменьшилась, а увеличилась с сорока тысяч до полутора миллионов. [XII] Что же касается дохода промышленных предпринимателей и рабочих, то вследствие роста конкуренции среди фабрикантов прибыль их, в сопоставлении с количеством поставляемой ими продукции, необходимым образом уменьшилась. За 1820 – 1833 годы валовая прибыль фабрикантов в Манчестере на одном куске ситца уменьшилась с 4 шиллингов 1 и 1/3 пенса до 1 шиллинга 9 пенсов. Но для возмещения этой потери объем производства был увеличен в еще большей степени. В результате этого в отдельных отраслях промышленности временами наступает перепроизводство; возникают частые банкротства, вследствие которых внутри класса капиталистов и хозяев труда происходит неустойчивое колебание и шатание собственности, отбрасывающее некоторую часть экономически разоренных собственников в ряды пролетариата; зачастую при этом внезапно возникает необходимость приостановки или сокращения работы, что всегда очень тяжело отражается на классе наемных рабочих» (ibid., р. 63).

«Сдавать внаем свой труд – значит положить начало своему рабству; сдавать внаем предмет труда – значит утвердить свою свободу… Труд – это человек, в предмете же труда, наоборот, нет ничего от человека» (Pecqueur. «Théor. soc. etc.», p. 411 – 412{35}).

«Материальный элемент, который никак не может создать богатства без другого элемента, труда, приобретает магическое свойство плодовитости для владельцев материального элемента, как если бы они своими собственными действиями вложили в нее этот второй необходимый элемент» (ibid., l.c.). «Если предположить, что ежедневный труд рабочего приносит ему в среднем 400 франков в год и что этой суммы достаточно для каждого взрослого, чтобы жить, удовлетворяя самые необходимые потребности, то выходит, что любой обладатель годового дохода в 2.000 франков в виде процентов, арендной платы, квартирной платы и т.д. косвенно заставляет работать на себя 5 человек; 100.000 франков ренты представляют труд 250 человек, а 1.000.000 франков – труд 2 500 человек» (ibid., р. 412 – 413), – и, следовательно, 300.000.000 франков (Луи-Филипп) – труд 750.000 рабочих.

«Выработанный людьми закон дал собственникам право пользоваться и злоупотреблять своей собственностью, т.е. делать все, что им угодно, с любыми объектами труда… Закон отнюдь не обязывает их всегда и вовремя предоставлять работу тем, кто не имеет собственности, или выплачивать им всегда достаточную заработную плату и т.д.» (l.c., р. 413). «Полная свобода определения характера производства, его количества, его качества, его своевременности, полная свобода потребления богатств, распоряжения объектами всякого труда. Каждый волен обменивать свою вещь, как ему заблагорассудится, учитывая только свой собственный индивидуальный интерес» (l.c., р. 413).

«Конкуренция является лишь выражением произвольного обмена, который в свою очередь есть ближайшее и логическое следствие индивидуального права пользоваться и злоупотреблять орудиями любого производства. Эти три экономические момента, составляющие по сути дела единое целое – право пользования и злоупотребления, свобода обмена и произвольная конкуренция, – влекут за собой такие последствия: каждый производит, что ему угодно, как ему угодно, когда ему угодно, где ему угодно; производит хорошо или производит плохо, слишком много или недостаточно, слишком рано или слишком поздно, слишком дорого или слишком дешево; никто не знает, удастся ли ему продать, как он продаст, когда он продаст, где он продаст, кому он продаст. Точно так же обстоит дело и с закупками. [XIII] Производителю не известны ни потребности, ни ресурсы, ни спрос, ни предложение. Он продает, когда он хочет и когда он может, где ему угодно, кому угодно, по угодной ему цене. Точно так же он и покупает. Во всем этом он всегда является игрушкой случая, рабом закона, продиктованного более сильным, тем, кто менее стеснен в своих действиях, тем, кто побогаче… В то время как в одном пункте имеется недостаток богатства, в другом пункте наблюдается избыток и расточительство. В то время как один производитель продает много или очень дорого и с огромной прибылью, другой не продает ничего или продает себе в убыток… Предложение не знает спроса, а спрос не знает предложения. Вы производите, полагаясь на вкус и моду, которые наблюдаются среди потребителей; но когда вы изготовили соответствующий товар, то оказывается, что эта их фантазия уже миновала и их помыслы прикованы теперь к другого рода продукту… Неизбежные следствия всего этого – непрерывность и универсальность банкротств; просчеты, внезапное разорение и неожиданное обогащение; торговые кризисы, закрытие предприятий, периодическое переполнение рынка товарами или товарный голод; неустойчивость и падение заработной платы и прибылей; потеря или чудовищное расточение богатств, времени и усилий на арене ожесточенной конкуренции» (l.c., р. 414 – 416).

Рикардо в своей книге (земельная рента): нации суть лишь производственные мастерские; человек есть машина для потребления и производства; человеческая жизнь – капитал; экономические законы слепо управляют миром. Для Рикардо люди – ничто, продукт – все. В 26-й главе французского перевода говорится:

«Человеку, имеющему капитал в 20.000 франков, приносящий ему ежегодно 2.000 франков прибыли, совершенно безразлично, доставляет ли его капитал занятие для 100 или для 1.000 человек… Не таков ли также и реальный интерес целой нации? Бели только ее чистый реальный доход, ее рента и прибыль, не изменяется, то не имеет никакого значения, состоит ли эта нация из 10 или из 12 миллионов жителей». «Поистине», говорит г-н де Сисмонди (t. II, р. 331), «остается только пожелать, чтобы король, оставшись в полном одиночестве на своем острове, поворачивая все время рукоятку, заставлял автоматы выполнять всю работу в Англии»{36}.

«Хозяин, покупающий труд рабочего по цене столь низкой, что ее едва хватает рабочему для удовлетворения самых необходимых потребностей, не виновен ни в недостаточности заработной платы, ни в чрезмерной продолжительности работы: он сам повинуется тому закону, который он навязывает другим… Источником нищеты являются не столько люди, сколько сила вещей» ([Buret]. L.с., р. 82).

«В Англии есть много местностей, где жителям не хватает капиталов для надлежащего возделывания своих земель. Значительная часть шерсти из южных графств Шотландии должна совершать длинное сухопутное путешествие по плохим дорогам, чтобы перерабатываться в Йоркшире, потому что на месте ее производства отсутствуют капиталы для мануфактуры. В Англии существует много мелких фабричных городов, жителям которых не хватает капитала для перевозки их промышленного продукта на отдаленные рынки, где этот продукт находит спрос и потребителей. Имеющиеся здесь купцы являются [XIV] лишь агентами более богатых купцов, проживающих в тех или других крупных торговых городах» (Smith. Т. II, р. 382) [Русский перевод, стр. 269]. «Чтобы увеличить стоимость годового продукта земли и труда, нет. другого способа как: либо увеличить количество производительных рабочих, либо повысить производительность труда тех рабочих, которые работали раньше… И в том и в другом случае почти всегда требуется некоторый добавочный капитал» (Smith. Т. II, р. 338) [Русский перевод, стр. 253].

«Итак, поскольку по самой природе вещей накопление капитала является необходимым предшественником разделения труда, дальнейшее разделение труда может происходить лишь по мере все большего и большего накопления капиталов. Чем больше образуется видов труда, тем больше возрастает количество материалов, которое может быть переработано одним и тем же числом людей; а так как задача каждого рабочего должна все более и более упрощаться, то изобретаются все новые и новые машины, чтобы облегчить и ускорить решение этих задач. Поэтому с ростом разделения труда, для того чтобы дать постоянное занятие тому же самому числу рабочих, необходимо предварительно накопить такое же количество средств к жизни, что и раньше, и гораздо большее количество сырья, орудий и инструментов, чем это требовалось раньше, при менее развитых условиях. В любой отрасли производства количество рабочих возрастает одновременно с ростом в ней разделения труда, или, вернее, именно это увеличение их количества и создает для них возможность такого рода подразделения на отдельные группы и разряды» (Smith. Т. II, р. 193 – 194) [Русский перевод, стр. 203 – 204].

«Подобно тому как значительный рост производительной силы труда не может иметь место без предварительного накопления капиталов, так и накопление капиталов естественно вызывает этот рост. С помощью своего капитала капиталист стремится произвести возможно большее количество продукта, а поэтому он старается провести среди своих рабочих наиболее целесообразное разделение труда и снабдить их возможно лучшими машинами. Его возможности преуспеть в том и другом направлении [XV] зависят от величины его капитала и от количества людей, которым этот капитал может дать занятие. Поэтому не только количество труда возрастает в стране по мере роста капитала, приводящего его в движение, но кроме того, вследствие этого рода капитала, одно и то же количество труда производит гораздо большее количество продукта» (Smith. [L.с.], р. 194 – 195) [Русский перевод, стр. 204].

Отсюда перепроизводство.