Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот… Помните, сразу после войны, — куда ни приди, девчат больше, чем парней. Кому-то это нравилось, а меня, наоборот, конфузило. Все время казалось, что я самозванец. Будто ей нужен не я, а кто-то из тех, кто остался там.
— Понимаю. — Да что я, к черту, понимаю! Это я самозванец. И вслух, от растерянности не успев затормозить: — «Если б ты там навеки остался, может, мой бы обратно пришел».
— Жестко сформулировано… — протянул В.А. — Это кто написал? Не Симонов?
— М-может быть. Не помню с ходу… — И что ж я не откусил себе язык после «Липтона»! Тоже туда же — Прогрессор!
— Ну вот. Сейчас поколение сменилось. Молодые ребята, здоровые, веселые, однако, заметьте, чуть ли не у каждого второго — сердечная рана, невозможность найти настоящую любовь. И у парней, и у девчонок. И не у школьников, а у взрослых, в чьи лета бывают отцами семейств!.. Или это только в Москве? У вас не так?
— Может, и так. А вывод?
К чему он про это заговорил? Заподозрил что-то после моей просьбы не рассказывать про визит? Решил, что я Сане-маленькому не дядя, а, так сказать, несостоявшийся отчим?..
— Я иногда думаю: может, они ищут тех, кто не родился в наших городах из-за войны. Нерожденных детей невернувшихся.
— Нерожденных? Мистика какая-то, — теперь Александр улыбнулся, чтобы смягчить резкость ругательного слова. А и вправду, странная мысль для сего прагматичного времени. Со всяческой парапсихологией, помнится, было строго. Хотя, впрочем, потому всем этим и увлекались — на кафедре нельзя, а на кухне можно. Модные поэты щеголяли подобными парадоксами, тем и набирали славу. Вспомни пару имен из тех, кто тогда был молод…
Он вспомнил одно имя — и перестал слышать собеседника, озноб побежал по коже при мысли, что всего в нескольких днях езды отсюда, вот сейчас, в эту самую минуту, сидит в бревенчатом доме (или опять в камере?) молодой ссыльный, — если к этому вневременному существу применимо слово «молодой», — и дымится папироса в пальцах, которые только что держали карандаш. Господи, да уж не сегодня ли — то стихотворение о неродившемся ребенке двоих, о хижине со счетчиком Гейгера, о старом и юной, что умрут в один день… Нет, не сегодня, несколькими днями раньше. Но не исключено, что этих строк еще никто на Земле не прочел. Срочно беру назад дурацкие мысли о наиве, энтузиазме неведения и прочем. Второсортной эпохой это время не мне называть; если я не хочу здесь жить, это мои проблемы…
— …На самом деле не мистика, а наука, — между тем говорил Чернов. — Убыль населения отражают цифры, следовательно, она существует. Для социолога неродившиеся дети убитых на войне — такая же реальность, как и мои благополучно родившиеся двоечники. Потом, поэты твердят, что любовь человеку суждена одна-единственная, и кое-кто из ученых с ними соглашается. Ну а дальше — математика, подсчет вероятности, с которой молодому человеку, родившемуся после войны, не удастся найти свою половинку. Социология, биология, теория вероятности — и никакой мистики. Вот так.
Неужели он это всерьез?
— Но извините, ведь человечество воюет на протяжении всей своей истории, а в промежутках между войнами люди гибнут от случайных причин. Почему же у нашего послевоенного поколения должны быть какие-то особенные… любовные драмы?
— Я этого не говорю. Драмы те же. Просто в прежние века не было этой моды жениться исключительно по любви. Лозунг был — стерпится-слюбится, потому драмы и не бросались в глаза. Да и войн таких, как эта, прежде не случалось. Но в принципе что-то подобное было всегда. Спокон веков. Исправляли Книгу Судеб когда-то дубинками, потом мечами, теперь авиабомбами… Ну, что-то я и в самом деле заболтался.
И по тому, как он это сказал, Александр понял, что учитель и не думал строить хитрые намеки или мистические теории. Он говорил о себе. О чем-то, что тоже не было известно Сане-младшему.
Оставалось поблагодарить за чай и откланяться.
Миссия выполнена. И даже деньги еще остались. Можно купить мороженого. Впрочем, о мороженом не хотелось и думать: после полудня майский ветерок стал еще холоднее, и постовой в белой фуражке покосился еще подозрительнее на человека, одетого не по погоде. Честное слово, не так мечтаю вернуться к Интернету и свободе печати, как снова надеть куртку!..
Да, но если я не рехнулся, если все это происходит на самом деле, а не снится мне в тихой палате после дозы соответствующего лекарства, — как еще знать, куда я вернусь? Вспоминая о раздавленной бабочке Брэдбери — есть ли еще в моем мире свобода печати и Интернет, есть ли 2002 год как таковой?.. А впрочем, ерунда. Как сказал Чернов, мы вычеркиваем строчки в Книге Судеб и последствий не боимся, почему я должен трепетать, слегка исправив одну строчку? Ну, разве только потому, что у меня теперь два варианта будущего — само по себе страшно.
А может быть, ничего и не случилось? — думал он, пока вставлял на места Арнольдовы лампы. Может, ничего я не исправил, может, у этого упрямого мужика, стукнутого по башке осколком, хватит ума читать пацанам стихи и после такого предупреждения. А может, и смерть его вовсе не была связана с доносом. Мало ли — кардиопатология, не выявленная вовремя, при здешней-то медицине… Ну что ж, теперь-то я точно сделал все, что мог.
Машина была исправна. Осталось установить время прибытия — с небольшим запасом в будущее, чтобы не свалиться самому себе на голову…
…совсем не чета первому разу. Второе, обратное перемещение. Совсем не чета. Все вернулось на круги своя. Деревянные лакированные панели на стенах, шкаф, драный стул и колченогий стол. Сумка в шкафу и пакет под батареей были на месте, а дерево за окном исчезло. Все это, безусловно, должно было бы радовать, если бы ему не было настолько плохо. Вежливо говоря — плохо.
Как после сотрясения мозга, зверски болел затылок, временами накатывала дурнота и весь окружающий мир начинал тошнотворно соскальзывать куда-то назад. Сил не было ни радоваться, ни разбираться в чем-то, но разобраться было необходимо, потому что…
Случалось вам проснуться в незнакомом месте после долгого сна, в котором происходила какая-то чушь, весьма, однако, реалистично отснятая режиссером сновидений? Обычно бывает нужно с полминуты, чтобы вспомнить, что произошло вчера на самом деле, а какая бредятина только приснилась. А теперь представьте, что события сна охватывают промежуток времени в несколько десятков лет, нисколько не теряя в реализме, и через полминуты, минуту, пять минут вы все еще не рассортировали эпизоды по ящичкам «было» и «не было»… Вполне определенный диагноз!
Он заглянул в шкаф. Сумка, джинсы, рубаха, обувь и плейер были на месте. В боковом отделении лежал свежий журнал «ТВ-Видео-Текник-Ревью». В составе редакции все фамилии были знакомы, кроме одной, и этот один… нет, почему незнакомый, он отлично знал, что этого М.А.Бардина зовут Миша, и Настенька говорила, что он учился в МИРЭА! Так-так… Тошнота отступала, и головная боль тоже слабела. Он достал пакет с вещами, вытащил свой паспорт. Номер и серия были те же, все положенные данные, печати и штампы — на своих местах, но фотографий — не одна, а три. Значит, я не терял паспорт, когда работал в конторе?.. Но в конторе работал. Точно работал. Это в обеих версиях.
Теперь самое главное. Чернов. Учитель физики из моей школы.
«Учитель умер от сердечного приступа после доноса на имя директора». Что за сентиментальная чушь? Из какого-то фильма? Воспоминания стали отчетливыми. Валерий Алексеевич принимал у нас выпускные экзамены. Когда я от волнения пропустил степень в формуле, он откинулся назад, чтобы его не увидела Маргаритища, и состроил мне рожу, и я сразу же спохватился, а кто-то в классе громко хихикнул. Из школы он ушел годом позже — в 68-м. И вовсе не умер, а работал техником в лаборатории МРЗ до самой пенсии. Мы с ним виделись нечасто, но регулярно, пока жили в одном районе, а переселившись, я не-сколько раз наезжал к нему в гости. В этой жизни бесед о любви и смерти мы не вели — дистанцию устанавливал возраст. Я рассказывал о себе, он выслушивал и очень редко давал советы. Еще раньше ребята говорили, что он женился, но, кажется, в 70-м жена его бросила и уехала в Ленинград — то есть прожили они вместе года три. Все? Нет, не все. Но тут опять ударило в голову, пришлось опереться о стол. Ладно, главное понял: миссия действительно выполнена.
Едем дальше. Он вытащил из сумки плейер, надел наушники и нажал кнопку со стрелкой. Возник тонкий старческий тенорок:
— …То у российского приборостроения нет будущего. Я считаю это неверным, и вот по… — щелчок, остановка. Кончилась лента. Он вытащил кассету, прочел карандашную надпись: «Акад. А.Х.Туманян, интервью, 25.04». Все путем… Переключил плейер на «радио» и тут же увернул громкость.
На знакомой частоте звонко тараторил незнакомый девичий голос, игнорируя нормальные знаки препинания и делая томные паузы в самых неожиданных местах:
— …С вами радиомузыка московское время семнадцать часов ноль — две минуты — сегодня семнадцатое мая две тысячи ноль второго года и я сельма воронина буду здесь до восемнадцати ноль ноль а потом уступлю место летчику гейгеру — и щас мы слушаем дедушку или скорее дядюшку российского рока вы догадались о ком я ой что-то меня сегодня заносит в общем — Борис — как нетрудно догадаться Гребенщиков сейчас мы будем пить чай а я бы не отказалась и от чего-нибудь покрепче но это будет потом итак — группа «Аквариум» «Синий альбом» аж восемьдесят первый год — чай!
Знакомые аккорды и знакомый голос, который дружественная критика по сей день называет гортанным, а недружественная — блеющим:
Теперь он вспомнил. И моментально прошла голова, как будто кто-то заменил неисправную деталь в этом капризном высокотехнологичном приборе.
Он не очень-то любил этого типа и его песни, в которых, по его мнению, претензий было нимного больше, чем таланта или юмора. А впрочем, теперь, последние несколько лет, он любил и «Аквариум», потому что любил ее. Вместе с ней. Или — как ее атрибут. Как ее норвежский свитер, как розы на обоях в ее пятиэтажной хрущобе. Аня!
Она приехала из Питера. Мы впервые встретились пять лет назад. Мы вместе три года и четыре месяца. Стой, погоди…
— Вот таким образом — надеюсь вы не разделяете мнение мэтра о нашем эфире по-моему у нас не одна дребедень хотя дребедень тоже бывает гы-гы-гы а лучшая российская — и — мировая музыка а теперь…
Он стащил с головы наушники и выключил радио. Пальцы заметно дрожали. Идиотизм, форменный идиотизм, но если я сейчас же не пойму, я сойду с ума… Аня. Если… нет, не может быть, просто не может быть!
«Век назад умри». Он действительно сейчас не понимал, какой из двух версий реальности принадлежала она — этой или той, другой, в которую путь для него навсегда закрыт. «И тогда б надежда меньше не была»… Он словно потерял рассудок от страха, никак не мог вычесть ее возраст из 2002 и сопоставить полученное с 1965 — выходила какая-то чушь, и тогда он вытащил из пакета записную книжку.
Вторая сверху запись на «Ч». После редакции журнала «Человек» аккуратно вписано: «Чернова Анна Валерьевна» и телефон — последние четыре цифры вместе, по новой деловой моде. Ее четкий прямой почерк. Она сама записала ему свой телефон при первом же знакомстве. В тот первый раз она очень старалась выглядеть серьезнее и старше, хотя — или потому что — сразу поняла…
Он тут же успокоился. Остальное, как бы там ни было, не стоило нервов. Убрав телефонник на место, он встал, потянулся и подошел к окну. Солнце клонилось к вечеру, ярко светило вдоль переулка. У тротуара стояли гуськом машины: золотистый «рено», темно-синяя «девятка» и красная «ода». Маленькую площадь перед подъездом ДК стремительно и плавно пересек широкоштанный юный гопник на роликовых коньках. Рядом парень в таких же безразмерных штанах стоял на одной ноге, растопырив руки, а рыжая девчонка в малиновых клешах старательно обводила мелком его длинную тень. Типичный майский вечер в Москве начала двадцать первого века.
На самом деле этого и следовало ожидать. Событий, которые меняют лик мироздания, должно быть мало. Похоже на граф или веревочную сеть. Если убрать узелок, сеть расползется, но если затянуть один лишний — несколько ближайших ячеек изменят форму, одни нити натянутся туже, другие ослабнут, в целом же все останется как было. Система слишком упруга.
Он сложил вещи в сумку, подхватил куртку и выглянул в коридор. Бетонные перекрытия ритмично вздрагивали: в спортзале секция ушу отрабатывала прыжок на месте. Мимо с шелестящим топотом — так стадо котят бежит к холодильнику — пронесся класс хореографии, крохотные девчушки в балетных пачках и тапочках. Пронесся в полном молчании: верещать и вопить балетной мелюзге строго запрещалось, дабы не помешали медитациям ушуистов. Все было как обычно, в соответствии с расписанием работы ДК на пятницу…
Ох ты, елки зеленые! пятница! радиодева сказала: «Семнадцатое мая»… кажется, я перестарался с запасом по времени, и еще мне кажется, что кто-то здесь кретин…
Аккумулятор в мобильнике сел. Ключ, как всегда, сначала не поворачивался, потом не вынимался. Наконец заперев комнату, он пихнул ключи в карман и понесся вниз по лестнице. На площадке стояли два оболтуса из его компьютерного кружка, большие любители «Армагеддона», только к концу года худо-бедно научившиеся считать в двоичной системе; увидев его, подобрались и сказали «Здрасьте». Мир и все его лучшие составляющие определенно были на своих местах…
У вахтерши он попросил телефон. Барышня с челкой медленно закрыла книжку в яркой обложке, медленно повернулась, поглядела на него, на его ковбойку с оторванной пуговицей, состроила гримаску, вытащила из-под стойки аппарат, поставила перед ним и снова раскрыла книжку.
Гудок. Второй…
— Алло.
— Это я.
— Ox… — Она вздохнула с явным облегчением. Он представил, как она прижимает к уху трубку, как другой рукой вытаскивает из-под нее волосы и отбрасывает назад. — И где тебя носило, можно узнать?
— Сам еще не понял, я…
— С тобой все в порядке?
— Да, конечно.
— Конечно?! Третьи сутки — ни институт, ни школа, ни редакция ничего не понимают, тетушка твоя тоже не в курсе — нормально?
— Ненормально, — покаянно заметил он. — Прости меня, ладно?
— Если ты живой, считай, что уже простила.
— Я тебя сильно напугал?
— Можешь обижаться — не сильно. Я так и знала, что ничего плохого не случилось. Я сейчас к тебе приеду. Ты дома?
— Я в ДК. Через полчаса буду дома.
— Хорошо. Но ты можешь сказать коротко и ясно, где ты был все это время?
— В соответствии с принципом Гейзенберга, — издевательски начал он, — могу или коротко, или где, поскольку…
— Тю на тебя. Давай коротко!
Наконец он вспомнил подходящее слово.
— Я исправлял свою карму, — сказал гордо и, глядя в расширенные глаза вахтерши, внес уточнение: — По предварительным данным, операция прошла успешно.
Поделиться книгой: