Дождь

— Моя была певицей… Марта Урбан…

— Прекрасный голос. У отца есть три диска записи. Она погибла?

— Да… Мне тогда всего семь лет было…

«Дорогой Дасий!

Можешь удивляться, но я боюсь выходить из гостиничного номера. И боюсь не за себя. Странное состояние у меня сейчас. Всего несколько часов назад, когда мы разговаривали у тебя в бульерной, я вроде бы, не замечал ничего особенного, хотя какое-то подсознательное раздражение, видимо, копилось. Сегодня четвертый день моего пребывания в Белоозере… Вроде бы продолжаю все воспринимать и рассуждать так, как и раньше, но… тело мое равнодушно к любым проявлениям разума, оно словно само по себе, пытается что-то делать, куда-то стремится и… Прими, Дасий, эту мою «исповедь», как сеанс лечебного самоанализа. Мое тело переполнено непонятным желанием разрушать, разрушать все подряд — словом, мыслью, руками, всем своим существом… Я боюсь выходить из номера. Тело не подвластно мне. Но пока удается лежать на диване и лишь представлять (эти видения возникают невольно), как я бью, чуть ли не убиваю себе подобных за их тщедушность, серость, как разбиваю свою «Юлиору»…

Странное состояние, Дасий. Только теперь я понимаю всю серьезность твоих предположений. За окном сеет и сеет дождь. Все такое серое, безликое, однообразное, навевающее безразличие… Мне стыдно, Дасий, что это я — создатель этой слякоти, создатель пресыщенного безумия. Я подарил белоозерцам море энергии, возможность осуществить любую прихоть… И этим самым отобрал у них СОЛНЦЕ; и что ужасней всего — мог отобрать его и у всей планеты. Я — создатель, творец пресыщенного безумия, Дасий. Сознаюсь. Если я приду к тебе в бульерную, не пускай меня… Я ее уничтожу, свою «Юлиору»… Необходимо максимально ускорить работу комиссии. Хотя мне и без выводов комиссии все ясно. «Юлиору» нужно остановить. Но нужна и официальная санкция. Заранее надо проинформировать все население, чтобы избежать возможных недоразумений, связанных, на первых порах, с энергетическим кризисом… Я знаю, что приду, приду непременно! Я уничтожу ее! Не пускай меня, Дасий!»

Писатель Алекс Рилл вернулся домой из клиники, где уже второй месяц собирал и готовил материал для нового романа.

Стоял у окна и смотрел сквозь морось на соседний дом, казавшийся размытым рисунком, поцарапанным, многократно демонстрировавшимся фильмом. Тихо. Сыро… Двадцать седьмой этаж. На улице смеркается. А где-то за необозримой дождевой толщей, позади туч солнце садится за горизонт.

Рилл достал из кармана диктофон, включил одну из бесед с профессором Григорием Завирой:

«Как я заметил, вы большую часть своего времени проводите в клинике, профессор».

«Вполне возможно. Я не подсчитывал. Но, безусловно, именно в клинике я нахожу истинное счастье».

«Скажите, сегодняшняя операция отличалась чем-то от других, проводимых ранее, или все было привычно и заранее предусмотрено?»

«А ваш будущий роман будет чем-то отличаться от предыдущих?»

«Согласен. Мой вопрос нескладен. Но вы меня поняли?»

«Пойдемте лучше выпьем боро, Алекс. И там продолжим. Я немного устал…»

Освещенные окна противоположного дома были похожи сквозь мокрое стекло и дождевые нити на разбухших оранжевых пауков. Где жена? Задержалась на работе? Ольда, кажется, сегодня в ночной смене…

«Знаете, Алекс, я немного с пренебрежением отношусь к писателям. И не скрываю этого… Они — невежды».

«Профессор, вы тоже написали две книги, и я вправе назвать вас писателем».

«Вы читали мои книги?»

«Безусловно».

«Так разве я пишу так, как пишут писатели?»

«Нет, не так…»

«Вот видите!»

«Вы пишете намного хуже. Ваши книги, к сожалению, не имеют никакой литературной ценности. Если б они принадлежали другому человеку, никто и никогда не подумал бы их чит…»

«Вы обиделись, Алекс, так как я назвал писателей невеждами. Ха-ха-ха… Ну, простите. Вы, вижу, из зубастых. Интересно, вы всю жизнь были только литератором, Алекс?»

«Вообще-то, да. Но у меня гуманитарное, медицинское и техническое образование. Три года я работал врачом в клинике Буля. Был водителем тяжелого триангуляра на строительстве. Имел три персональных выставки оригинальных декоративных работ».

«Так вы, оказывается, не только писатель. Умеете не только писать. Это похвально».

«И потому, думаю, мои произведения не пользуются большой популярностью. Чувствую, им действительно недостает профессионального уровня».

«Вы жаждете славы?»

«Нет. Просто хочется, хотя бы в чем-то, почувствовать собственное совершенство».

«Совершенна только смерть. Извините, если эти слова покажутся вам странными. Но я действительно так думаю. Особенно в последнее время. Этот дождь невольно настраивает на размышления. Совершенна только смерть. Смерть — истинное равновесие, эталон завершенности. А жизнь — всего лишь умение некоторое время поддерживать градиент смещения в свою пользу. Вы должны понять глубину этой мысли, а не воспринимать мои суждения как софистическое пустословие».

«Эта философия не для повседневного пользования».

«Да. А вам действительно не нравятся мои книги?»

«Вы продолжаете думать, что я сказал так под влиянием обиды? Нет. Мне и вправду не нравятся ваши книги».

«Почему?»

«Ничего нового…»

«Я пишу о жизни медиков… Пишу без единого слова выдумки. Но вас, безусловно, не удивишь никакой откровенностью…»

«Никого не удивите. И не нужно удивлять. Писатель должен не удивлять, а быть прекрасным кулинаром, чтобы люди, читая, не ощущали духовного голода. Писатель должен кормить… А ваши произведения — всего лишь правдивые полуфабрикаты».

«Гм… гм…»

Алекс Рилл щелкнул тумблером, выключая диктофон.

Огни окон ближайшего дома походили сквозь дождевую завесу на глаза фантастических глубоководных рыб. Припомнилась давнишняя прогулка в батискафе. Когда еще был студентом-филологом, чуть ли не каждое лето отправлялись на Канарские острова и однажды все же дотолпились до старенького, основательно потрепанного, хотя и блестевшего новой краской, батискафа, дождались очереди опуститься на морское дно… Алексу Риллу почему-то запомнились больше всего глаза глубоководных рыб.

За окном — все тот же дождь и глубокая ночь. Вечерний ультрамарин давно сменился чернотой беспросветности.

Где жена? Задержалась на работе? Вполне вероятно…

«Зачем я пришел домой так рано? А может, случилось что? У нее на каждом шагу случайности… Она решительна до безумия, готова сама очутиться в реакторе, только бы настоять на своем. Однажды лежала даже в больнице профессора Леонтьева с сильными ожогами. Сколько тогда пережито! Она могла погибнуть. Но посчастливилось… Роман «Статус-кво», собственно, об этом — о химиках, о жене, о постоянной опасности, на которую обречены настоящие творцы, искатели нового… Где она сейчас? Может, она теперь всегда приходит так поздно? Или я сегодня вернулся слишком рано?»

Жена не раз упрекала его в вечной занятости — «твое появление дома, как праздник для семьи». Он обижался на ее замечания: «Я работаю».

Алекс Рилл, стоя у окна, представлял, как жена возвращается с работы, с противоположного конца города.

Нужно перейти магистраль. Это безопасно — обычный подземный переход… Потом — двадцать третий маршрут геликотрема… При дожде ступеньки и поручни капсулы мокрые… Могла поскользнуться…

Она так неосторожна. Каждую минуту думает о работе. А потом ей нужно выйти на пневмомагистраль. От остановки геликотрема идти воздушным виадуком… Рассказывали — неделю назад на том виадуке произошел несчастный случай. И все из-за дурацкого дождя… Поговаривают, все дело в «Юлиоре». Вполне возможно.

Вдруг засветился экран видеофона, на нем всплыло лицо незнакомого мужчины.

— Добрый вечер, — поздоровался он с экрана. — Это квартира семьи Рилл?

— Да.

— Мария Рилл дома?

— К сожалению, нет… Передать ей что-нибудь?

— Нет, нет… Извините.

И экран погас так же неожиданно, как и включился.

Человек был совсем незнаком писателю. «Кто этот малый? Почему он спрашивал Марию?.. И где, наконец, жена? Что за молодой человек спрашивал ее?» Неожиданно для самого себя Алекс связал вызов по видеофону с отсутствием жены и затем никак не мог избавиться от навязчивых мыслей. «А любит ли меня Мария? Многие годы мы вроде не задумывались и не говорили об этом — продолжаем ли мы любить друг друга. Но жизнь не обманешь, как себя… Может, Мария сейчас торопится к тому. И они вдвоем просто будут ходить под дождем, ревниво ловя каждое слово, каждый взгляд, каждое касание рук другого… Глупости! Этого не может быть. Пожалуй, что-то случилось…»

Алекс Рилл прошелся по комнате. На столе — оранжевая шляпка Марии с аппликацией из смушки, за стеклом книжного шкафа — тома ее рабочих библиоскопов, на диване — небрежно брошенное голубое платье… Неряшливость ей несвойственна — значит, Мария очень спешила. Писатель подошел к зеркалу и посмотрелся в него, критически сравнивая себя с молодым человеком, говорившим с ним с экрана видеофона. Конечно, незнакомец намного моложе. А у Алекса уже виски серебрятся. Но Мария уверяет, что седина его украшает. Возможно, но тот, молодой, красив и без седины… Нет, не может быть! Он бы заметил, если б Мария кого-то полюбила. «А не излишне ли самоуверен он, писатель, считающий себя знатоком человеческой психологии?»

Дождь за окном усилился или просто изменил направление и барабанил прямо в стекла. Приглушенный шум дождя по окнам наполнял сердце необъяснимым отчаянием, чувством бессилия и беспомощности. Он гнал от себя мучительное чувство ревности, но оно, серым призраком шептало, шелестело под стать дождю.

«Что же произошло? Незачем было приходить домой так рано… Мокрые ступеньки и поручни капсулы… Неделю назад на воздушном виадуке… несчастный случай… Нужно садиться за стол и работать…»

Подсознательно понимал — не сможет написать ни строчки, даже самой завалящей, не то что стоящей мысли. Что произошло?

И совсем неожиданно, вслед за прошедшей волной ревности, подобно взрыву заполнил его СТРАХ. Непостижимый и всеобъемлющий. СТРАХ перед дождем, перед воздушными виадуками и перед геликотремами, перед самим собой… Его угнетали стены квартиры, экраны телеинформатора, видеофона…

Алекс Рилл застонал от душевного гнета, немыслимого напряжения. Ринулся в прихожую, нервными, судорожными движениями накинул на плечи плащ…

«Искать! Немедленно искать! Но где?.. Или позвонить куда? В «Скорую помощь»? На ее работу?» Решительно распахнул дверь, вышел, кинулся навстречу неудержимому потоку своего страха, своей ревности, своего смятения…

И сразу увидел их. Мария с Ольдой шли от кабины пневмолифта. Серый плащ Марии тихо шелестел в такт ее движениям. На полях серой шляпки поблескивало мелкое озерцо дождевой воды.

— Ты уже дома? Так рано? Что случилось?!

Мария сняла шляпку и выплеснула озерцо на пол, вытерла платочком мокрое лицо.

— Что случилось, Алекс? Почему ты так рано?

— Ничего не случилось…

Ольда, не глядя на отца, направилась к двери квартиры.

— Разве сегодня ты не работаешь? — обратился он к дочери.

— Нет… Мне нужно отдохнуть. Я взяла отпуск.

— Где вы были?

— Мы забрали заказанных ламантинов, чтобы приготовить тебе ужин. Ты сам просил ламантинов в соусе…

— Так… — через силу выдавил из себя Алекс Рилл, чувствуя, как что-то хрупкое в нем постепенно распадается все мельче и мельче, ничего не оставляя от себя…

И волны вспыхнувшей вновь любви и мучительной ревности, вдруг столкнувшись, рассыпались мертвой зыбью безразличия и отвращения ко всему на свете.

— Тебе кто-то звонил.

— Кто?

— Я его не знаю.

— Просил что-нибудь передать?

— Хотел видеть лично.

Мария с Ольдой вошли в квартиру и сразу, не раздеваясь, направились в комнату Ольды. Он, с удивлением глядя на них, спросил:

— Почему вы не раздеваетесь?

— А? Что ты говоришь, Алекс? Нам с Ольдой нужно поговорить…

Они закрыли за собой дверь, и он остался в коридоре один. «Мы все стали чужими. Каждый живет отшельником. Ну о чем им нужно поговорить? О всяких глупостях…» Он подошел к двери и резко распахнул ее, остановившись на пороге.

Мария и Ольда, так и не раздевшись, сидели в противоположных углах комнаты в креслах и молча смотрели друг на друга. Алекс долго пытался перехватить взгляд жены или дочери. Но они, погруженные в свои мысли, словно не замечали его.

«Сумасшедший дом! Поговорить им нужно! Всем я чужой. Никого и ничто не объединяет. Только дождь. Этот прекрасный, чудный дождь. Если б не он, так и не собрались бы вечером все вместе. Вся семья! Никто даже смотреть не желает на него… Они красивы… И так похожи… Когда-то, неужели это было?.. Было! И тогда все казалось иным. Он любил! Любил всех! Любил весь мир. И себя любил… Ненавижу! Золотистые локоны ненавижу! Себя ненавижу. Люблю только дождь. Я сызмальства любил дождь».

— Ты ждешь ламантинов? — вяло улыбнулась Мария. — Я все сделаю, но… немного погодя.

«Как все просто. Он, оказывается, стоит на пороге в ожидании любимого блюда. Какое глубокое понимание! Еще бы, двадцать лет прожили вместе. Манекены! Бездушные, красивые манекены!»

Нескрываемая ненависть к жене и дочери переполнила его. Маска отвращения и презрения обезобразила лицо писателя. Он резко повернулся и стремглав выскочил из квартиры.

«Я с детства любил дожди… Только дожди!»

«От специальной комиссии!

Неопровержимо доказано, что гелиобульерная установка «Юлиора» является источником мощного К-лептического излучения, которое вызывает постоянное конденсирование влаги над Белоозером и приводит к серьезным нарушениям психики людей за счет возбуждения ассоциативных участков мозга.

Считается совершенно необходимой немедленная остановка «Юлиоры», несмотря на последствия, которые вызовет эта акция. Город нужно перевести на прежние системы энергообеспечения до полного выяснения возможности нейтрализации К-лептического излучения.

Население Белоозера должно быть широко информировано о предстоящей остановке «Юлиоры», чтобы предупредить возможную панику, беззащитность и тому подобное при временном энергетическом голоде.

Председатель специальной комиссии — биокибер Раг»

Григорий Завира встал из-за письменного стола домашнего кабинета, вошел в соседнюю комнату.

Наталья лежала, свернувшись калачиком, под розовым, блестевшим от света ночника, одеялом. Она сладко спала. Длинные черные волосы струились по белоснежной подушке, огибая обнаженное плечо. Григорий Завира долго стоял на пороге комнаты и любовался ею.

Женщина глубоко вздохнула во сне. Завира подошел ближе, взял стул и сел рядом с кроватью… Еще утром, до начала первой операции, профессор встретился взглядом с Натальей Бильц и почувствовал вдруг, что его собственный взгляд изменился. Глаза слегка прищурились, улыбаясь и излучая тепло, непостижимым образом оказавшееся в душе профессора.

— Доброе утро! — и внезапно ее улыбка, улыбка Натальи Бильц, показалась Завире живой и искренней.

За Натальей следовали два биокибера, они уже второй год вместе с нею работали во время операций в одной бригаде биохимической экспресс-диагностики.

— Как настроение, Трациан, Гвидон?

Биокиберы ничего не ответили, лишь сдержанно поздоровались с профессором.

Операцию начали, как всегда, в девять, подготовив все необходимое. Потом пришел писатель, Алекс Рилл.

По своему обыкновению он опоздал, почти вбежал в операционную, путаясь в полах стерильного халата… Наталья снова глубоко вздохнула, и профессор вздрогнул, возвращаясь из воспоминаний такого удивительного и прекрасного, но призрачного, нереального дня. Он смотрел на Наталью, на ее плечо в свете розового ночника… Эта молодая женщина, вчера еще чужая, вчера еще — кукла с холодным мертвым взглядом, казалась сейчас самым родным существом. И даже воспоминания о Марте не были мучительными, ему казалось, будто именно она — его жена — лежит сейчас, свернувшись калачиком, под розовым одеялом, словно Марта Урбан вернулась к нему через двадцать лет разлуки, совсем иная, но именно она, воплотившаяся в самое дорогое сейчас для него существо. Профессор наклонился, ласково провел ладонью по черным локонам на белой подушке… Когда закончилась операция, Наталья сама подошла к нему и, улыбнувшись, тихо сказала:

— Вы молодец, профессор.

Она говорила это не впервые. Но Завире показалось, что сегодня ее улыбка была по-детски искренней и восторженной, и он ответил не как всегда сухо и официально — «Спасибо. Всем спасибо за помощь», — он тоже улыбнулся и долго подыскивал для нее слова потеплее.