Помоги проекту - поделись книгой:
Франсуаза Саган
Властелин сердец
Бывает так, что, как вода, пузырится земля.
Глава первая
«Ягуар» Пола с мерным урчанием мчался по стремительно убегающей вдаль безупречно прямой дороге вдоль побережья Санта-Моники. Было тепло, влажный воздух пах бензином и ночью. Пол вел машину со скоростью девяносто миль в час. На нем были перчатки, похожие на те, что носят автогонщики, и мне почему-то было неприятно смотреть на его руки.
Меня зовут Дороти Сеймур, мне сорок пять лет, лицо слегка поношено, потому что жизнь не слишком-то меня берегла. Я — сценарист, довольно преуспевающий, и все еще привлекательна для мужчин, быть может потому, что они тоже привлекают меня. Я одно из тех отвратительных исключений, которые позорят Голливуд: в двадцать пять я с оглушительным успехом снялась в фильме, в двадцать шесть — укатила в Европу с одним художником левых взглядов, где и спустила все заработанные деньги. В двадцать семь я, никому не известная, без единого цента в кармане и с подпорченной репутацией, вернулась в Голливуд. Так как меня уже успели забыть, и мое некогда громкое имя перестало производить какое бы то ни было впечатление на неблагодарную публику, студия отказалась меня снимать и наняла в качестве сценариста. Я была довольна: автографы, фотографы и премии всегда наводили на меня скуку. Я стала «Тем, Кто Мог Бы Быть» (звучит, как имя какого-нибудь индейского вождя). К тому же крепкое здоровье и богатое воображение, которыми я обязана моему ирландскому дедушке, в конце концов помогли мне завоевать некоторую известность на поприще производства цветной чепухи, что, к моему удивлению, оказалось делом весьма доходным. Так, среди титров историко-эпических лент, снятых компанией «РКБ», зачастую можно увидеть мое имя, и иногда в ночных кошмарах мне является Клеопатра, которая с горьким упреком провозглашает: «Нет, мадам, я никогда не говорила Цезарю: «О, властелин моего сердца!».
Как бы там ни было, на сегодняшнюю ночь властелином моего сердца, или по крайней мере тела, предстояло быть Полу Бретту, и я заранее зевала по этому поводу.
И тем не менее Пол Бретт — очень симпатичный мужчина. Он представляет интересы «РКБ» и многих других кинокомпаний. Пол элегантен, мил, лицом похож на мальчика из церковного хора. Даже такие известные секс-символы нашего поколения, как Памела Крис и Лола Кревет, которые на протяжении десяти лет разбивали на экране состояния и сердца многих мужчин, а также свои собственные длинные мундштуки, были всерьез увлечены им и утопали в слезах после разрыва. Итак, у Пола было богатое прошлое. Однако, глядя на него в тот вечер, я видела лишь белокурого мальчика… маленького белокурого сорокалетнего мальчика, что действовало угнетающе. Но это должно было случиться: после двух недель цветов, телефонных звонков, намеков, свиданий женщина моего возраста считает своим долгом сдаться, по крайней мере в этой стране. И вот настал роковой день: в два часа ночи мы со скоростью девяносто миль в час приближались к моему скромному жилищу, и я с сожалением размышляла о важности сексуальных отношений в человеческой жизни. Хотелось спать. Но на это я не имела ни малейшего права, ведь мне уже хотелось спать вчера и три дня назад… Понимание Пола — «Да, дорогая, конечно» — сменится неизбежным: «Дороти, что происходит? Ты можешь рассказать мне все…». Так что мне предстоит со счастливым видом доставать из холодильника лед, искать бутылку виски, протягивать Полу стакан, в котором будут весело звенеть кубики замерзшей воды, и, наконец, раскинуться на кушетке в одной из соблазнительных поз Полет Годар. После чего Пол приблизится, поцелует меня и выразительно произнесет: «Это должно было случиться, не правда ли?». Да, это должно было случиться.
У меня перехватило дыхание. Пол издал сдавленный крик. Свет фар выхватил из темноты какого-то мужчину, который, как полоумный, или, скорее, как нелепое соломенное пугало из тех, что я видела во Франции, бросился прямо на нас. Должна признать, что мой белокурый малыш обладает отменной реакцией. Он ударил по тормозам, и машина, вильнув вправо, оказалась в кювете, как и ее очаровательная пассажирка — я имею в виду себя. Очнувшись от странных видений, я обнаружила, что мой нос упирается в траву, а руки вцепились в сумочку, что довольно-таки странно, учитывая мою привычку повсюду ее забывать. (Наверное, я так никогда и не узнаю, что заставило меня перед лицом смертельной опасности цепляться за этот маленький предмет.) Я услышала голос Пола, с трогательным беспокойством повторявший мое имя, и с облегчением снова закрыла глаза. Псих, вроде бы, не пострадал. На мне — ни царапины, Пол тоже цел, однако у меня появился формальный повод — нервный шок и тому подобное — провести эту ночь в одиночестве. «Все в порядке, Пол», — пролепетала я умирающим голосом и поудобнее устроилась на траве.
— Благодарение Богу! — воскликнул Пол, который любил прибегать к несколько архаическим выражениям романтического толка. — Благодарение Богу, дорогая, что ты не пострадала! На мгновение мне вдруг показалось, что…
Не знаю, что уж там показалось ему на мгновение, потому что в следующее мгновение, сплетаясь в каком-то неистовом объятии, мы скатились на десять ярдов вниз по откосу. Полуживая, ослепшая, я с раздражением скинула с себя руки Пола и увидела горящий, как факел, «ягуар». Как хорошо застрахованный факел, с надеждой подумала я. Пол тоже приподнялся и сел.
— Бог мой, — сказал он, — бензин!
— Там осталось что-нибудь еще, что может взорваться? — спросила я с мрачным юмором.
Тут я внезапно вспомнила о существовании того безумца. Может быть, в эту самую секунду он горит! Я вскочила на ноги, машинально отметив при этом, что у меня поползли оба чулка, и бросилась к дороге. Пол побежал за мной. Темная фигура распласталась на асфальте. Мужчина был вне досягаемости огня, однако не подавал признаков жизни. Сначала я увидела только каштановые волосы, которым пламя придавало рыжеватый оттенок, затем без труда перевернула его на спину, и мне открылось его почти детское лицо.
Поймите меня правильно. Я никогда не любила, не люблю и не буду любить очень молодых мужчин, хотя в последнее время это превратилось в настоящую моду даже среди моих друзей. Фрейдизм какой-то! Юнцам, у которых молоко на губах не обсохло, нечего делать в объятиях женщин, у которых на губах не высыхает виски. Однако лицо, увиденное мною тогда в свете пламени на дороге, такое молодое, но уже такое суровое и решительное, казалось совершенным и вызвало у меня странное чувство. Мне захотелось убежать от этого человека, и в то же время меня одолевало желание обвить его руками и убаюкать. И это при том, что у меня полностью отсутствует материнский комплекс. Моя дочь, которую я обожаю, удачно вышла замуж, живет в Париже и может лишь мечтать о том, чтобы пристроить мне свой выводок на лето, когда мне приходит в голову провести месяц-другой на Ривьере. Слава Богу, я редко путешествую одна и могу оправдать непродолжительность своих материнских визитов соображениями приличия. Но вернемся к той ночи и к Льюису — этого полоумного, этого пугало, этого потерявшего сознание незнакомца с симпатичной мордашкой звали Льюис — на какое-то мгновение я застыла над ним, не в силах даже положить ему руку на грудь, чтобы проверить, бьется ли сердце. Я просто смотрела на него, и мне было неважно, жив он или мертв. Позже мне придется горько раскаяться в этом странном, непостижимом ощущении, но совсем не в том смысле, в каком кто-то может подумать.
— Кто это? — строго спросил Пол.
Если что-то и восхищает в людях, работающих в Голливуде, так это их мания всех знать или, по крайней мере, узнавать. Вот и Пол никак не мог примириться с мыслью, что он не может обратиться по имени к человеку, которого несколько минут назад едва не переехал.
— Пол, мы не на вечеринке. Как ты думаешь, он ранен?… О!..
Коричневая краска, которая растекалась под головой юноши и лилась прямо мне на руки, была кровь. Я узнала ее тепло, липкость и ужасающую мягкость. Пол понял это одновременно со мной.
— Я уверен, что моя машина даже не прикоснулась к нему, — сказал он. — Наверное, его ранило при взрыве.
Пол распрямился, его голос звучал холодно и спокойно. Я начала понимать слезы Лолы Кревет.
— Дороти, ничего не трогай. Я иду звонить.
Он зашагал в направлении домов, черневших в отдалении. Я осталась одна на дороге, склонившись над человеком, который, возможно, умирал. Неожиданно он открыл глаза, посмотрел на меня и улыбнулся.
Глава вторая
— Дороти, ты что — совсем сошла с ума?
На этот вопрос мне обычно бывает труднее всего ответить. Кроме того, задал его Пол, который, в своей элегантной синей куртке, смотрел на меня непреклонным взглядом. Мы находились на террасе моего дома. Я была одета для работы в саду: старые холщовые брюки, кофточка в цветочек, волосы подвязаны косынкой. Не то чтобы я когда-нибудь всерьез занималась садоводством — один вид садовых ножниц приводит меня в дрожь — мне просто нравится менять облик. Вот почему каждую субботу я, подобно моим соседям, переодеваюсь для работы в саду, но вместо того, чтобы сражаться с воющей газонокосилкой или пропалывать цветочные клумбы, устраиваюсь на террасе с двойным виски и книжкой в руках. За этим-то занятием меня и застал Пол. Я почувствовала себя виноватой и неприбранной, оба эти ощущения были одинаково сильны.
— Ты знаешь, что все в городе только и говорят о твоей последней выходке?
— Так уж и все, — возразила я сколь скептически, столь и невинно.
— Скажи на милость, что здесь делает этот мальчишка?
— Должен же он поправиться, Пол. В конце концов, он всерьез поранил ногу! А ты знаешь, что у него нет ни денег, ни семьи… ничего.
Пол тяжело вздохнул.
— Именно это меня и беспокоит, а также тот факт, что твой юный битник был изрядно накачан ЛСД, когда бросался нам под колеса.
— Послушай, Пол, он же сам тебе все объяснил. Под влиянием наркотиков он даже не увидел машину, а фары он принял за…
Внезапно Пол покраснел.
— Мне все равно, что ему там померещилось! Этот псих, этот сорванец чуть нас не угробил, а ты через два дня привозишь его в свой дом, устраиваешь в комнате для гостей, да еще подносишь ему еду. А что если в один прекрасный день он прикончит тебя, приняв за цыпленка или еще Бог знает за что? Или сбежит, прихватив твои драгоценности?
Я бросилась в атаку.
— Знаешь, Пол, еще никто и никогда не принимал меня за цыпленка, а что касается драгоценностей, то у меня их не так уж много, да и ценность их невелика. И потом, не могли же мы бросить его на улице в таком состоянии.
— Ты бы могла отвезти его в больницу.
— Больница произвела на него угнетающее впечатление, надо сказать и на меня тоже.
Пол казался сраженным. Он опустился в плетеное кресло, машинально взял мой стакан с виски и отпил половину. Мне это не понравилось, но я его не остановила: бедняга явно зашел в тупик. Он как-то странно посмотрел на меня:
— Ты работала в саду?
Я кивнула для убедительности несколько раз. Удивительно, как некоторые мужчины постоянно вынуждают нас лгать. Вот и сейчас я просто не знала, как объяснить Полу мое невинное субботнее времяпрепровождение. Он снова назовет меня сумасшедшей; впрочем, мне начинало казаться, что он не так уж далек от истины.
— Надо же, незаметно, — продолжил Пол, оглядываясь вокруг.
Мой крошечный сад действительно напоминал джунгли, но я напустила на себя обиженный вид:
— Делаю, что могу.
— А что это у тебя в волосах?
Я провела рукой по волосам и извлекла две древесные стружки, белые и тоненькие, как листья. Я была озадачена.
— Это стружка.
— Вижу, — сухо сказал Пол. — Более того, она лежит и на полу. По всей видимости, ты не только работала в саду, но и плотничала?
В этот момент еще одна стружка, медленно паря, опустилась ему на голову. Я подняла глаза.
— А! Знаю, — сказала я, — это Льюис. Он лежа в кровати вырезает деревянную маску, чтобы как-то убить время…
— И щедрой рукой отправляет обрезки прямо в окно. Как мило!
Я тоже начала немного нервничать. Возможно, мне действительно не следовало привозить Льюиса к себе, но ведь это был чисто благотворительный жест, без какой-либо задней мысли. К тому же Пол не имел на меня никаких прав, и я решила указать ему на это. Он ответил, что имеет на меня такие же права, какие любой мужчина имеет на неразумную женщину, а именно право защищать ее, в общем, нес какую-то чушь. Мы поссорились, он в гневе ушел, а я осталась сидеть в кресле, выжатая, как лимон, да еще и с теплым виски. Было шесть часов вечера. На лужайке, замусоренной листвой, удлинились тени; все планы на остаток дня лопнули: ссора с Полом отменяла вечеринку, на которую мы должны были вместе пойти. Оставался телевизор, который обычно наводит на меня скуку, и несколько нечленораздельных звуков, которые издаст Льюис, когда я принесу ему ужин. Я никогда еще не встречала такого молчаливого человека. Единственный раз, когда он говорил внятно, был два дня спустя после аварии. Он тогда заявил о своем намерении покинуть больницу и принял мое гостеприимное приглашение как нечто само собой разумеющееся. В тот день я была в приподнятом настроении, может быть, слишком приподнятом. Я переживала одно из тех, слава Богу редких, мгновений, когда в каждом мужчине видишь своего брата и ребенка одновременно, отчего возникает потребность заботиться о них. С тех пор я продолжала ухаживать за Льюисом; он лежал в моем доме, растянувшись на кровати, с забинтованной ногой, на которой каждый день сам менял повязку. Он никогда не читал, не смотрел телевизор, не слушал радио и не разговаривал. Время от времени он что-то вырезал из сухих деревяшек, которые я приносила ему из сада, или смотрел в окно остановившимся взглядом. Иногда я спрашивала себя, а не сумасшедший ли он на самом деле, и эта мысль, учитывая его красоту, казалась мне даже романтичной. На мои робкие расспросы о его прошлом, настоящем и будущем он всегда давал один и тот же ответ: «Это неинтересно». Однажды ночью он очнулся на дороге, перед машиной, его звали Льюис, все остальное не имело значения. В общем, это меня устраивало: длинные истории утомляют, а большинство людей нас не щадят.
Я пошла на кухню, выковырила из банок роскошный ужин и поднялась наверх, затем постучала в дверь, вошла и поставила поднос на кровать, усыпанную стружкой. Вспомнив, как одна из них упала Полу на голову, я рассмеялась. Льюис посмотрел на меня заинтригованно. Его светлые голубовато-зеленоватые глаза, обрамленные черными ресницами, были похожи на кошачьи, и я невольно подумала, что, увидев такой взгляд, на «Коламбия Пикчерс» не раздумывая подписали бы с ним контракт.
— Смеетесь?
У него был низкий, хрипловатый голос.
— Я смеюсь, потому что ваша стружка упала Полу на голову, и он ужасно рассердился.
— Ему было не очень больно?
Я с любопытством взглянула на него. Он впервые пошутил, по крайней мере, я надеялась, что он шутит. У меня вырвался глупый смешок, и внезапно я почувствовала себя неловко. В конце концов, Пол прав. Что я тут делаю с этим юным психом, одна в пустом доме, в субботний вечер? В эту минуту мне бы следовало танцевать, шутить с друзьями или даже заниматься любовью с милым Полом или с кем-нибудь еще…
— Вы куда-то собрались?
— Нет, — с горечью ответила я. — Я вам мешаю?
Я сразу же пожалела о своих словах. Они противоречили всем законам гостеприимства. Но Льюис неожиданно разразился счастливым, детским, беззаботным смехом. И, благодаря этому смеху, он сразу же стал мальчишкой, у него сразу же появилась душа.
— Вам, наверное, очень скучно?
Его вопрос застал меня врасплох. Может ли кто-нибудь в этой суете, называемой жизнью, уловить разницу между «очень скучно», «просто скучно» и «немного скучно»?
— У меня нет времени скучать, — натянуто ответила я. Я сценарист, работаю на «РКБ», и…
— Там?
Он мотнул головой влево, как бы объединяя этим презрительным жестом и сияющий вдали залив Санта-Моника, огромное предместье Лос-Анжелеса — знаменитый Беверли-Хилз, и студию, и многочисленные офисы. Может, жест не был презрительным, но в нем проскользнуло нечто большее, чем просто равнодушие.
— Да, там. Так я зарабатываю на жизнь.
Я разозлилась. В течение последних трех минут я, благодаря этому незнакомцу, вынуждена была почувствовать себя сначала неполноценной, а затем — и вовсе бесполезной. В самом деле, что давала мне моя дурацкая работа, кроме пачки долларов, которую я за месяц зарабатывала и за месяц же тратила? Однако недостойно поддаваться чувству вины из-за какого-то молокососа, мало что смыслящего в жизни и явно злоупотреблявшего ЛСД. Я ничего не имею против наркотиков, однако не одобряю возникающих под их воздействием взглядов, почти всегда презрительных по отношению к тем, кто их не разделяет.
— Зарабатываю на жизнь, — задумчиво повторил он. — Зарабатываю на жизнь…
— Это вполне в духе времени, — сказала я.
— Какая жалость! Хотелось бы жить во Флоренции в те времена, когда многие люди помогали жить другим за просто так, ни за что.
— Они помогали жить скульпторам, художникам, писателям. Вы, что, один из них?
Он помотал головой.
— Может быть, они также помогали тем, кто им просто нравился, — сказал он.
Я рассмеялась циничным смехом Бетт Дэвис[1].
— Вы и сегодня без труда могли бы заручиться такой помощью.
И я повела головой влево, воспроизводя его собственный жест.
Он закрыл глаза.
— Я сказал «за просто так», а это не значит «просто».
В его голосе было столько чувства, что у меня неожиданно возникло множество вопросов, причем один романтичнее другого. Что я о нем знаю? Любил ли он когда-нибудь до умопомрачения — по крайней мере в том смысле, в каком принято говорить «до умопомрачения» (для меня это вообще единственный способ любить)? Что заставило его броситься под колеса нашего «ягуара»: случай, наркотики или отчаяние? Не хочет ли он исцелить не только ногу, но и сердце? И когда он неотрывно смотрит в небо, видит ли он там чье-то лицо? Профессиональная память подсказала мне, что я уже использовала последнее выражение в киносценарии «Смерть Данте» — мне тогда пришлось здорово помучиться с эротическими сценами. Данте сидит за грубым средневековым столом, отрывает глаза от древнего манускрипта, а голос за кадром произносит: «Когда он неотрывно смотрел в небо, видел ли он там чье-то лицо?». Вопрос, на который зрители сами должны были дать ответ, надеюсь, положительный.
Итак, дошло до того, что я уже и думаю, как пишу! Это порадовало бы меня, если бы я питала хоть какие-то литературные амбиции или была наделена маломальским талантом. Я взглянула на Льюиса, он уже открыл глаза и теперь смотрел на меня.
— Как вас зовут?
— Дороти. Дороти Сеймур. Разве я не сказала?
— Нет.
Я сидела на краю кровати. Сквозь окно проникал вечерний воздух, напоенный ароматом моря — запахом столь сильным, что, несмотря на десятилетнюю привычку, он казался мне несколько навязчивым. Как долго мне еще наслаждаться этим воздухом? Как скоро в моей душе не останется ничего, кроме тоски по ушедшим годам, поцелуям, мужском тепле? Мне следует выйти замуж за Пола, оставить эту безграничную веру в собственное железное здоровье и здравый смысл. Хорошо верить в себя, когда ты кому-нибудь нужен… А что потом? Потом, без сомнения, придет черед психиатров; от одной этой мысли меня начинало тошнить.
— У вас печальный вид, — сказал Льюис, взял мою руку и посмотрел на нее. Я тоже посмотрела на свою руку. Так мы оба и смотрели на нее с каким-то неожиданным, нелепым любопытством, он — потому что никогда прежде не видел, я — потому что в его руке моя казалась чужой, превратилась в нечто, более мне не принадлежащее. Никто еще не держал мою руку в своей так просто и естественно.
— Сколько вам лет? — спросил он.
К собственному удивлению я услышала, что говорю правду:
— Сорок пять.
— Вам повезло, — откликнулся он.
Я с удивлением посмотрела на него. Ему лет двадцать шесть, может быть, меньше.
— Прожить столько — это уже кое-что.
Он выпустил мою руку или скорее (как мне показалось) перегнул ее в запястье и легонько оттолкнул, затем отвернулся и закрыл глаза.
— Спокойной ночи, Льюис, — сказала я, вставая.
— Спокойной ночи, — мягко ответил он. — Спокойной ночи, Дороти Сеймур.
Я тихо затворила за собой дверь и спустилась на террасу. Почему-то мне было очень хорошо.
Глава третья
Поделиться книгой: