История государства инков

В рукописях (рареlеs) отца учителя Блас Валера я обнаружил то, что [далее] следует, и, поскольку это касается того же, о чем мы говорили, а я ценю его авторитет, я счел необходимым взять на себя труд перевести и вставить это сюда. Он говорит о жертвоприношениях, которые были у индейцев Мексики и других районов, и о богах, которым они поклонялись. Он говорит так: «Невозможно передать словами и без ужаса и страха представить себе жертвоприношения, которые индейцы имели обыкновения совершать в древности, и множество богов, которые были у них, ибо только в городе Мехико и его окрестностях их было более двух тысяч. Своих идолов и богов они обыкновенно называли теутл. Каждый из них назывался особым именем. Однако то, что утверждают Педро Мартир, епископ Чиапа[10] и другие, будто индейцы с островов Косумеля, принадлежащих провинции Юкатан, считали [своим] богом изображение (senal) креста и поклонялись ему и будто те [индейцы] , которые находились под властью Чиапа, знали о святой троице и воплощении (епсаrnасion) нашего господа, было интерпретацией, которую те авторы и другие испанцы придумали и приписали этим таинствам, как они придали значение троицы в рассказах о Коско трем статуям: [одна] — Солнца, в храме которого, говорят, они находились, и [другие], грома и молнии. Если сегодня, когда [индейцев] так много обучали священники и епископы, они едва знают о существовании святого духа, то как могли те варвары в той страшной темноте иметь столь ясное представление о таинстве воплощения и о троице? Наши историки имели обычай писать свои истории, спрашивая индейцев на испанском языке о том, что они хотели узнать; информаторы (farautes) же, не располагая полными сообщениями о древних делах и не зная их на память, сообщали им ошибочные и искаженные [сведения], смешивая их с поэтическими легендами или сказочными историями. И самым худшим во всем этом были краткость сообщений и многочисленность ошибок, которые каждый из них допускал в языке другого, как в вопросах, так и в ответах. А происходило это из-за большой трудности индейского языка и недостаточного обучения тогда индейцев испанскому языку, что являлось причиной того, что индеец плохо понимал, о чем его спрашивает испанец, а испанец еще хуже понимал, что ему отвечал индеец. Таким образом, часто получалось, что в разговоре каждый из них говорил о своих вещах; иногда они были противоположны друг другу; в других случаях они часто говорили о схожих вещах и мало когда о тождественных. В этой, столь великой путанице священник или светский [человек], задававший вопросы, отбирал по своему вкусу и выбору то, что ему казалось наиболее похожим и наиболее близким к тому, о чем он хотел знать, и что, как ему казалось, мог сообщить индеец. И таким путем, давая по своему желанию и воображению толкование [услышанному], они выдавали за подлинные [такие] вещи, о которых индейцам даже не могло присниться, ибо в их подлинных историях нет никакого таинства нашей христианской религии. И хотя нет сомнений, что дьявол, будучи столь тщеславным, всегда пытался быть воспринятым и почитаемым, как бог, не только в ритуалах и церемониях язычества, но также в некоторых обычаях христианской религии, которые (словно опьянение завистника) проникли во многие районы Индий, чтобы этим путем он смог бы удостоиться чести и уважения этих жалких людей. И отсюда [возникли разговоры], что в одном районе существовало устное причастие для очищения от злодеяний; в других—мытье головы у детей [вместо крещения]; в других провинциях — соблюдение жесточайших постов. А в других [существовал обычай] добровольного предания себя смерти во имя их ложной религии, ибо как в Старом Свете верующие христиане предавали себя мучениям во имя католической веры, точно так же в Новом Свете язычники предавали себя смерти во имя злодейского дьявола. Однако разговор о том, что Икона является богом-отцом, а Бакаб — богом-сыном, Эструак — богом святым духом и что Чирипиа является святейшей Девой Марией, а Исчен — благословенной святой Анной и что Бакаб, убитый Эопуком, является нашим господом Христом, распятым Пилатом на кресте,—все это и другие подобные вещи являются изобретениями и выдумками некоторых испанцев, которые полностью неведомы аборигенам. Действительно, всех этих мужчин и женщин аборигены той земли почитали как богов, имена которых были здесь названы, ибо мексиканцы имели богов и богинь, которым они поклонялись, среди которых были крайне непристойные, и индейцы понимали, что они были богами пороков, каким был Тласолтеутл, бог сладострастия, Ометочтли, бог пьянства, Вицилопучтли, бог коварства и убийства. [Бог] Икона был отцом всех их богов: они говорили, что он зачал их с разными женами и сожительницами; они считали его богом отцов семейств. Бакаб был богом детей семейств. Эструак—богом воздуха. Чирипиа была матерью богов и самой землей. Исчен была мачехой своих богов. Тлалок — бог воды. Других богов они почитали, как родоначальников моральной добродетели, каким был Кецалькоатль, фантастический бог, реформатор обычаев. Других [они считали] покровителями человеческой жизни за их возраст (еdades). Они имели бесчисленное множество изображений и фигур богов, придуманных для различных служб и различных дел. Многие из них были очень непристойными. Одни из богов были общими [для всех], другие — частными. Были [боги] на один год, ибо каждый год каждый [из индейцев] сменял и обменивал их по своему желанию. А [когда] старые боги отвергались за подлость или потому, что они не принесли пользу, они выбирали новых богов или домашних дьяволов. Других богов они придумали, чтобы руководить и подчинять себе возраст детей, юношей и стариков. Дети могли принимать по наследству или отвергать богов своих родителей, потому что против их воли [боги] не могли царствовать. Старики почитали других, старших [по возрасту] богов и также отвергали их и вместо них создавали по прошествии года или времени мира, как говорили индейцы, других богов. Таковы были боги, которых имели аборигены Мексики, и Чиапа, и Гуатималы, и Вера-Паса и многие другие индейцы; они верили, что те, которых они избрали, были самыми главными, самыми высокими и суверенными из всех богов. Все боги, которым они поклонялись, когда испанцы пришли в те земли, были рождены, созданы и избраны после последнего периода (еdad) обновления солнца, ибо, согласно утверждению Гомара, каждое солнце тех [индейцев] содержало восемьсот шестьдесят лет, хотя, согласно счету самих мексиканцев, [период] был гораздо меньше. Такая манера исчислять солнцами возраст мира являлась общей и была принята в Мексике и в Перу. И, согласно их летосчислению (сuenta), годы последнего солнца исчисляются, начиная с тысяча сорок третьего года от рождества Христова.[11] В соответствии с этим нет сомнений, что старые боги, которым (в солнце или [период] времени, предшествовавший последнему) поклонялись аборигены империи Мексики, — я хочу сказать те, кто жил шестьсот или семьсот лет назад (как они сами об этом говорят), — все они утонули в море, а вместо них изобрели многих новых богов. Из этого со всей очевидностью становится видна фальшивость того толкования, согласно которому Икона, Бакаб и Эструак являются отцом и сыном и святым духом.

Все остальные люди, обитающие в северных частях, которые соответствуют северным районам Старого Света [и] которые являются провинциями огромной Флориды, и на всех островах, не имели ни идолов, ни колдовских богов. Они поклонялись только тому, что Варрон называет природным естеством: стихиям (еlementos), морю, озерам, рекам, источникам, горам, диким зверям, змеям, пресмыкающимся и другим вещам подобного свойства — обычай, возникший и происходящий от халдеев и распространившийся среди многих и различных народов. Те [индейцы], которые ели человеческое мясо и занимали всю империю Мексику, и все острова, и значительную часть оконечностей Перу, самым скотским образом сохраняли эту дурную привычку, пока не наступило царствование инков и испанцев». Все это из [рукописи] отца Блас Валера. В другом месте он говорит, что инки поклонялись лишь Солнцу и планетам и что в этом они подражали халдеям.

Глава VII

ОНИ ПОЗНАЛИ БЕССМЕРТИЕ ДУШИ И ВСЕОБЩЕЕ ВОСКРЕШЕНИЕ

Инки-амауты считали, что человек состоит из тела и души и что души были бессмертным духом, а тело было сделано из земли, ибо они видели, как оно превращалось в нее, и называли они его халъпа-камаска, что означает одухотворенная земля. И чтобы отличить от животных (brutos), они называли его руна, что значит человек понимающий, разумный, а животных вообще они называли лъама, что значит звери. Они дали им то, что они называют душой растительной и чувствительной, но не разумную душу, ибо они видели, что они [только] растут и чувствуют. Они верили, что после этой существует другая жизнь — со страданиями для плохих и покоем для хороших [людей]. Они делили вселенную на три мира: небо они называли Ханан Пача, что означает высокий мир, куда, говорили они, уходили хорошие [люди], награждаемые за свои добродетели; они называли Хурин Пача этот мир зарождения и разложения, что означает низкий мир; они называли Уку Пача центр земли, что означает низший мир там внизу, в котором, говорили они, остаются плохие, а чтобы дать ему более крепкое имя, они называли его по-другому, а именно Супайпа Васин, что значит дом дьявола. Они не понимали что другая жизнь является духовной, а не телесной, как эта. Они говорили, что покой в высоком мире означал жить жизнью спокойной, свободной от работы и обид, которые имеют место здесь. А в противоположность [этому миру] жизнь низшего мира, который мы называем адом, была полна всяких болезней и страданий, забот и работы, которыми здесь мучаются без отдыха и какого-либо удовлетворения. Таким образом, они делили эту самую жизнь на две части: все ее радости, удовольствия и покой они отдавали тем, кто был хорошим, а страдания и работу — тем, кто был плохим. Среди услад другой жизни они не упоминают телесные наслаждения, и другие пороки, а только спокойствие души, беззаботность и покой тела от телесных работ.

Точно так же инки признавали всеобщее воскрешение, [но] не ради славы или страданий, а для этой же самой временной жизни, ибо их сознание не поднималось выше этой настоящей жизни. Они проявляли величайшую заботу о сохранении волос и ногтей, которые отрезали и стригли или вырывали расческой; они клали их в дырки или щели в стенах, а если они со временем выпадали [оттуда], любой индеец, который замечал это, поднимал их и клал в надежное место. Много раз (видя то, о чем они говорили) я спрашивал разных индейцев и в различные времена, для чего они делали это, и все они в ответ говорили мне одни и те же слова: «Знай, что все мы, родившиеся, должны вновь жить в [этом] мире (у них не было глагола, чтобы сказать воскреснуть) и души должны встать из гробниц со всем тем, что принадлежало их телам. И чтобы они не задерживались бы [в том мире] в поисках своих волос и ногтей (в тот день обязательно будут большие беспорядки и много спешки), мы кладем их здесь вместе, чтобы они могли побыстрее вырасти (sе levanten); более того, если бы было возможно, то следовало бы плевать всегда в одно место». Франсиско Лопес де Гомара, глава сто двадцать пять, рассказывая о том, как хоронили королей и великих сеньоров в Перу, говорит эти слова, которые воспроизводятся дословно: «Когда испанцы открывали эти гробницы и разгребали кости, индейцы умоляли их не делать этого, чтобы они находились бы все вместе в момент воскрешения; они также верят в воскрешение тел и бессмертие душ», и т. д. Ясно подтверждается то, о чем мы говорим, поскольку этот автор писал в Испании, не совершая поездку в Индии, а до него дошло это сообщение. Казначей (сопtador) Агустин де Сарате, книга первая, глава двенадцатая, говорит об этом почти теми же словами, и Педро де Сиеса, глава шестьдесят вторая, говорит, что те индейцы признавали бессмертие души и воскрешение тела.

Эти подтверждения (аutoridades) и подтверждение Гомары я обнаружил при чтении этих авторов после того, как сам написал о том, что узнал в этом частном [вопросе] у моих родственников в их язычестве. Они очень сильно обрадовали меня, ибо вещь — столь чуждая язычеству, как воскрешение, была похожа на мое изобретение, если бы о ней не написал какой-нибудь испанец. Я удостоверяю, что обнаружил их после того, как написал об этом, чтобы не думали, что я в подобных делах следую испанцам, однако, если я нахожу [подобные цитаты], то считаю за счастье ссылаться на них в подтверждение того, что я слышал от своих [сородичей] об их старых традициях. То же самое случилось со мной в случае с законом, который имелся против святотатствующих и прелюбодеев с женами инки или Солнца (что мы дальше увидим), ибо после того, как я написал о нем, я случайно нашел его при чтении истории генерального казначея Агустина де Сарате, что воспринял с большим удовлетворением, так как столь серьезную вещь подтверждает испанский историк. Каким путем или благодаря какой традиции инки поверили в воскрешение тел, являющееся предметом [христианской] веры, я не знаю, и не солдату, каковым я являюсь, исследовать это, и не верю я, что это можно с достоверностью выяснить, пока всевышний бог не снизойдет до раскрытия этого. Я могу только с достоверностью подтвердить, что они его признавали. Весь этот рассказ я написал в нашей Истории о Флориде, изъяв его из положенного ему места, подчинившись тем самым почтенным отцам учителям святого ордена иезуитов Мигелю Васкесу де Падилья, уроженцу Севильи, и Херониму де Прадо, уроженцу Убеды, которые мне так приказали, и я, хотя и поздно, убрал его оттуда по причинам [их] тирании; сейчас я снова возвращаю его на свое место, чтобы у здания не отсутствовал бы столь важный камень. И мы будем так укладывать другие [камни] по мере их надобности, ибо невозможно разом рассказать детские забавы и выдумки, в которые верили те индейцы, одной из которых была вера [в то], что душа покидала тело во время сна, ибо они говорили, что она не может спать, а то, что она в это время видела, являлось тем, что мы называем сном. Из-за этой пустой веры они так следили за сновидениями и толковали их, говоря, что они были предзнаменованиями и прогнозами, в соответствии с которыми нужно бояться большого зла или ждать большого добра.

Глава VIII

ПРЕДМЕТЫ, ПРИНОСИВШИЕСЯ В ЖЕРТВУ СОЛНЦУ

Многие и разнообразные предметы приносились инками в жертву Солнцу, как-то: крупные и мелкие домашние животные. Главным и наиболее ценным было жертвоприношение ягнят [лам], а затем лам (сагnего), затем бесплодных ламиц (machorras). В жертву приносили домашних кроликов и всех птиц, которые шли только на еду и на сало, и все зерновые и овощи, вплоть до травы кука, и самую изысканную одежду, сжигая все это на месте восхваления Солнца и преподнося это в знак благодарности за то, что оно создало все это для поддержания людей. Они преподносили также в качестве жертвоприношения множество питья, которое сами употребляли, приготовленного из воды и кукурузы, а во время обычных трапез, когда им приносили питье после окончания еды (ибо во время еды они никогда не пили), они окунали в первые сосуды кончик среднего пальца и, глядя на небо со смирением, отделяли от пальца каплю приставшего к нему питья (словно давая щелчок), преподнося ее Солнцу в знак благодарности за то, что оно давало им пить, а губами они целовали два или три раза воздух, что, как мы говорили, среди тех индейцев считалось знаком поклонения. Совершив это подношение из первых сосудов, они пили [потом] без всяких церемоний столько, сколько желали.

Эту последнюю церемонию или идолопоклонство я видел у некрещеных индейцев, ибо в мое время еще много стариков следовало крестить и по необходимости я некоторых крестил [сам]. Таким образом, в жертвоприношениях инки были почти или целиком подобны индейцам первоначального периода времени. Они отличались лишь тем, что не приносили в жертву ни мясо, ни кровь человека путем [его] умерщвления; скорее они прокляли это и запретили, например, пожирать его, а если некоторые историки так написали, то случилось это потому, что осведомители ввели их в заблуждение, поскольку они не указали на различие во времени и в провинциях, где и когда совершались подобные приношения в жертву мужчин, женщин и детей. И поэтому один историк пишет, рассказывая об инках, что они приносили в жертву людей; он называет две провинции, где, [как] он говорит, совершались подобные человеческие жертвоприношения: одна из них находится немногим менее чем в ста лигах от Коско (якобы в том городе инки совершали свои жертвоприношения) , а другая — одна из двух провинций с одинаковым названием, одна из которых находится в двухстах лигах к югу от Коско, а другая более чем в четырехстах к северу, из чего можно ясно констатировать, что, когда не делали различия во времени и по месту, не раз приписывали инкам многие вещи, которые они сами запретили тем, кого силой включили в свою империю, ибо все это имело место в тот первоначальный период времени до королей инков.

Я являюсь свидетелем, который много раз слышал, как мой отец и его современники сравнивали два государства — Мексику и Перу, разговаривая, в частности, о человеческих жертвоприношениях и поедании человеческого мяса, и они так хвалили инков из Перу за то, что у них не было и они не допускали этого, осыпая проклятьями индейцев Мехико, ибо и то и другое столь дьявольски совершалось как в самом, так и вне того города, как об этом рассказывает история его завоевания, которая была написана, согласно справедливой, хотя и тайной молве, тем самым [человеком], который дважды завоевывал и захватывал его, во что я лично сам верю, потому что на своей земле и в Испании я слышал об этом от достойных доверия кабальеро, которые говорили об этом с большой достоверностью. И само произведение говорит об этом же, если кто внимательно посмотрит его, и вызывает сожаление, что оно не было опубликовано под его именем, чтобы произведение обрело бы больший авторитет и автор был бы во всем подобен великому Юлию Цезарю.[12]Возвращаясь к жертвоприношениям, мы говорим, что инки не имели и не разрешали приносить в жертву взрослых и детей, пусть даже речь шла о болезни их королей (как об этом говорит другой историк), ибо они не считали, что они болеют, как обычные люди: [болезни] считались посланцами, как говорили они, их отца Солнца, которые пришли позвать его детей, чтобы они отправились бы отдохнуть с ним на небо; вот какими были обычно слова, которые говорили те короли инки, когда они соблаговоляли умирать: «Мой отец зовет меня, чтобы я отправился отдохнуть с ним». И из-за этого тщеславия, превозносимого ими, чтобы индейцы не сомневались бы в нем и в остальных вещах, которые они, подобно этим, говорили о Солнце, выдавая себя за его сыновей, они не позволяли противоречить своей воле жертвоприношениями ради своего здоровья, ибо они сами верили, что их звали, чтобы отдохнуть. И этого хватит, чтобы нам поверили, что они не приносили в жертву мужчин, детей, женщин, а дальше мы расскажем более подробно об общих и частных жертвоприношениях, которые совершались ими, и о торжественных празднествах, посвященных Солнцу.

Входя или находясь внутри храмов, самый старший из входивших отдергивал руку от своих бровей, словно вырывая из них волосы, и, вырвав их или нет, он сдувал их в сторону идола в знак поклонения и подношения. Но так они не поклонялись королю, а только идолам, или деревьям, или другим вещам, куда проникал дьявол, чтобы поговорить с ними. То же совершали жрецы и колдуньи, когда входили в тайные углы или [иное] место, чтобы побеседовать с дьяволом, словно вынуждая то божество, которое они воображали, выслушать и ответить им, ибо тем жестом они вручали ему самих себя. Я говорю, что я также видел, как они совершали это идолопоклонство.

Глава IX

ЖРЕЦЫ, РИТУАЛЫ И ЦЕРЕМОНИИ, А СВОИ ЗАКОНЫ ОНИ ПРИПИСЫВАЮТ ПЕРВОМУ ИНКЕ

У них были жрецы, чтобы совершать жертвоприношения. Жрецы дома Солнца в Коско были все инками королевской крови; остальные службы в храме выполняли инки по привилегии. У них был верховный жрец, который должен был быть дядей или братом короля или в крайнем случае чистокровным [инкой]. У жрецов была обычная, а не специальная одежда. В остальных провинциях, где имелись храмы Солнца, которых было много, жрецами были местные уроженцы, родственники сеньоров этих провинций. Однако главный жрец (вроде епископа) должен был быть инкой, чтобы жертвоприношения и церемонии соответствовали бы церемониям метрополии; также во всех главных службах в мире или на войне они ставили инков за старших, не отстраняя местных уроженцев, чтобы не тиранить их и не проявлять к ним презрения. Точно так же у них было много домов девственниц, одни из которых хранили вечную девственность, не покидая домов, а другие были сожительницами короля; о них мы более подробно скажем дальше — об их званиях (саlidad), обетах, затворничестве, службах и [повседневных] занятиях.

Необходимо знать, что короли инки, устанавливая какой-либо закон или жертвоприношение, касавшиеся самого священного своей пустой религии или самого обычного (ргоfano) в делах своего временного правления, всегда приписывали их первому инке Манко Капаку, говоря, что он приказал все это, оставив одни из них уже в готовом виде и действующими, а другие лишь начертав, чтобы в дальнейшем его потомки усовершенствовали бы их [в соответствии] со временем. Ибо, поскольку они утверждали, что он был сыном Солнца, пришедшим с неба, чтобы править и дать законы тем индейцам; они говорили, что его отец рассказал ему и обучил законам, которые он должен был создать ради всеобщего блага людей, и жертвоприношениям, которые следовало воздавать ему в своих храмах. Они поддерживали эту сказку, чтобы она придавала авторитет всему тому, что они приказывали и повелевали. И по этой причине нельзя с уверенностью сказать, какой из инков создал тот или другой закон, ибо, поскольку у них не было письма, они также не знали о многих вещах, которые оно сохраняет для новых поколений. В действительности они сами создавали свои законы и повеления, некоторые из которых были заново приняты, а другие реформированы из старых и древних, согласно требованиям времени и надобностям. Одного из своих королей, как мы увидим из его жизни, они считают великим законодателем, который, говорят они, создал заново многие законы и исправил и расширил все те, которые уже существовали, и что он был великим жрецом, ибо ввел многие ритуалы и церемонии в их жертвоприношениях и украсил многие храмы великими богатствами, и что был он великим капитаном, который завоевал много королевств и провинций. Однако они точно не указывают, какие законы он дал, какие жертвоприношения ввел, и, поскольку они не могут найти лучшего выхода, они все приписывают первому инке, как законы, так и начало своей империи. Следуя этому запутанному порядку, мы назовем здесь первый закон, который лег в основу всего правления их государства. Изложив этот и некоторые другие законы, мы продолжим [рассказ] о завоеваниях каждого из королей, и между рассказами об их подвигах и жизни мы будем сообщать о других законах и многих их обычаях, больших празднествах, возведении [в сан] рыцаря (саbalero), службах в их домах, величии их королевского двора, чтобы разнообразие рассказываемого не делало бы чтение утомительным. Но прежде всего мне следует подобающим образом подтвердить то, что я сказал, тем, что говорят испанские историки о том же предмете.

Глава Х

АВТОР ПОДТВЕРЖДАЕТ СКАЗАННОЕ [СООБЩЕНИЯМИ] ИСПАНСКИХ ИСТОРИКОВ

Для того чтобы было видно, что то, что мы рассказали выше о происхождении и начале инков и о том, что было до них, является не моим изобретением, а общепринятым сообщением, которое индейцы передавали испанским историкам, я счел нужным привести одну из глав Педро де Сиеса де Леон, уроженца Севильи, которую он написал в первой части Хроники Перу, которая касается демаркации его провинций, их описания, основания новых городов, ритуалов и обычаев индейцев и других вещей, и т. д., это слова, которые автор дает названию своего труда. Он написал его в Перу, и, чтобы написать его с наибольшей достоверностью, он прошел, как он говорит, расстояние в тысячу двести лиг, проходящих по земле от порта Ураба до Вилья-де-Плата, которая сегодня называется Сиудад-де-Плата. В каждой провинции он записал сообщения, которые ему передавали о ее обычаях, варварских или цивилизованных (роliticos); он записал их, делая различия во времени и в веках. Он рассказывает о том, что имел каждый народ до того, как инки покорили его, и что было у них после того, как они стали царствовать над ними. Он потратил девять лет на сбор и написание сообщений, которые ему передавали, начиная от года сорок первого до года пятидесятого, и он описал то, что повстречал от Ураба до Пасто; после того как он заканчивает [описание] того, что входило в границы самих инков, он пишет отдельную главу, которая является тридцать восьмой главой его истории, в которой он говорит следующее: «В связи с тем, что в этой первой части мне много раз приходится касаться инков и сообщать о многих их хранилищах и других достойных упоминания вещах, мне показалось справедливым кое-что сказать о них в этом месте, чтобы читатели знали, кем были эти сеньоры, и ведали бы их значение, не принимая одного вместо другого, хотя у меня написана очень подробная книга специально о них и о их делах. Из сообщений, которые дают нам индейцы Коско, можно сделать вывод, что в древности был огромный беспорядок во всех провинциях этого королевства, которое мы называем Перу, и что аборигены имели так мало разума и понятия, что этому невозможно поверить, ибо они говорят, что они были очень дикими и многие ели человеческое мясо, а другие брали себе в жены своих дочерей и матерей, совершая, помимо этих, другие большие и более тяжелые грехи, совершая крупные дела с дьяволом, которому все они служили, проявляя великое уважение [к нему].

Помимо этого, были у них на холмах и высоких склонах замки и крепости, откуда выходили они, [чтобы] по причинам, весьма незначительным, начать войну одни против других, [и] они убивали друг друга и брали в плен всех, кого могли. И хотя они погрязли в этих грехах и совершали эти подлости, говорят, что некоторые из них были пристрастны к религии, что явилось причиной того, что во многих местах этого королевства были построены большие храмы, где они совершали свои моления и [где им] являлся дьявол, которому они поклонялись там, совершая перед идолами огромные жертвоприношения и обряды (supersticiones). И, поскольку люди этих королевств жили таким образом, в провинциях Кольяо и в других местах появились великие тираны, которые вели одни против других великие войны и совершали многие убийства и грабежи. И с одними и другими [народами] случались многие несчастья, так что были разрушены многие замки и крепости и все время между ними существовала вражда, чему немало радовался дьявол, враг человеческого рода (natura humana ), ибо было потеряно столько душ.

Такова была судьба всех провинций Перу, [когда] появились брат и сестра, о которых индейцы рассказывают великие чудеса и весьма забавные сказки; одного из них звали Манко Капак. Кто захочет, сможет познакомиться с ними в мною упомянутой книге, когда она выйдет в свет. Этот Манко Капак основал город Коско и установил законы для их соблюдения; и он, и его потомки назывались инками, что должно означать и говорить короли, или великие сеньоры. Они могли так много, что завоевали и правили [землями] от Пасто до Чили. И их знамена видели в местах к югу от реки Мауле и на севере от реки Ангасмайо, и эти реки были оконечностями их империи, которая была столь огромной, что от одного [ее] конца до другого было больше тысячи трехсот лиг. И построили они огромные крепости и хранилища [для продуктов], и во всех провинциях они поставили капитанов и правителей. Они совершили столь великие дела и имели такое великолепное правление, что мало кто в мире имел преимущество перед ними. Они обладали большой живостью ума и умели вести счет огромными цифрами (tenian gran cuenta) без письма, ибо таковое не было обнаружено в этих частях Индий.

Они привили хорошие привычки всем своим подданным и приказали им носить одежду и охоты вместо башмаков, которые подобны сандалиям. Они придавали огромную важность бессмертию души и другим таинствам природы. Они верили в существование сотворителя мира (hacedor de las соsas), а Солнце они считали верховным божеством, которому они построили великие храмы. И, обманутые дьяволом, они поклонялись ему в деревьях и в камнях, как язычники. В главных храмах у них жили в большом количестве очень красивые девственницы, [что] соответствовало тому, что имело место в Риме в храме Весты, и они соблюдали почти те же уставы, как и те [весталки]. На военную службу они подбирали храбрых капитанов и по возможности самых верных. Они обладали великолепным умением без войны делать из врагов друзей. А тех, кто поднимался против них, они карали с огромной строгостью и немалой жестокостью. И (как я говорю) у меня написана книга об этих инках, [и] хватит сказанного для тех, кто читает настоящую книгу, чтобы они поняли, кем были эти короли и то многое, что значили они, и на этом я возвращаюсь к своему пути».

Все это содержит глава тридцать восьмая, где он, суммируя, сходно говорит о том, что мы говорим и будем говорить весьма подробно о идолопоклонстве, завоеваниях и правлении в мире и на войне этих королей инков; и того же самого он будет касаться дальше на протяжении восьмидесяти трех глав, которые он пишет о Перу, и всегда он говорит с похвалой об инках. И в провинциях, где, [как] он рассказывает, приносили в жертву людей, и ели человеческое мясо, и ходили голыми, и не умели возделывать землю, и имелись другие злоупотребления, как поклонение низким и грязным вещам, он всегда говорит, что с господством инков исчезали эти дурные привычки и принимались [обычаи] инков. А говоря о тех многих провинциях, в которых существовали эти вещи, он говорит, что туда еще не дошло правление инков. И касаясь провинций, в которых не было таких варварских обычаев и где [индейцы] жили в определенной чистоте, он говорит: «Эти индейцы стали лучше в империи инков». Таким образом, он всегда отдает им честь за то, что они уничтожили дурные злоупотребления и улучшили хорошие обычаи, и мы сошлемся на него в нужных местах, повторив его собственные слова. Кто же хочет подробно ознакомиться с ними, пусть прочтет тот его труд, и он увидит проделки дьявола в обычаях индейцев, которые человеческое воображение даже при желании не может себе представить, столь непристойными [были] они. Но, если смотреть на них, как на порождения дьявола, нам не следует ужасаться, ибо он обучал античное язычество тому же, чему и сегодня обучает [язычество], которое не пришло к познанию света католической веры.

Во всей той своей истории, говоря во многих случаях, что инки или их жрецы беседовали с дьяволом и [что] были у них другие великие суеверия, он никогда не говорит, что они приносили в жертву взрослых людей или детей. Только рассказывая об одном храме рядом с Коско, он говорит, что там приносилась в жертву человеческая кровь, которую добавляли в определенное хлебное тесто, извлекая ее кровопусканием между бровей, как мы расскажем об этом в должном месте, а не убиением детей или [взрослых] людей. Он застал, как он говорит, многих курак, которые были знакомы с Вайна Капаком, последним из королей, от которых получил много сообщений, которые он записал, и тогдашние [сообщения] (которым пятьдесят с лишним лет) отличались от нынешних, ибо они были более свежими и более близкими к тому времени. Он говорит все это, чтобы выступить против мнения тех, кто заявляет, что инки приносили в жертву людей и детей, чего они в действительности не делали. Пусть же читают это те, кто пожелает, ибо какое это имеет значение, если в идолопоклонство можно все включить, однако столь бесчеловечную вещь все же нельзя говорить, если не очень твердо знаешь о ней. Отец Блас Валера, говоря о древности Перу и о жертвоприношениях, которые инки приносили Солнцу, признавая в нем отца, говорит следующие слова, воспроизводимые дословно: «В честь Солнца его наследники совершали великие жертвоприношения, [закалывая] лам и других животных, но никогда не людей, как неправильно утверждали Поло и те, кто следовал ему». И т. д.

То, что первые инки, как мы рассказывали, вышли из лагуны Тити-кака, говорит также Франсиско Лопес де Гомара во Всеобщей Истории Индий, глава сто двадцатая, где он говорит о происхождении Ата-вальпы, которого испанцы захватили в плен и убили. Об этом же говорит Агустин де Сарате, генеральный казначей имущества его величества, в истории, которую он написал о Перу, книга первая, глава тринадцатая, и высокочтимый отец Хосе де Акоста из ордена иезуитов говорит то же самое в знаменитой книге, которую он написал о Естественной и моральной философии Нового мира, книга первая, глава двадцать пятая, множество раз восхваляя в этом труде инков, [и], таким образом, мы не говорим новые вещи, и мы, как индеец, уроженец тех земель, лишь расширяем и удлиняем собственным сообщением сообщение, которое испанские историки, будучи иноземцами, укоротили, поскольку не знали в совершенстве язык и не впитали с [материнским] молоком те сказки и правдивые [истории], как я их впитал в себя; и мы пойдем дальше вперед, чтобы сообщить о порядках, которым следовали инки в правлении своим королевством.

Глава XI

ОНИ РАЗДЕЛИЛИ ИМПЕРИЮ НА ЧЕТЫРЕ ОКРУГА. ОНИ РЕГИСТРИРОВАЛИ ВАССАЛОВ

Короли инки разделили свою империю на четыре части, называя ее Тавантин-суйу, что означает четыре части мира, соответствовавшие четырем основным частям света: восток, запад, север и юг. Точкой или центром [империи] они поставили город Коско, что на особом языке инков означает пупок земли: они называли его ввиду большого сходства с пупком, ибо вся территория Перу является длинной и узкой, как человеческое тело, а тот город находится почти посредине. Восточную часть они называли Анти-суйу, по [имени] одной провинции, которая находилась на востоке и называлась Анти, из-за которой они также называли Анти ту огромную цепь заснеженных гор, которая проходит вдоль востока Перу, чтобы было понятно, что она находится на востоке. Западную часть они называли Кунти-суйу, по [имени] другой очень маленькой провинции, называвшейся Кунти. Северную часть они называли Чинча-суйу, по [имени] большой провинции, называвшейся Чинча, расположенной на севере от города. А южный округ они называли Кольа-суйу, по [имени] Другой огромнейшей провинции, называвшейся Кольа, которая расположена на юге. Под этими четырьмя провинциями понимались все земли, которые имелись в направлении этих четырех частей [света], даже если они уходили на многие лиги дальше за пределы провинций, как королевство Чили, которое, хотя и находилось в шестистах лигах на юг от провинции Кольа, относилось к округу Кольа-суйу, а королевство Киту принадлежало к округу Чинча-суйу, будучи расположено в четырехстах лигах на север от Чинча. Таким образом, упомянуть название тех округов означало то же самое, что сказать на востоке, на западе и т. д. И четыре главные дороги, которые выходят из того города, они называют точно так же, ибо они идут в те четыре части королевства.

Чтобы заложить начало и фундамент своего правления, инки придумали закон, который, как им казалось, поможет им предупредить и предотвратить зло, которое могло бы родиться в их королевствах. Для этого они приказали, чтобы в больших и малых селениях их империи все жители были бы зарегистрированы в декуриях по десять [человек] и чтобы один из них, которого назначали декурионом, руководил бы девятью [другими]. Пять декурий, каждая по десять [человек], имели другого высшего декуриона, который руководил пятьюдесятью [остальными]. Две декурий по пятьдесят [человек] имели другого старшего, наблюдавшего за сотней [человек]. Пять декурий по сто [человек] были подчинены другому капитану-декуриону, который заботился о пятистах [людях]. Для двух рот (соmpanias) по пятьсот [человек] требовался генерал, который имел власть над тысячей [человек]; и декурий не превышали тысячу жителей, потому что они говорили: чтобы один [человек] хорошо разбирался бы в своих делах, достаточно было поручить ему тысячу человек. Таким образом, были декурий по десять, пятьдесят, сто, пятьсот [и] тысяча [человек] во главе со своими декурионами или командирами отделения (саbо dе еscuadra), находившимися в субординации один у другого, младшие у старших, [и] так до последнего и самого главного декуриона, которого мы называем генералом.

Глава XII

ДВЕ СЛУЖБЫ, КОТОРЫЕ НЕСЛИ ДЕКУРИОНЫ

Декурионы десятка были обязаны нести две службы в отношении [людей] своей декурий или отделения: в одном случае он должен был выступать их прокуратором (ргосurador), чтобы помогать им своими заботами и просьбами по возникавшим у них нуждам, сообщая о них губернатору или любому другому министру, в обязанности которого входило их обеспечение, как-то просить семена, если их не хватало для сева или для питания, или шерсть для одежды, или перестройку дома, если он развалился, или сгорел, или в случае любой другой большой или малой нужды; другая служба обязывала его быть прокурором (fiscal) и обвинителем в случае любого преступления, которое совершал любой из [людей] его отделения; каким бы незначительным [начальником] он не был бы, он был обязан сообщить о случившемся старшему декуриону, которому надлежало наказать за это преступление, или [сообщить] другому, еще более старшему, ибо соответственно с серьезностью преступления (ресаdo) имелись судьи, одни старше других, а другие [старше] этих, чтобы всегда имелся бы [судья], который быстро наказал бы [виновного], и не было бы нужды идти один и много раз по каждому преступлению к старшим судьям с апелляцией, а от них — к верховным судьям королевского двора. Они говорили, что если имеется отсрочка наказания, то многие решаются на нарушение закона, ибо гражданские дела из-за множества апелляций, доказательств и дефектов обретали бессмертие, и бедняки, чтобы избежать подобных неприятностей и проволочек, считают необходимым отказываться от своих справедливых [претензий] и теряют свое имущество, ибо, чтобы взыскать десять, нужно истратить тридцать. Поэтому у них было предусмотрено, чтобы в каждом селении был судья, который выносил окончательное решение по делам, которые возникали между жителями, исключая те, которые возникали между одной и другой провинциями о пастбищах или об их границах, для решения которых инка направлял специального судью, как мы скажем об этом дальше.

Любой из младших или старших начальников, который был недостаточно внимателен для хорошего несения службы прокуратора, навлекал на себя наказание и наказывался за это более или менее строго, соответственно нужде, которой благодаря его небрежности не была оказана помощь. А тот, кто не выдвинул обвинения в связи с преступлением подчиненных, запоздав с ними хотя бы на один только день без достаточной причины, превращал чужое преступление в свое, и его наказывали за две вины, один раз за плохое выполнение своей службы, а другой — за чужое преступление, которое за то, что он умолчал о нем, становилось его собственным. И, поскольку каждый из них, будь то начальник или подчиненный, имел [над собою] прокурора, который следил за ним, они старались со всем вниманием и прилежанием хорошо исполнять свою службу и выполнять свои обязанности. И отсюда не было у них бродяг и бездельников, [и] никто не решался совершать дела, которые не следовало [делать], потому что рядом находился обвинитель, а наказание было строгим, в большинстве своем — смертная казнь, каким бы легким не было бы преступление, ибо они говорили, что наказывали их не за совершенное ими преступление, не за чужую обиду, а за нарушение приказа и слова инки, которого они уважали, как бога. И даже если пострадавший отказывался от жалобы или не выдвигал ее, все равно действовала служба правосудия или [дело шло] по обычным каналам прокураторов или начальников, и [обвиняемому] следовало в соответствии с его званием полное наказание, которое закон предусматривал для каждого преступления: или смертная казнь, или наказание плетью, или изгнание, или другие подобные [вещи].

Детей прихожан наказывали за совершенное ими преступление, как и всех остальных, в соответствии с серьезностью их вины, даже если это было всего лишь то, что называют детскими проказами. Они проявляли уважение к возрасту [правонарушителя], снижая или усиливая наказание в зависимости от его неведения; а отца наказывали жестоко за то, что он не воспитал и не исправил своего сына с детства, чтобы из него не вышел проказник и [человек] дурных привычек. В обязанности декуриона входило обвинение сына за любое преступление, так же как и [его] отца, в связи с чем они воспитывали детей с такой заботой, чтобы они не проказничали, не безобразничали ни на улицах, ни в полях; [и] поэтому, помимо естественной склонности к кроткости, которая свойственна индейцам, благодаря родительскому воспитанию дети вырастали такими прирученными, что не было разницы между ними и ягнятами.

Глава XIII

О НЕКОТОРЫХ ЗАКОНАХ, КОТОРЫЕ ИНКИ ИМЕЛИ В СВОЕМ ПРАВЛЕНИИ

У них никогда не применялось денежное наказание, ни конфискация имущества, ибо, говорили они, наказывать за счет имущества и сохранять жизнь преступникам не проявление стремления освободить государство от плохих [людей], а лишь изъятие имущества у преступников, предоставляющее им большую свободу для того, чтобы они совершали бы еще большее зло. Если какой-нибудь курака восставал (что у инков подвергалось самым жестоким наказаниям) или совершал иное преступление, которое заслуживало смертную казнь, даже если она приводилась в исполнение, наследника не лишали его [общественного] положения, а оставляли за ним его права, разъясняя вину и наказание его отца, чтобы он предостерегся бы от подобного же. В отношении этого Педро де Сиеса де Леон говорит в двадцать первой главе то, что следует: «Чтобы местные жители не испытывали к ним ненависти, они предусмотрительно никогда не отнимали владения касиков у тех, кто вступал в него по наследству и был местным жителем. А если случалось, что кто-нибудь совершал преступление или был виновен в том, что заслуживало лишения прав на владение поместьем, которое он имел, они передавали и доверяли земли, подвластные тому касику, его сыновьям или братьям и приказывали, чтобы все подчинились бы им», и т. д. Досюда Педро де Сиеса. То же самое соблюдали они на войне, дабы капитаны, уроженцы провинций, из которых они брали людей для войны, никогда с ними не расставались; они оставляли их на службе даже [в ранге] мастера боя (maesse de campo), а им придавали в качестве старших других капитанов королевской крови, и они очень радовались службе помощника (teniente) инки, говоря, что они, будучи его министрами и солдатами, становились как бы [его] частью, что воспринималось вассалами как величайшая милость. Судья не имел права по своему усмотрению выбирать наказание, которое предусматривал закон, а только применял его со всей строгостью под страхом смерти за нарушение королевского приказа. Они говорили, что если разрешить судье наказывать по своему усмотрению, то был бы нанесен ущерб величию закона, созданного королем в согласии и с понятием столь серьезных и опытных людей, какими являлись [члены] совета, опыта и серьезности которых не хватало отдельным судьям, и что это способствовало бы продажности судей и открывало бы дверь либо путем подкупа, либо путем уговоров для покупки каждому для себя правосудия, в результате чего в государстве появились бы огромнейшие беспорядки, ибо каждый судья присуждал бы то, что ему хотелось, и поэтому не было смысла, чтобы кто-либо становился бы для себя самого законодателем, а не исполнителем того, что приказывал закон, каким бы строгим он ни был. Действительно, взирая на строгость тех законов, ибо большинство из них (каким бы легким не было бы преступление, как мы говорили) предусматривало смертную казнь, можно сказать, что это были варварские законы; однако, внимательно изучая пользу, которую та самая строгость приносила государству, можно сказать, что то были законы благоразумных людей, которые стремились вырвать зло из своего государства, потому что, [коль скоро] наказание по закону исполнялось столь строго, а люди, естественно, любят жизнь и питают отвращение к смерти, они начинали испытывать отвращение к преступлению, которое причиняло им [смерть]; из этого получалось, что в течение года совершалось едва лишь одно преступление, которое подлежало наказанию во всей империи инков, ибо вся она, имея тысячу триста лиг в длину и такое разнообразие народов и языков, управлялась одними и теми же законами и правилами, словно она была только единым домом. Для того чтобы те законы выполнялись бы с любовью и уважением, имело также большое значение то, что они считали их божественными, ибо как они в своей никчемной религии считали своих королей сыновьями Солнца, а Солнце — богом, так для них было божественным указанием любое обычное приказание короля, сколько бы он сам не издавал частных законов ради общего блага. И так говорили они, что Солнце приказывало издать их и открывало их своему сыну инке, и отсюда повелось, что [любого] нарушителя закона считали святотатцем и анафемой, даже если не было известно его преступление. И много раз случалось так, что преступники, обвиняемые своим собственным сознанием, шли признаться правосудию в своих тайных грехах, ибо, помимо того, что они верили, что душа их будет подвергнута наказанию, они верили как в весьма достоверное в то, что из-за их дел и из-за их греха в государство придут беды, как-то: болезни, смерть, и дурные годы, и любое другое всеобщее или частное несчастье, и они говорили, что хотели бы умиротворить своего бога своею смертью, чтобы он из-за их греха не направлял бы миру больше зла. И из-за этих публичных признаний, как я понимаю, появилось у испанских историков желание утверждать, что индейцы Перу тайно исповедовались, как делаем мы, христиане, и что были у них избранные духовники, что порождено неправильными сообщениями индейцев, которые так говорят, чтобы угодить испанцам и снискать их расположение, отвечая на вопросы, которые они им задают, в соответствии с желанием того, кто их спрашивает, а не в соответствии с правдой. Это правда, что у индейцев не было тайных исповедей (я говорю об [индейцах] Перу и не касаюсь других народов, королевств или провинций, которых я не знаю), а были лишь публичные исповеди, как мы рассказали, [когда] они просили [для себя] примерного наказания.

У них не существовала апелляция одного суда к другому в любом деле, гражданском или уголовном, ибо, поскольку судья не имел возможности Принимать решение по своему усмотрению, а просто применялся в первом же приговоре закон, который предусматривал то дело [по аналогии], и судебное дело закрывалось, хотя по причине правления тех королей и образа жизни их вассалов лишь немногие гражданские дела содержали то, что следовало рассматривать в судебном порядке. В каждом селении имелся судья для возникавших там дел, который был обязан применить закон в течение пяти дней, заслушав обе стороны. Если же возникало какое-нибудь дело большей значимости и жестокости, чем обычное, требовавшее более высокопоставленного судьи, оно поступало в столичное селение той провинции, и там выносился по нему приговор, ибо во главе каждой провинции стоял старший губернатор для любого дела, которое могло в ней возникнуть, чтобы никто из тяжущихся не покидал своего селения или своей провинции, чтобы просить правосудия. Потому что короли инки хорошо понимали, что бедным из-за их бедности было тяжело искать для себя правосудия вне своей земли [и] во многих судах в связи с расходами, которые требовались, и неприятностями, которые появлялись, ибо часто это обходится дороже, чем то, о чем они будут просить, в результате чего они стали бы отказываться от их правосудия, главным образом если им пришлось бы судиться с богатыми и могущественными, которые благодаря своей силе душат правосудие для бедных. Те князья, желая избавить их от этих неприятностей, запретили, чтобы судьи принимали решение по своему усмотрению, чтобы имелось бы много судебных инстанций (tribunales), чтобы тяжущиеся не покидали свои провинции [в поисках правосудия]. О приговорах, которые выносили по делам обычные судьи, они каждый месяц делали сообщения другим старшим судьям, а те — другим, более старшим, которые находились при королевском дворе; они были разных рангов, соответствовавших характеру и серьезности дел, потому что во всех министерствах (ministerios) государства существовал порядок [прохождение дел] от младших к старшим вплоть до высших [чиновников], каковыми являлись президенты (ргеsidentes) или вице-короли (visorreyes) четырех частей империи. Сообщения направлялись для того, чтобы было видно, имело ли место правильное правосудие, чтобы младшие судьи не проявляли бы небрежности в его осуществлении, и, если они его не осуществляли, их строго наказывали. Это было подобно тайным проверкам на месте (гесidencia), которые осуществлялись каждый месяц. Формой передачи таких сообщений инке и его [людям] из его верховного совета были узлы, завязывавшиеся на шнурах разного цвета, которыми они объяснялись, как на цифрах, ибо узлы такого и такого цвета говорили о преступлениях, которые были наказаны, а определенные ниточки различного цвета, которыми были перехвачены более толстые шнуры, говорили о наказаниях, которые были осуществлены, и о законах, которые были применены. И таким образом они понимали друг друга, ибо не имели письма (letras), а дальше мы отдельно напишем главу, в которой будет дано более длинное сообщение о способе счета, который они имели, [применяя] эти узлы, ибо действительно у испанцев много раз вызывало восхищение, как их лучшие [испанские] счетчики ошибались в своей арифметике, а индейцы были столь точны в своих делениях и сложениях (соmpanias), которые, чем труднее были, тем легче казались, потому что те [индейцы], которые обращались с ними, занимались только этим днями и ночами и были искуснейшими в этом деле.

Если возникал какой-либо спор между двумя королевствами или провинциями о границах или пастбищах, инка направлял судью из тех, кто был королевской крови, который, получив информацию и осмотрев своими глазами то, что устраивало каждую из сторон, пытался примирить их, и достигнутое примирение становилось приговором от имени инки, который становился нерушимым законом, словно его провозгласил сам король. Когда же судья не мог примирить стороны, он делая сообщение инке о проделанном им с изложением того, что устраивало каждую из сторон и в чем они имели затруднения, на основе чего инка выносил приговор, становившийся законом, а когда его не удовлетворяло сообщение судьи, он приказывал приостановить тяжбу до первого посещения, которое он совершит в тот округ, чтобы, посмотрев своими глазами, он бы сам вынес приговор. Вассалы рассматривали это как величайшую милость и благосклонность инки.

Глава XIV

ДЕКУРИОНЫ ВЕЛИ СЧЕТ ТЕМ, КТО РОЖДАЛСЯ И УМИРАЛ

Возвращаясь к [вопросу] о начальниках или декурионах, мы говорим, что, помимо двух выполнявшихся ими служб — покровителя и обвинителя, их заботой было ежемесячное сообщение старшим, от ранга к рангу, о тех, кто умер и родился обоих полов, и, следовательно, в конце каждого года королю сообщали о тех, кто умер и родился в том году и тех, кто уходил на войну и умер на ней. Тот же закон и порядок, поднимаясь от ранга к рангу, существовали на войне между командирами (саbo) отделений, младшими лейтенантами (аlferez), капитанами, мастерами боя и генералом; они несли те же службы обвинителя и покровителя своих воинов, и отсюда появилось столь точное передвижение в самый яростный момент войны, равно как спокойствие в мире и среди королевского двора. Они никогда не разрешали грабить селения, которые захватывали, даже если захватывали их силой оружия. Индейцы говорили, что в любом государстве, каким бы огромным не было бы внимание, которое уделялось наказанию за первое же преступление, если в нем не хватало прилежания выкорчевывать дурную траву с появлением ее ростков, оставались безнаказанными [преступления], совершенные повторно, в третий и в бесконечное множество раз; и что правление не являлось хорошим и не было желания пресечь зло, если [власти] ждали появления жалобщиков, чтобы наказать злодеев, ибо многие пострадавшие не хотели жаловаться, чтобы их позор не стал публичным, и они выжидали [случая], чтобы отомстить за себя своими руками, в результате чего в государстве возникали великие скандалы, избежать которых можно было соблюдением правосудия в отношении каждого жителя и наказанием за служебные преступления, не дожидаясь жалующейся стороны.

Этих декурионов звали по численному составу их декурий: первые назывались чунка камайу, что означает тот, на кого возложены десять; название составлено из [слова] чунка, означающего десять, и камайу — тот, на кого возложено, и подобным образом поступали с остальными числами, которые мы, чтобы избежать многословности, не будем называть на этом же языке; хотя для любознательных [людей] это было бы приятно узнать: увидеть два или три числа, подвергнутых умножению и соединенных со словом камайу, которое служит также для многих других обозначений в соединении с другим именем или глаголом которые раскрывали бы, что именно возложено; а это же самое , название (nombre) чунка камайу в другом значении обозначает вечный игрок [в карты] — тот, кто носит карты в капюшоне плаща, как гласит пословица, потому что они называют [словом] чунка любую игру, поскольку все они имеют числовой счет; а так как все числа оканчиваются на десять, они взяли число десять для [обозначения слова] игра и, чтобы сказать сыграем, они говорят чункасум, что ради точности значения сказанного следовало бы так передать: будем считать десятками или числами, что означает сыграть. Я рассказал об этом, чтобы было видно, сколько различных значений имеют те индейцы для одного и того же слова, по причине чего весьма затруднительно усвоить до конца (гаiz) особенности того языка.

По каналам этих декурионов инка, и его вице-короли, и губернаторы каждой провинции и царства знали, сколько вассалов было в каждом селении, чтобы без нанесения ущерба распределить [их] вклад в общественные работы, которые они были обязаны делать сообща в своих провинциях, как-то: [строительство] мостов, дорог, шоссе и королевских зданий и на других подобных службах, а также чтобы направлять людей на войну, как солдат, так и носильщиков. Если кто-либо возвращался с войны без разрешения, его капитан, или его младший лейтенант, или командир отделения, а в селении его декурион обвиняли его и наказывали смертной казнью за измену и предательство, [поскольку] он оставил без защиты на войне своих товарищей, и родных, и своего капитана, и, наконец, инку или генерала, который представлял его особу. Ради другой цели, помимо контрибуций и выделения людей для войны, инка приказывал, чтобы каждый год было известно число вассалов всех возрастов, имевшихся в каждой провинции и в каждом селении, а также чтобы было известно бесплодие или изобилие каждой провинции, и делалось это для того, чтобы можно было знать и предусмотреть, количество продовольствия, которое было необходимо предоставить им в помощь в годы бесплодия и нехваток урожая, а также чтобы знать необходимое количество шерсти и хлопка, чтобы дать им его своевременно для одежды, как мы скажем [об этом] в другом месте. Инка приказывал, чтобы все это было известно и предусмотрено на случай необходимости, чтобы не было задержки в оказании помощи вассалам, когда у них возникнет [такая] необходимость. По причине столь предусмотрительной заботы, которую инки проявляли ради блага своих вассалов, отец Блас Валера много раз повторяет, что никоим образом их не следует называть королями, а очень благоразумными и усердными защитниками сирот. А индейцы, чтобы сказать все это одним словом, называли их любящий бедняков.

Чтобы губернаторы и судьи не относились небрежно к своим службам, как и любые другие младшие министры, или слуги во владениях Солнца, или инки, имелись наблюдатели и следователи, которые тайно пребывали в их областях, наблюдая и следя за тем злом, которое творили эти чиновники, и сообщали об этом старшим, которым надлежало наказывать своих подчиненных, чтобы они их наказали. Они назывались тукуй рикок, что означает тот, кто видит все. Эти чиновники и любые другие, которые имели отношение к правлению государством, или к королевскому казначейству, или любому другому министерству, все они подчинялись младшие старшим, чтобы никто не допускал небрежности в своей службе. Любой судья, или губернатор, или иной младший министр, который был уличен в нарушении правосудия в своей юрисдикции или совершивший любое иное преступление, наказывался значительно строже, чем любой простой [подданный] за одинаковое преступление, и, чем выше было его министерство, тем строже было наказание, ибо они говорили, что нельзя терпеть, чтобы тот, кто был избран для вершения правосудия, совершал бы злодеяния, или совершал преступления, будучи назначен карать за них, что это было оскорблением Солнца и инки, который избрал его, чтобы он был лучшим среди всех его подданных.

Глава XV

ИНДЕЙЦЫ ОТРИЦАЮТ: ИНКА КОРОЛЕВСКОЙ КРОВИ НИКОГДА НЕ СОВЕРШАЛ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Не было обнаружено, или они скрывают, что какой-либо инка королевской крови подвергался бы наказанию по крайней мере публично: индейцы говорят, что [инки] никогда не совершали преступлений, которые заслуживали бы публичного и примерного наказания, ибо учение их отцов и пример их старших и всеобщая молва (voz соmun) о том, что они были сыновьями Солнца, рожденными для того, чтобы обучать и приносить добро остальным [людям], держали их в такой сдержанности и добропорядочности, что они скорее были примером для государства, нежели [поводом] для скандала; они также говорили, что у них не было [побудительных] причин, которые обычно являются основаниями для преступлений, как-то: страсть к женщинам, или алчность к богатствам, или желание мести, ибо, если они желали красивых женщин, им было дозволено иметь их столько, сколько они хотели, и любая красивая девушка, которую они пожелали бы и попросили бы ее отца прислать ее, инка знал, что в этом не только не откажут, а что ее должны отдать ему с огромным проявлением благодарности за то, что он пожелал снизойти, чтобы взять ее в наложницы или служанки. То же самое имело место с богатствами, ибо у [инков] никогда не было в них недостатка, чтобы брать чужие, или позволить подкупить себя из-за необходимости, потому что всюду, где они пребывали с правительственными поручениями или без них, в их распоряжении находились все богатства Солнца и инки, как их губернаторов. А если требовалось, то губернаторы и [представители] правосудия были обязаны дать им из одного или другого [богатства] все, в чем они нуждались, ибо они говорили, что они, будучи сыновьями Солнца и братьями инки, владели (tenian) частью того богатства, в которой нуждались. У них также не было случая, чтобы они убили или ранили кого-либо по причине мести или негодования, ибо никто не мог оскорбить их, так как им скорее поклонялись, поскольку они стояли на втором месте после королевской особы, а если кто-либо, каким бы великим сеньором он ни был, вызывал гнев какого-нибудь инки, это являлось святотатством и оскорблением самой королевской персоны, за что он подвергался очень тяжелым наказаниям. Однако можно также утверждать, что неизвестны случаи наказания индейцев за нанесение оскорбления чести или богатству лично какому-нибудь инке, ибо такого не случалось, потому что они считали их богами, как не было также случая наказания какого-нибудь инки за его преступления, что они сопоставляют одно с другим, ибо индейцы не хотят признаться в нанесении оскорбления инкам или в том, что инки совершали тяжелые преступления, [а если] испанцы спрашивают их об этом, они сразу же выражают свое возмущение. И отсюда появилось среди испанских историков высказывание одного из них, что существовал закон, по которому ни один инка не должен был умирать, каким бы не было бы его преступление. Подобный закон для индейцев был бы скандалом, если бы, как говорили [испанцы], он давал им разрешение совершать по своему желанию сколько угодно зла, и что они имели один закон для себя, а другой для остальных. Они прежде низвергли бы его и лишили [права называться человеком] королевской крови и наказали бы его самым строгим и суровым образом, ибо, будучи инкой, он стал аукой, что значит тиран, предатель, неверный.

Педро де Сиеса де Леон, рассказывая о правосудии инков, глава сорок четвертая, говорит относительно военной службы: «А если в камарке земель совершались какие-либо оскорбления или грабежи, они наказывались с великой строгостью, [и] сеньоры инки проявляли в этом такую справедливость, что готовы были подвергнуть наказанию даже своих собственных сыновей», и т. д. А в главе шестидесятой, рассказывая об этом же правосудии, он говорит: «И, следовательно, если кто-либо из тех, кто шел с ним из одного места в другое [и] дерзал проникнуть на посевы или в дома индейцев, хотя бы убыток, нанесенный им, не был бы большим, он приказывал казнить его», и т. д. Все это говорит тот автор, не делая различия между инками и неинками, потому что их законы были общими для всех. Гордость быть сыном Солнца являлась тему что больше всего заставляло их проявлять порядочность (ser bueno), чтобы иметь преимущество над другими как в доброте, так и в происхождении, чтобы индейцы верили, что и то и другое досталось им по наследству. И они так верили и так считали со всей убежденностью, что, когда какой-нибудь испанец говорил, восхваляя что-либо, что сделали короли и кто-либо из их родственников, индейцы отвечали: «Не поражайся, ведь они были инками». А если он, наоборот, хулил что-либо плохо сделанное, они говорили: «Не верь, что какой-либо инка сделал так, а если он сделая это, то не был инкой, а был бастардом подкидышем», как они говорили об Ата-Вальпе за предательство, которое он совершил в отношении своего брата Васкара инки, законного наследника, как мы расскажем об этом более подробно в должном месте.

Для каждого из четырех округов, на которые они разделили свою империю, инка имел советы войны, правосудия, имущества. Эти советы имели для каждого министерства своих министров с подчинением младших старшим, вплоть до низших, каковыми являлись декурионы десяток, которые по ранжиру сообщали один другому о всем том, что имелось в империи, доводя эти сведения до высших советов. Имелось также четыре вице-короля — у каждого округа свой: они были председателями советов своего округа; они получали суммированные сведения о том, что происходило в королевстве, чтобы поставить об этом в известность инку; они немедленно допускались к нему и были верховными губернаторами своих округов. Они должны были быть инками чистой крови, опытными в мире и на войне. Инка давал [только] им приказ о том, что надлежит делать в мире или на войне, а они [передавали его] своим министрам от ранга к рангу, вплоть до последних [чиновников]. И на этом сейчас достаточно о законах и правлении инков. Дальше, в повествование об их жизни и делах, мы будем вплетать самые значительные [их] дела.

Глава XVI

ЖИЗНЬ И ДЕЛА СИНЧИ РОКА, ВТОРОГО КОРОЛЯ ИНКОВ

Инку Манко Капака сменил его сын Синчи Рока; [его] собственным именем было Рока (р произносится, как простое); на всеобщем языке Перу оно ничего не означает; на особом языке инков оно должно было что-то [означать], хотя я не знаю что. Отец Блас Балера говорит, что рока означает зрелый и благоразумный князь, однако он не говорит, на каком языке [это сказано]; так же, как мы, он отмечает мягкое произношение р. Он говорит это, рассказывая о превосходствах Инки Рока, которые дальше мы увидим. Синчи является прилагательным, оно означает храбрый, потому что, говорят, он был [человеком] отважной души и огромной силы, хотя и не использовал [эти качества] на войне, ибо он ни с кем не воевал. Но в борьбе, беге и прыжках, в метании камня и копья и в любом другом силовом упражнении он не имел себе равных среди всех [людей] своего времени.

Этот князь, торжественно исполнив церемонию похорон своего отца и приняв корону его королевства, каковой являлась разноцветная тесьма, предложил увеличить свое царство (senorio), для чего он приказал созвать самых главных курак, которых оставил ему его отец, и со всеми ими он имел долгий и торжественный разговор, а среди прочих вещей он сказал им, что его отец, когда пожелал вернуться на небо, оставил ему приказ обращать индейцев к познанию и поклонению Солнцу, и что во исполнение его он предлагает отправиться созывать соседние народы, и что он посылает их и поручает им эту самую заботу, ибо, называя себя именем инка, как [и] их собственный король, они должны выполнять ту же самую обязанность служения Солнцу, их общему отцу, ради блага и пользы своих соседей (саmarcanos), которые так нуждались в том, чтобы их вырвали бы из скотства и тупости, в которых они жили, и они на собственном примере могли показать преимущества и блага, которыми обладали в настоящем, столь отличном от прошлой жизни до прихода инки, их отца, и этим они помогут ему покорить тех варваров, чтобы они, увидя полученные ими выгоды, с наибольшей легкостью шли бы получить другие подобные [благодеяния].

Кураки ответили, что они готовы и повинуются своему королю, даже если нужно будет пойти в огонь ради его любви и служения [ему]. На этом они закончили свой разговор и назначили день отправления [в путь]. Пришло время; инка направился в добром сопровождении из своих [людей] и пошел он в направлении Кольа-суйу, который находился на юге от города Коско. Они собрали индейцев, уговаривая их добрыми словами, [своим] примером, чтобы они приняли бы вассальную зависимость и господство инки и поклонение Солнцу. Индейцы из народов пучина и чанчи, граничившие с теми оконечностями [владений инки], крайне простые по своим природным данным и необычайно легко верящие любой новости, как все индейцы, видя пример покорившихся [индейцев], что для них было самым убедительным [доводом] в любом деле, легко покорились инке и пошли под власть его империи. И на протяжении тех лет, которые он прожил, указанным нами путем мало-помалу без оружия и иных усилий (seccesso), о которых следовало бы рассказать, он расширил свои границы в том направлении вплоть до селения, которое называют Чункара, что составляет двадцать лиг дальше от того места, которое было захвачено его отцом; [там находилось] множество селений, которые расположены по одну и по другую сторону дороги. Во всех селениях он делал то же, что и его отец в покоренных [им землях], а именно он культивировал их земли и души для моральной и естественной жизни, уговаривая их оставить своих идолов и дурные привычки, которые они имели, и чтобы они поклонялись бы Солнцу, соблюдали бы законы и заветы, которые оно открыло и объявило инке Манко Капаку. Индейцы покорились ему и выполнили все, что он им приказал, и жили они весьма довольные новым правлением инки Синчи Рока, который, подражая своему отцу, многими дарами и любовью сделал все, что мог, ради их блага.

Некоторые индейцы хотят сказать, что этот инка завоевал [земли] только до Чункара, и думается, что этого достаточно при той малой возможности, которой тогда располагали инки. Однако другие говорят, что он прошел намного дальше вперед и завоевал многие другие селения и народы, которые расположены вдоль дороги Ума-суйу [и] которыми являются Канкальа, Кача, Руру-качи, Асильу, Асан-кату, Ванкани вплоть до селения, называющегося Пукара в Ума-суйу, в отличие от другого [селения], которое находится в Орко-суйу. Я перечисляю названия, в частности, провинций для тех, кто находится в Перу, ибо для людей из других королевств они могут показаться совершенно лишними: да простят они меня за это, ибо я хочу услужить всем. [Слово] пукара означает крепость; говорят, что ее приказал построить тот князь, чтобы она стала бы пограничной заставой того, что он завоевал; и что в сторону Анд он завоевал [земли] вплоть до реки, называющейся Кальа-вайа (где добывается великолепное золото, которое иногда превышает двадцать четыре карата чистой пробы), и что он завоевал остальные селения, которые находятся между Кальа-вайа и королевской дорогой из Ума-суйу, где расположены вышеназванные селения. Пусть будет так, как говорят первые или как утверждают вторые; не имеет большого значения, завоевал ли их второй инка или третий, [ибо] важно то, что они их завоевали, не применяя оружие, а уговорами, и обещаниями, и показом того, что они обещали. И, поскольку они захватили их без войны, мало что можно сказать о той конкисте, кроме того, что она длилась долгие годы, хотя точно неизвестно сколько, и сколько царствовал инка Синчи Рока: они хотят сказать, [что] этих лет было тридцать. Он употребил их как хороший садовник, который, посадив одно растение, возделывает его всеми необходимыми способами, чтобы оно дало ожидаемый плод. Так поступил этот инка, проявив всяческую заботу и усердие, и он увидел и насладился в великом мире и спокойствии плодом своего труда, ибо вассалы стали очень преданны ему и благодарны за благодеяния, которые принесли им его законы и правила, которые они восприняли с великой любовью и хранили с большим почтением, как приказания своего господа Солнца, ибо их заставляли так верить, что они ими были.

Прожив долгие годы в спокойствии и процветании, как было сказано; инка Синчи Рока скончался, говоря, что он уходит отдохнуть со своим отцом Солнцем от трудов, которые он употребил на приведение людей к его познанию. Он оставил наследникам Льоке Йупанки, своего законного сына от своей законной жены и [родной] сестры Мама Коры или Мама Окльо, согласно другим [источникам]. Кроме принца-наследника, он оставил других сыновей от своей жены и от наложниц своей [королевской] крови — своих племянниц, чьих детей [также] будем называть [людьми] чистых (legiitimos) кровей. Он также оставил огромное число детей-бастардов от наложниц не [королевского] рода (аlienigenas), от которых он имел много детей, чтобы осталось бы много его сыновей и дочерей и тем самым приумножились бы потомство и каста Солнца, как они говорили.

Глава XVII

ЛЬОКЕ ЙУПАНКИ. ТРЕТИЙ КОРОЛЬ, И ЗНАЧЕНИЕ ЕГО ИМЕНИ

Инка Льоке Йупанки был третий из королей Перу; его собственным именем было Льоке, что означает левый; из-за ошибки, которую допустили его учителя (ayos), воспитывавшие его, он стал левшой, и это имя сделалось его собственным. Имя Йупанки было присвоено ему за его достоинства и подвиги. И, чтобы познакомиться с некоторыми разговорными формами, которые индейцы Перу употребляли в своем всеобщем языке, необходимо знать, что такое произношение (diccion) Йупанки образует глагол во втором лице будущего несовершенного изъявительного наклонения единственного числа и означает он ты расскажешь; и только в один [этот] глагол, произнесенный абсолютно так, они вкладывают и зашифровывают все то, что можно в значительной мере рассказать об одном князе, как бы говоря: ты расскажешь о его великих подвигах, о его великолепных дарованиях, о его добродетели, сочувствии и благодушии и т. д., и в этом проявляется особенность фразеологии (frasis) и элегантность языка. Он, как говорилось, имеет короткий словарный запас, однако сами слова имеют очень много значений, и, говоря так, индейцы в одном существительном или глаголе, которые становились именем их королей, выражали все то, что этим глаголом или именем можно высказать, как мы рассказали об имени Капак, которое, означает богатый, но не имуществом, а всеми добродетелями, которыми может обладать хороший король. И такую манеру говорить они не применяли к другим [людям], какими бы великими сеньорами они не были бы, а только к своим королям, чтобы не стало общедоступным то, что они применяли к своим инкам, ибо они считали это кощунством, и похоже, что эти имена подобны имени Августа, которое римляне присвоили Октавиану Цезарю за его добродетели и которое, будучи применено к другому [человеку], не являющемуся императором или великим королем, теряет все хранящееся в нем величие.

А тот, кто скажет, что [этот глагол] также означает рассказывать о дурных качествах, ибо глагол рассказывать (contar) можно применять в обоих, хорошем и плохом значениях, я говорю, что в том языке, пользуясь в разговоре этими его тонкостями (еlegancias), они не применяют один и тот же глагол, чтобы обозначить им хорошее и плохое [действия], а только одно качество, а для противоположного [качества] употребляется другой глагол, с противоположным значением, свойственным дурным качествам князя; например (в том смысле, как мы ведем разговор), [глагол] ваканки в том же наклонении, времени, числе и лице означает ты поплачешь от его жестокостей, творимых публично или тайно, наносимых кинжалом или ядом, от его ненасытной скупости, его всеохватывающей тирании, не отличающей святого от непристойного — и все то другое, [свойственное] дурному князю, заставляющее плакать [его подданных] . А так как они говорят, что им не приходилось плакать от своих инков, они в этом же самом смысле (frasis) употребляли глагол ваканки в разговоре о влюбленных, давая понять, что они будут оплакивать страсти и бури, которые часто причиняет возлюбленным любовь. Эти два имени, капак и йупанки, в том их значении, о котором мы сказали, индейцы присвоили трем другим своим королям, чтобы воздать им хвалу, как мы дальше расскажем. Их также брали многие из [членов семьи] королевской крови, превратив в имя [собственное] личные прозвища, которые дали инкам, как в Испании случилось подобное с теми, кого зовут Мануэль, ибо, будучи личным прозвищем (nombre ргорrio) одного кастильского инфанта, оно превратилось в имя собственное его наследников.

Глава XVIII

ДВА ЗАВОЕВАНИЯ, КОТОРЫЕ СОВЕРШИЛ ИНКА ЛЬОКЕ ЙУПАНКИ

Приняв власть в своем королевстве и лично посетив его, инка Льоке Йупанки предложил расширить его границы, для чего он приказал поднять шесть или семь тысяч воинов, чтобы идти на покорение с большей силой и авторитетом, чем его предшественники; потому что прошло уже больше шестидесяти лет, как они были королями, и ему показалось, что не всех следует покорять просьбами и убеждением, а что оружие и сила должны выполнить свою долю [завоеваний], по крайней мере против твердых и упорных [в сопротивлении]. Он назначил двух своих дядей мастерами боя и выбрал других родственников, чтобы они стали капитанами и советниками, и, оставив дорогу на Ума-суйу, которая вела его отца к его завоеваниям, он направился к Орко-суйу. Эти две дороги расходятся в Чункара и проходят по округу Кольа-суйу, обнимая огромную лагуну Тити-кака.

После того как инка вышел за пределы своего округа, он вошел в большую провинцию, называемую Кана; он направил к местным жителям посланников с требованием покорности и послушания и служения сыну Солнца, отказа от своих пустых и злых жертвоприношений и зверских обычаев. Канцы пожелали узнать подробнее все то, что инка посылал приказать им, и какие законы они должны были принять, и каким ботам поклоняться. И после того, как они узнали [все] это, они ответили, что их удовлетворяет поклонение Солнцу и повиновение инке и соблюдение его законов и обычаев, ибо они кажутся им лучше, чем свои собственные. И так они вышли встретить короля и отдали себя в послушные вассалы. Инка, оставив им министров, как для того, чтобы они обучили их его идолопоклонству, так и для возделывания и раздела земель, пошел дальше вплоть до селения и народа, называвшихся Айа-вири. Местные жители были столь суровы и мятежны, что не воспринимали ни уговоров, ни обещаний, ни примера других покоренных индейцев; все они упрямо предпочитали погибнуть, защищая свою свободу, в противоположность тому, что до этого случалось с инками. И так они вышли сражаться с ними, не желая внимать разуму, и заставили инков взять оружие, скорее чтобы защитить себя, нежели нападать на них. Они долго сражались, и были мертвые и раненые с обеих сторон, и, хотя неизвестно, чья оказалась победа, они возвратились в свое селение, где по возможности лучше укрепили все, что можно было укрепить, и каждый день они выходили оттуда сражаться с воинами инки. А он, выполняя оставленный ему наказ предшественников, избегал всего, что могло привести к рукопашной с противником; он предпочитал терпеть наглость варваров, словно не он осаждал, а осаждали его, и приказывал своим, чтобы они стремились взять их в окружение (если это было возможно), не прибегая к рукопашному бою. Но люди из Айа-вири, воспрянув духом от мягкости инки, которую они приняли за трусость, становились день ото дня все более не склонными к покорности и более яростными в сражении, и им даже удавалось сломить [ряды] королевских [воинов] инки. В этих схватках и столкновениях всегда хуже доставалось осажденным.

Чтобы другие народы не последовали бы дурному примеру и не набрались бы наглости [также] взяться за оружие, инка решил проучить тех упрямых. Он послал за новыми людьми, скорее для того, чтобы показать свою силу, чем из-за необходимости, которую в них испытывал; в то же время он со всех сторон сжимал противников, не позволяя им делать какие бы то ни было вылазки ради того, в чем они нуждались, в результате чего противники весьма страдали и больше всего от того, что им стало не хватать еды. Они решили испытать счастье: вдруг им удастся добыть его с помощью своих рук; с яростью сражались они целый день. Воины инки с огромным мужеством сдерживали их; с обеих сторон было много убитых и раненых. Люди Айа-вири вышли из этого боя такими потрепанными, что больше не рисковали делать вылазки для сражений. Инки не хотели уничтожить их, хотя могли легко это сделать, они лишь окружили их еще плотнее, чтобы те сдали свои позиции. Между тем прибыли люди, которых потребовал инка, отчего противники совсем пали духом и сочли за благо сдаться. Инка поступил разумно, приняв их без каких-либо условий, и после того, как он приказал сделать им строгий упрек за то, что они не проявили должного уважения к сыну Солнца, он простил их и приказал, чтобы с ними хорошо обращались, не принимая во внимание упрямство, проявленное ими. И, оставив министров, чтобы они обучили их своей вере и следили за имуществом, которое следовало выделить Солнцу и инке, он направился дальше к селению, которое сегодня называют Пукара, превратив его в крепость, которую он приказал построить для защиты и [обозначения] границы того, что он завоевал, а также потому, что этот народ защищался и его пришлось покорить силой оружия, в связи с чем он построил крепость, ибо местность [также] располагала к этому; там он оставил хороший гарнизон из [своих] людей. Совершив это, он направился в Коско, где был встречен с великим праздником и ликованием.

Глава XIX

ЗАВОЕВАНИЕ ХАТУН КОЛЬА И ГЕРАЛЬДИКА КОЛЬА

По прошествии нескольких лет, хотя и немногих, инка Льоке Йупанки вновь приступил к завоеванию и покорению индейцев, ибо эти инки, поскольку они с самого их начала распространяли молву о том, что Солнце направило их на землю, чтобы они вырвали людей из звериной жизни, которой они жили, и обучили бы их учтивости, они, поддерживая это мнение, избрали главным девизом (blazon) насильственное включение (геducir) индейцев в свою империю, прикрывая свою амбицию заявлением, что так приказывало Солнце. Под этим предлогом инка приказал снарядить восемь или девять тысяч воинов, и, отобрав советников и офицеров для армии, он вышел из округа Кольа-суйу и дошел до своей крепости, именуемой Пукара, где позднее Франсиско Эрнандес Хирон потерпел разгром в сражении, которое называли [сражением] под Пукара. Оттуда он направил своих посланцев в Паукар-кольа и в Хатун-кольа, от которого берет [свое] название округ, именуемый Кольа-суйу (это — огромнейшая провинция, состоящая сама из многих провинций и народов, носящих это имя кольа}. Он потребовал от них, как и от других [народов], чтобы они не сопротивлялись бы, как индейцы Айа-вири, которых Солнце наказало повальной смертью и голодом за то, что они рискнули поднять оружие против его сыновей, [и] что он сделает с ними то же самое, если они впадут в ту же ошибку. Кольа вняли его уговору, собрав самых главных [вождей] в Хатун Кольа, что означает Великий Кольа, и они рассудили, что бедствие, случившееся с Айа-вири и Пукара, было наказанием неба, пожелавшим проучить неразумную голову, [и] ответили они инке, что весьма довольны стать его вассалами и поклоняться Солнцу, и принять его законы и указания, и соблюдать их. Дав такой ответ, они вышли встретить его с великим праздником и торжеством, с шумными приветствиями и песнями, сочиненными по этому случаю (nuevamamente), чтобы показать свои намерения.

Инка встретил курак с многими приветствиями, и одарил их одеждой своей собственной особы, и дал он им многие дары, которые они [приняли] с большим уважением, и потом, в дальнейшие времена, он и его потомки оказывали множество благосклонностей и чести этим двум народам, особенно Хатун Кольа, за службу, которую они сослужили ему, приняв его с проявлением любви, ибо инки всегда выражали благосклонность и благодарность за подобную службу, и они приказывали это же своим преемникам, и поэтому они в более поздние времена облагородили тот народ не только храмом Солнца и домами девственниц, основанными там, но и другими огромными и красивыми зданиями, что так ценили индейцы.

К кольа относились многие и различные племена, и поэтому они хвалились происхождением от различных предметов. Одни говорили, что их первородители вышли из огромного озера Тити-кака: они считали его своей матерью и до инков поклонялись ему, помимо многих своих богов, а на его берегах они приносили ему свои жертвы. Другие гордились, что вышли из большого источника, из которого, утверждали они, вышел их первый прародитель. Другие славились тем, что их старшие вышли из пещер и расщелин в огромных скалах, и те места они считали священными и в нужное время они, словно дети родителей, посещали их для жертвоприношений. Другие кичились, что первый из них вышел из реки; они проявляли к ней великое почтение и преклонение, как к отцу; они считали святотатством убивать рыб из той реки, ибо они называли их своими братьями. Таким образом, было у них много других сказок относительно своего происхождения и начала и соответственно много различных богов — сколько они хотели одни по одной, другие по другой причине. Лишь в отношении одного бога, которому все они одинаково поклонялись и считали его главным богом, было согласие у кольа, а была им белая лама (сагпего), потому что они были хозяевами бесчисленного скота. Они говорили, что первая лама, которая находилась в высоком мире (ибо так они называли небо), позаботилась о них больше, чем об остальных индейцах, и что любила она их больше, и поэтому она произвела и оставила на земле кольа больше поколений [своего потомства], чем в любой другой части земли. Те индейцы говорили это, потому что во всем Кольяо выхаживается больше всего и самый лучший скот из всего того местного скота Перу; за это благодеяние кольа поклонялись ламе и приносили ей в жертву ягнят и животный жир (sebo), а среди их скота пользовались самым большим уважением ламы, которые были целиком белыми, ибо они говорили, что тот, кто похож больше на своего первородителя, обладал большей божественностью. Помимо этой выдумки, они допускали во многих провинциях Кольяо великую гнусность, а заключалась она в том, что до замужества женщины могли быть дурными, сколько им заблагорассудится, и самые распущенные из них выходили первыми замуж, словно быть самой дурной было лучшим качеством. Все это было прекращено королями инками, особенно в отношении богов; они их убеждали, что только Солнце было достойно поклонения за свою красоту и превосходство и что оно выращивало и поддерживало все то, чему они поклонялись, как богам. Инки не противоречили индейцам относительно геральдики их начала и происхождения, ибо, поскольку они [сами] гордились происхождением от Солнца, их радовало то, что имелось множество подобных сказок; поэтому в их [собственную сказку] было легче поверить.

Установив порядок в правлении теми главными селениями, как во имя своей никчемной религии, так и ради [приумножения] имущества Солнца и инки, он вернулся в Коско, ибо не хотел вести дальше свои завоевания, потому что эти инки всегда считали лучше завоевывать мало-помалу, насаждая порядок и разум, чтобы вассалам нравилась бы мягкость [их] правления и они призывали бы соседей покориться ему, а не захватывать единым махом многие земли, что причинило бы беспорядки (еscandalo), а их [самих] представило бы тиранами, честолюбивцами и завистниками.

Глава XX

БОЛЬШАЯ ПРОВИНЦИЯ ЧУКУИТУ ПОКОРЯЕТСЯ МИРНО. ТАК ЖЕ ПОСТУПАЮТ МНОГИЕ ДРУГИЕ ПРОВИНЦИИ

Инка был встречен великим праздником и ликованием в Коско, в котором он задержался на несколько лет, занимаясь правлением и благодеяниями для всех своих вассалов. Потом он решил посетить все свое королевство ради радости, которую испытывали индейцы при виде инки на своих землях, и чтобы министры не проявляли бы халатность в своих обязанностях и службах из-за отсутствия короля. Закончив визит, он приказал поднять людей, чтобы продолжить прошлое завоевание. Он вышел с десятью тысячами воинов; взял отборных капитанов; он дошел до Хатун Кольа и границ Чукуиту, знаменитой провинции со множеством народа, которую из-за ее значимости отдали [испанскому] императору во время раздела испанцами тех земель; в провинцию и в ее селения [инка] направил свои обычные требования, чтобы [ее жители] поклонялись бы и считали Солнце своим богом. Люди Чукуиту, хотя они были сильными и их предки покорили некоторые народы в своей округе (саmarca), не пожелали оказать сопротивление инке; они предпочли ответить, что покоряются ему с любовью и добровольно, потому что он был сыном Солнца, милосердие и мягкость которого они любили, и они хотели стать его вассалами, чтобы наслаждаться его благодеяниями.

Инка принял их с привычной любезностью и оказал им милости и [преподнес] подарки из тех, которые высоко ценились среди индейцев, и видя большой успех, которого он добился в своем завоевании, он послал те же самые требования остальным соседним селениям вплоть до вод (desaguadero) великого озера Тити-кака, и они все — самыми главными из них были Ильави, Чульи, Пумата, Сипита — по примеру Хатун Колья и Чукуиту прямо покорились инке; и мы не рассказываем, в частности, какие требования предъявлялись каждому из селений и что они отвечали, ибо все они были подобны тем, о которых говорилось до этого, и чтобы не повторяться столько раз, мы говорим, суммируя их. Они [индейцы] также хотят сказать, что инка потратил много лет на завоевание и покорение этих народов, однако они не делают отличия в форме их завоевания; таким образом, было мало или совсем не было важного, на что следовало обратить внимание.

Усмирив те народы, он распрощался со своей армией, оставив при себе людей, необходимых для охраны его особы, и министров для обучения индейцев. Он хотел лично присутствовать при всех этих делах как для того, чтобы придать им тепло (саlor), так и для того, чтобы облагодетельствовать своим присутствием те народы и провинции, ибо они были главными и важными для дальнейших дел. Кураки и их вассалы считали себя отблагодетельствованными тем, что инка пожелал провести среди них одну зиму, что для индейцев было самой большой милостью, которую им могли оказать, и инка обращался с ними с огромной любезностью и лаской, каждый день придумывая новые милости и подарки, ибо он видел по собственному опыту (помимо учения своих предков), как много значили мягкость и благодеяния и умение заставить полюбить себя для привлечения чужеземцев к послушанию и службе. Индейцы повсюду восхваляли превосходства своего князя, говоря, что он настоящий сын Солнца. Пока инка находился в Кольяо, он приказал снарядить к следующему лету десять тысяч воинов. Настало время, и люди были собраны; он избрал четырех мастеров боя, а генералом направил одного своего брата — индейцы не знают, как его звали, — которому он приказал, чтобы он по совету и мнению тех капитанов приступил бы к завоеванию, которое [инка] приказывал ему осуществить, и всем пятерым он дал приказ и ясное указание, чтобы они ни в коем случае не начинали бы сражение с индейцами, которые не захотели бы добровольно покориться им, а, подражая своим предшественникам, привлекали бы их ласками и благодеяниями, показывая себя во всем прежде всего заботливыми отцами, а не воинственными капитанами. Он приказал им, чтобы они направились на восток от места, где находились, в провинцию, называемую Хурин Пакаса, и покорили бы индейцев, которых там повстречают. Генерал и его капитаны отправились, как он им приказал, и, сопутствуемые счастьем, они покорили местных жителей, которых повстречали на пространстве в двадцать лиг, которое доходит вплоть до склона горной цепи и Сьерра-Невады, отделяющих берег [озера Тити-кака] от горной цепи. Индейцы легко покорялись, потому что были людьми разрозненными и неорганизованными, без порядка и закона; они жили наподобие зверей, правили ими те, кто брал верх [своей] тиранией и яростью; и по этим причинам они легко покорялись, а большинство из них, будучи людьми простыми, сами приходили, привлеченные славой о чудесах, которые рассказывали об инках, сыновьях Солнца. Почти три года ушло у них на это покорение, потому что больше времени тратилось на их обучение вере, поскольку они были неразумными, нежели на их подчинение. После окончания завоевания, оставив министров, необходимых для правления, а капитанов и воинов — для порядка и защиты того, что было завоевано, генерал и его четыре капитана вернулись, чтобы сообщить инке о совершенном ими. А он, пока продолжалось то завоевание, был занят посещением своего королевства, стремясь прославить его [и] всеми путями расширять обрабатываемые земли: он приказал вырыть новые оросительные каналы и построить здания, необходимые для пользы индейцев, как-то: хранилища, мосты и дороги, чтобы провинции сообщались между собой. [Когда] генерал и капитаны предстали перед инкой, они были очень хорошо встречены и вознаграждены за свои труды, и он вернулся с ними к своему королевскому двору с намерением прекратить завоевания, ибо ему казалось, что он достаточно расширил свою империю, завоевав с севера на юг более сорока лиг земель, а с запада на восток — более двадцати, вплоть до подножия горной цепи и снежной Кордильеры, которая отделяет льяно от сьерры: эти два названия введены испанцами.

В Коско он был встречен с великой радостью всего города, ибо за свою приветливость, мягкость и великодушие он был любим до крайности. Он провел оставшиеся [годы] своей жизни в покое и отдыхе, одаривая благодеяниями своих вассалов, верша правосудие. Два раза он посылал наследного принца, которого звали Майта Капак, объехать королевство в сопровождении старых и опытных людей, чтобы он знал вассалов и поупражнялся бы в правлении ими. Когда он почувствовал, что приблизился к смерти, он позвал своих сыновей и среди них наследного принца, и вместо завещания он поручил им заботу о вассалах, хранение законов и указов, которые его предки по приказу своего бога и отца Солнца оставили им, и приказал им, чтобы они поступали во всем, как дети Солнца. Капитанам инкам и остальным куракам, которые были господами вассалов, он поручил заботу о бедняках [и] покорность своему королю. Напоследок он сказал, что оставляет их с миром, что отец Солнце зовет его, чтобы он отдохнул от прошлых трудов. Сказав эти и другие подобные вещи, умер инка Льоке Йупанки. Он оставил от наложниц много сыновей и дочерей, хотя от своей законной жены, которую звали Мама Кава, кроме наследного принца Майта Капака, он не оставил иного ребенка мальчика, но зато двух или трех дочерей. С огромной болью и страданиями оплакивали Льоке Йупанки во всем королевстве, ибо за свои добродетели он был очень любим. Они зачислили его в число своих богов, сыновей Солнца, и поэтому поклонялись ему, как одному из них. И чтобы история не утомляла бы постоянным разговором об одном и том же, будет правильно вплести в [рассказ] о жизни королей инков некоторые из их обычаев, о чем будет более приятно послушать, чем о войнах и завоеваниях, ибо почти все они происходили одинаково. В связи с этим мы скажем кое-что о науках, которых достигли инки.

Глава XXI

НАУКИ, КОТОРЫХ ДОСТИГЛИ ИНКИ. ВНАЧАЛЕ РЕЧЬ ПОЙДЕТ ОБ АСТРОЛОГИИ

Немногого достигли инки в астрологии и естественной философии, поскольку у них не было письма, хотя среди них были люди больших способностей, которых называли амаутами, которые философствовали о вещах хитроумных (sutil), о которых много говорилось в их государстве, но, поскольку не было возможности сохранить их в записи, чтобы преемники развивали бы их дальше, они погибали вместе со своими создателями. И поэтому они мало что знали во всех науках или совсем не имели их, а лишь владели некоторыми их принципами (рrincipios), озаренные природным огнем, обозначив их грубыми и неотесанными знаками, чтобы люди увидели и заметили их. Мы скажем обо всем, что они имели. Моральную философию они усвоили хорошо и на практике записали ее в своих законах, жизни и обычаях, как в рассказе будет видно по ним самим. В этом им помогал закон природы (ley natural), который они стремились соблюдать, и опыт, который они нашли в хороших обычаях, и в соответствии с ним они изо дня в день насаждали [обычаи] в своем государстве.

В естественной философии они мало что или ничего не достигли, потому что не занимались ею. Ибо, поскольку в своей простой и естественной жизни у них не встречалась необходимость, которая заставила бы их исследовать и идти по следу тайн природы, они жили, не ведая и не заботясь о них. И поэтому они не практиковали ее; они даже [не умели объяснить] качества элементов, [образующих вселенную], чтобы утверждать, что земля является холодной и сухой, а огонь — горячим и сухим, и лишь по опыту, а не в результате философской науки они знали, что он согревал и обжигал их; они усвоили лишь полезность некоторых лекарственных трав и растений, которыми лечились во время своих болезней, как мы расскажем о некоторых из них, когда коснемся их медицины. Но они и этого достигли больше благодаря опыту (обученные своими нуждами), чем своей естественной философией, ибо они мало что воспринимали умозрительно из того, чего не касались руками.

Астрология означала для них несколько большую практику, нежели естественная философия, потому что имелось больше побудительных причин, которые толкали к умозрительным построениям на ее [основе], каковыми являлись солнце и луна и изменяющееся движение планеты Венеры, которую они видели двигающейся иногда перед солнцем, а иногда и вслед ему. Подобным же образом они видели рост луны и ее уменьшение; полнолуние и исчезновение луны, когда она не выходит из-за линии горизонта, и что они называли смертью луны, потому что они не видели ее три дня. Солнце также вынуждало следить за собой, ибо в одно время оно удалялось от них, в другое приближалось к ним; ибо одни дни были длиннее ночей, другие — короче, а другие — одинаковыми; все это заставляло их обращать внимание на [эти явления], и они наблюдали их настоль материально, что не упускали их из вида.

Они восхищались [наблюдаемыми] эффектами, но не пытались искать их причины и поэтому не стремились узнать, существует ли много небес или только одно, и не могли себе представить, что их было более, чем одно. Они не знали, от чего происходят рост и уменьшение луны и движение остальных планет, либо торопливых, либо медленных; они следили за тремя названными планетами из-за их величины, сияния и красоты; они не наблюдали остальные четыре планеты. О знаках [Зодиака] они не имели никакого представления и еще меньше — об их влиянии. Солнце они называли Инги, луну — Кильа, а яркую звезду Венеру — Часка, что означает длинноволосая или кудрявая из-за множества ее лучей. Они наблюдали за семью Плеядами, потому что видели их так близко [друг к другу] и по причине их отличия, которое имелось между ними и остальными звездами, что вызывало у них восхищение; других причин [для этого] не было. А за другими звездами они не наблюдали, ибо, не испытывая в том вынужденной необходимости, они не знали, с какой целью следить за ними, [и] не было у них больше имен [собственных] для отдельных звезд, кроме двух, которые мы назвали. Они их именовали общим именем койлъур, что означает звезда.[13]

Глава XXII

ОНИ ПОЗНАЛИ ИСЧИСЛЕНИЕ ГОДА, СОЛНЦЕСТОЯНИЕ И РАВНОДЕНСТВИЕ

Однако при своей неотесанности инки познали, что движение солнца завершалось за один год, который называли вата: это имя [существительное] и оно означает год, а то же самое слово без изменения произношения или ударения, в другом [своем] значении является глаголом и означает связывать. Простые люди считали годы по урожаям. Они познали также летнее и зимнее солнцестояние, которые зафиксировали огромными и видимыми знаками, каковыми являлись восемь башен, поставленных на востоке, и другие восемь — на западе от города Коско; и те и другие стояли по четыре в ряд; две маленькие [башни], величиною примерно в три роста (estado) находились между остальными двумя большими; маленькие [башни] стояли одна от другой в восемнадцати или двадцати футах; с боку от [каждой] из них на таком же расстоянии стояли две другие большие башни, которые были намного выше тех, что в Испании служили сторожевыми башнями; эти большие [башни] служили для наблюдения и для ориентира, чтобы легче было находить маленькие башни. В пространстве, которое лежало между маленькими [башнями] и по которому проходило солнце при восходе и закате, находилась точка солнцестояний; две башни востока соответствовали двум запада, [указывая на] летнее или зимнее солнцестояния.

Чтобы убедиться [в наступлении] солнцестояния, инка во время восхода и захода солнца располагался в одном определенном месте и следил, встает ли оно и садится между двумя маленькими башнями, которые находились на востоке и на западе. И этим путем их астрология удостоверялась в солнцестояниях. Педро де Сиеса, глава девяносто вторая, упоминает об этих башнях; отец Акоста также говорит о них, книга шестая, глава третья, хотя и не определяет их значения. Они отмечали их такими грубыми знаками (letras), потому что не умели фиксировать их при помощи дней месяцев, на которые приходятся солнцестояния, потому что они считали месяцы по лунам, как мы расскажем потом, а не по дням, и хотя на каждый год они выделяли двенадцать пун, [однако], поскольку солнечный год превышает обычный лунный год на одиннадцать дней [и] не умея подгонять один год к другому, они вели счет движению солнца по солнцестояниям, чтобы уточнять год и высчитать его, а не по лунам. И таким путем они отделяли один год от другого, руководствуясь для своих посевов солнечным годом, а не лунным. И если даже нашлись бы такие, которые сказали бы, что они уточняли солнечный год по лунному году, то их обманули в сообщениях, ибо, если бы они умели так уточнять его, они фиксировали бы солнцестояния по дням месяцев и не было бы у них нужды строить башни, как указатели границ, чтобы следить за ними и уточнять при их помощи со столькими ежедневными трудами и заботами, наблюдая за восходом солнца, когда оно встанет точно против башен; башни еще были целы, когда я покинул их в тысяча пятьсот шестидесятом году, и если потом здесь (аса) их не разрушили, то можно было бы с их помощью уточнить место, откуда инки следили за солнцестоянием; с одной ли из башен дома Солнца или из другого места, чего я не могу написать, поскольку достоверно не знаю этого[14].

Они также познали равноденствие и очень торжественно отмечали его. В мартовское [равноденствие] они с великим празднеством и ликованием убирали кукурузные поля Коско, особенно в округе Колькам-пата, считавшемся как бы садом Солнца. В сентябрьское равноденствие они отмечали один из четырех главных праздников Солнца, который называли Ситва Райми — р простое, что означает главный праздник; в должном месте мы расскажем, как он праздновался. Для определения равноденствия у них были каменные колонны богатейшей отделки, поставленные во дворах или на площадях, которые лежали перед храмами Солнца. Когда жрецы чувствовали, что равноденствие уже близко, они брали на себя заботу ежедневно следить за тенью, которую отбрасывала колонна. Они ставили колонны в центре огромной круглой изгороди во всю ширину площади или двора. Посредине круга с помощью нити они проводили линию с востока на запад, зная по долгому опыту, где следует ставить одну и другую точку [этой линии]. По тому, как падала на линию тень от колонны, они знали о приближении равноденствия; и когда тень покрывала линию прямо посредине с самого восхода и до захода солнца, а в полдень свет солнца заливал всю колонну вокруг, не оставляя где-либо тени, они говорили, что тот день был [днем] равноденствия. Тогда они украшали колонны всеми цветами и пахучими травами, которые могли собрать, и на них ставили трон (silla) Солнца, и они говорили, что в тот день Солнце со всем своим светом целиком и полностью усаживалось на те колонны. В связи с этим они в тот день особенно, с самым большим проявлением радости и ликования поклонились Солнцу и преподносили ему большие дары из золота, и серебра, и драгоценных камней, и других уважаемых вещей. И нужно отметить, что короли инки и их амауты, которые были философами, по мере того как они завоевывали [новые] провинции, убеждались, что, чем ближе становилась экваториальная линия, тем меньше в полдень становилась тень от колонны, в связи с чем колонны, расположенные ближе к городу Киту, пользовались все большим и большим уважением; а наибольшим уважением у них пользовались колонны, которые они поставили в самом городе [Киту] и его окрестностях вплоть до берега моря, [и], поскольку солнце там стоит во весь рост (как говорят каменщики), в полдень не было какого-либо признака тени [от этих колонн] . По этой причине они ценили их выше всего, ибо говорили, что те [колонны] являлись самым приятным ложем для солнца, так как оно восседало на них прямо, а на других сбоку. Эту и другую подобную наивность те люди сочиняли в своей астрологии, ибо в своем воображении они не могли пойти дальше того, что материально видели своими глазами. Колонны в Киту и во всем том районе весьма разумно разрушил губернатор Себастьян де Бельалькасар, превратив их в обломки, ибо индейцы поклонялись им, как идолам. Остальные [колонны], имевшиеся во всем королевстве, разрушались другими испанскими капитанами, как только они обнаруживали их.

Глава ХХIII

ИМ БЫЛИ ВЕДОМЫ ЗАТМЕНИЯ СОЛНЦА, И О ТОМ. ЧТО ОНИ ДЕЛАЛИ ПРИ [ЗАТМЕНИИ] ЛУНЫ

Они считали месяцы по лунам, от одного новолуния к другому, и поэтому называли месяц килъа, так же как и луну. Каждому месяцу они дали свое имя; полумесяцы исчисляли по их росту и по убыванию; недели считали по четвертям [месяца], хотя у них не было названий для дней недели. Им были ведомы затмения солнца и луны, однако они не познали [их] причины. О солнечном затмении они говорили, что Солнце было разгневано каким-то преступлением, совершенным против него, ибо лицо его становилось мутным, как у разгневанного человека, и предсказывали (наподобие астрологов), что их постигнет тяжелое наказание. О затмении луны — при виде, как она чернеет, — они говорили, что луна заболевает, и что, если она совсем потемнеет, она должна умереть, упасть с неба, и поглотить всех, кто [находится] внизу, и убить их, и что она должна прикончить мир. Из-за этого страха, когда начиналось затмение луны, они гудели в трубы, рожки, раковины, били в литавры и барабаны и [использовали] все доступные инструменты, которые производили шум; они связывали маленьких и больших собак, [и] сильно били их палками, чтобы они выли и звали бы луну, ибо, согласно одной сказочке, которую они рассказывали, они говорили, что луна любила собак за какую-то службу, оказанную ими, и что она, услыша их плач, должна была пожалеть их и выйти из забытья, которое причиняла ей болезнь.

О лунных пятнах они рассказывали иную сказку, более простую, чем о собаках, которой можно было бы даже пополнить [легенды], которые придумало и сложило античное язычество о своей Диане, превращенной в охотницу.

Однако та, что следует ниже, является глупейшей. Они говорят, что одна лиса влюбилась в луну, видя такую ее красоту, и, чтобы похитить ее, она взобралась на небо, и, когда она хотела прикоснуться к ней рукой, луна обняла лису и прижала ее к себе, и что от этого на ней появились пятна. В этой сказке, столь простой и столь путанной, можно увидеть простоту тех людей. [Во время лунного затмения] они приказывали юношам и детям плакать, и громко голосить, и кричать, называя ее Мама Кильа, что означает мать луна, умоляя ее не умирать, чтобы не погибли бы все [люди]. Мужчины и женщины делали то же самое. Поднимался такой шум и такое великое смятение, что невозможно себе представить.

В соответствии с тем, было ли затмение большим или малым, они определяли болезнь луны. Но если оно было полным, то и определять было нечего, [ибо] она была мертва и какое-то мгновение они боялись падения луны и своего конца; тогда плач и стоны становились более естественными, как случилось бы с людьми, которые своими глазами увидели бы смерть всех и конец мира. Когда же они замечали, что луна мало-помалу начинала обретать свой свет, то говорили, что она выздоравливает от своей болезни, ибо Пача-камак, который был опорой вселенной, дал ей здоровье и приказал, чтобы она не умирала, чтобы мир не скончался. А когда она вся становилась светлой, ее поздравляли с выздоровлением и долго благодарили за то, что она не упала. Все это я видел своими глазами. День они называли пунчау, а ночь тута, рассвет — пакара; у них были слова для обозначения рассвета и всех остальных частей дня и ночи, как-то: полночь и полдень.

Им были ведомы молния, гром и удар молнии (гауо), и все эти три [явления] вместе они называли ильапа; они не поклонялись им, как богам, а оказывали им честь и уважение, как слугам Солнца; они считали, что они обитают в воздухе, а не на небе. То же почтение они оказывали радуге за красоту ее красок и потому что считали, что она происходит от Солнца; а короли инки изобразили ее на своем гербе и знаках отличия. В доме Солнца они отвели каждому из них свое помещение (ароsento), как мы в должном месте расскажем. В пути, который астрологи называют Млечным, в некоторых черных пятнах, которые вдут вдоль него, они желали видеть фигуру ламы со всем ее телом, которую сосет ягненок. Они хотели показать ее мне, говоря: «Видишь, там голова ламы, видишь там-то [голова] ягненка, сосущего [ее вымя], видишь тело, передние и задние лапы одной и другого». Однако я не видел фигуры, а только пятна, должно быть из-за неумения вообразить их себе.

Однако они не составляли изображения (саudal) тех фигур для своей астрологии [и] даже не стремились рисовать их по воображению; приметы по солнцу, луне или кометам не использовались для простых суждений или предзнаменований, а только лишь по весьма необычным и очень большим делам, как-то: смерть королей или разрушение королевств и провинций; дальше в должных местах мы расскажем о некоторых кометах, если доберемся до них. В отношении обычных вещей они делали свои предсказания и суждения скорее по сновидениям, которые им снились, и по жертвоприношениям, а не по звездам и не по знакам в небе (senales del аire). И просто ужасно слушать то, что они говорили и предсказывали по сновидениям, однако, чтобы не возмущать простых людей, я не буду говорить то, что можно было бы рассказать об этом. В отношении звезды Венеры, которую они иногда видели в вечерних сумерках, а иногда на рассвете, они говорили, что Солнце, как господин всех звезд, приказывало ей, поскольку она была самой красивой из всех, быть рядом с ним, иногда впереди него, иногда сзади.

Когда солнце садилось, видя, как оно опускается в море (ибо вдоль всего Перу на западе находится море), они говорили, что оно входит в него, и что своим огнем и теплом оно высушивало значительную часть вод моря, и, как великий пловец, оно ныряло, [проплывая] под землей, чтобы на следующий день выйти на востоке, давая понять, что земля стоит на воде. О заходе луны или других звезд они ничего не говорили.

Все эти глупости имели место в астрологии инков, из чего можно увидеть, сколь малого они в ней достигли, и на этом хватит об их астрологии. Мы расскажем о лекарствах, которыми они пользовались при своих болезнях.

Глава XXIV

МЕДИЦИНА, КОТОРОЙ ОНИ ДОСТИГАЛИ, И СПОСОБЫ ЛЕЧЕНИЯ

Так случилось, что они угадали, что очищение [организма] путем кровопускания и промывания желудка было полезным и даже необходимым делом, и поэтому они пускали кровь из рук и ног, не умея применять кровопускания и не зная расположения вен, которые следует вскрыть при том или ином заболевании, а вскрывали ту, что находилась ближе всего к больному месту, причинявшему страдания. Когда они испытывали сильную головную боль, они пускали кровь из [места] соединения бровей над носом. Ланцетом служил каменный наконечник, который они вставляли в расщепленную палочку и завязывали, чтобы он не выпадал, и тот наконечник они ставили на вену и сверху давали по нему щелчок, и так они вскрывали вену с меньшей болью, чем обычным ланцетом. Они также не знали, что перед применением очищения желудка нужно изучить мочевую жидкость (humores рог la urina); они даже не смотрели на нее [и] не знали, что такое желчь, слизь и черная желчь (melancolia).

Обычно они очищали желудок, когда чувствовали себя отяжелевшими и наполненными, и делалось это чаще у здорового, нежели у больного. Они принимали (помимо других трав, которые служили слабительным) белые корни, подобные маленьким репам. Говорят, что те корни бывают мужскими и женскими (macho у hembra); они принимали как одни, так и другие в количестве около двух унций, а приняв их, они вставали под солнце, чтобы его тепло помогло бы [их] действию. По прошествии часа или немного больше они чувствовали себя столь ослабленными (descoyuntados), что больше нельзя было терпеть (tener). [Это состояние] похоже на морскую болезнь, когда снова выходят в море; голова испытывает сильное головокружение и обморочное состояние; кажется, что по рукам и ногам, венам и нервам и по всем суставам тела бегают муравьи; очищение почти всегда происходит обоими путями: рвота и экскременты. Пока оно продолжается, пациент полностью ослаблен и страдает от головокружения так, что человек, не ведающий по опыту результаты действия того корня, будет считать, что он умирает от расстройства желудка (purgado). Ему не хочется ни есть, ни пить; он выбрасывает из себя всю имеющуюся в нем жидкость; из него выходят черви, и глисты, и все насекомые, которые там внутри жили. Как только дело сделано, он оказывается в таком прекрасном состоянии, и ему так хочется есть, что он съест все, что ему дадут. Меня два раза очищали так из-за боли в желудке, которая была у меня в разное время, и я испытал все то, о чем рассказал. Эти очищения [желудка] и кровопускания приказывали делать самым опытным в них [людям], особенно старухам (как здесь [в Испании] повивальные бабки) и великим знахарям, среди которых были очень знаменитые во времена инков, знавшие целебную силу многих трав и по традиции обучавших [своему искусству] своих сыновей, и этих считали врачами, но не для того, чтобы лечили всех, а только лишь королей и [людей] его крови, и курак, и их родных. Простые люди лечили друг друга лекарствами понаслышке. Грудных детей, когда чувствовали, у них какое-то расстройство, в частности, если болезнью был жар, по утрам купали в моче, чтобы [потом уже] запеленать их (embolerlos), а когда у них имелась моча ребенка, они давали ему проглотить ее немного. Когда у новорожденного ребенка отрезали пупок, они оставляли кишечку длиной с палец, которую, после того как она отвалится, хранили с великой заботой и давали им ее пососать при любом недомогании, которое они испытывали. А чтобы удостовериться в недомогании, они смотрели на лопаточку языка и, если они видели, что она покрылась налетом (desblanquecida), они говорили, что он болен, и тогда давали ему кишечку, чтобы он пососал ее. Это должна была быть его собственная [кишка], ибо они говорили, что чужая не приносила ему пользу.

Природные тайны подобных вещей они не раскрывали мне, [и] я не спрашивал о них, а лишь видел, как они совершались. Они не умели прощупывать пульс и не следили за мочой; о жаре они узнавали по излишнему теплу тела. Их очищения желудка и кровопускания применялись скорее к стоящему, чем к тому, кто уже свалился. Когда они были повергнуты болезнью, они не применяли какое-либо лекарство; они отдавали себя действию природы и соблюдали свою диету. Они не достигли общего применения лекарства; которое называется очистительным (рuгgadera), каковым является клизма (сristel) [и] не умели пользоваться пластырем и втираниями, а знали лишь очень немногое и общее[15]. Простые и бедные люди, заболев, вели себя почти как животные. Озноб трехдневной или четырехдневной лихорадки они называют чукчу, что означает дрожать; жар называют рупа — с р простым, — что означает обжечься. Они очень боялись подобных заболеваний по причине их крайностей, как при ознобе, так и при жаре.

Глава XXV

ЛЕКАРСТВЕННЫЕ ТРАВЫ, КОТОРЫЕ ОНИ ПОЗНАЛИ

Они постигли целебное свойство сока и смолы дерева, которое они называют мулъи, а испанцы молъе. Вызывает огромное восхищение результат его воздействия на свежие раны, что похоже на сверхъестественное явление. Трава или кустарник, которую они называют чилъка, разогретая в глиняном горшке, дает великолепные результаты [при лечении] суставов, в которые проникла лихорадка, а у лошадей при вывихах суставов передних и задних ног. Один корень, подобный корням злаковых, хотя намного крупнее и с более мелкими и густыми узлами, который я не помню, как они называли, служил для укрепления и заживления зубов. Они разжаривали его на углях, и, когда он был уже изжарен [и] очень сильно раскален, они разрывали его зубами в длину и так, кипящим, прикладывали одну половину к одной десне, а другую половину — к другой, оставляя их там, пока они не остынут, и таким путем они обрабатывали все десна к великому горю пациента, потому чадо у него зажаривался рот. Сам пациент накладывает корень и производит все лечение (medicamento); это делается в первую ночь; на следующий день они просыпаются с деснами белыми, словно обваренное мясо, и в течение двух или трех дней они ничего не могут есть из того, что нужно жевать, и употребляют лишь то, что едят с ложки. По их прошествии у них с десен отваливается сожженное мясо и под ним открывается другое, очень красное и красивое. Я видел, как они таким образом много раз обновляют свои десны, и я попробовал сделать это, не нуждаясь в том, но не будучи в состоянии вытерпеть страдания от ожогов, от жары и огня корней, я оставил то [занятие].

Травой или растением, которое испанцы называют табако, а индейцы сайри, они пользовались много [и] для многих целей. Они нюхали порошок [табака], чтобы освободить от усталости голову. Над целебными свойствами этого растения много экспериментировали в Испании и поэтому прозвали его именем святой травы. Они познали другую чудеснейшую для глаз траву: они называют ее матеклъу. Она растет в маленьких ручьях; это — одноножка, а на каждой ножке имеется только один круглый лист. Она подобна тому [растению], которое в Испании называют ухо аббата, растущее зимой на черепичных крышах (texados); индейцы едят ее сырой, и она хороша на вкус; эта [трава], если ее разжевать, а сок выпить в первую ночь [лечения] на больные глаза, а саму разжеванную траву положить, как пластырь, на веко, а сверху завязать, чтобы трава не упала бы [с глаз], за одну ночь снимет любое бельмо, которое имелось на глазах, и успокаивает любую боль или [залечивает] ранение.

Я положил ее одному мальчику, у которого один глаз должен был вывалиться из черепа. Он был воспален, как перец, [и] не было возможности различить, где белок, а где радужная часть, [ибо] все было сплошным мясом, а глаз уже наполовину вывалился на щеку, а [после] первой ночи, когда я положил ему траву, глаз вернулся на свое место, а [после] второй он был во всем здоровым и хорошим. Потом здесь, в Испании, я видел этого юношу, и он сказал мне, что видит тем глазом, который был болен, лучше, чем другим. Мне сообщил об этом же один испанец, который поклялся мне, что был совершенно слеп от бельма и что за две ночи он обрел зрение в результате целебных свойств [этой] травы. Где бы он ни встречал ее, он обнимал и целовал ее с огромнейшим уважением и клал ее на глаза и на голову в знак благодарности за благодеяние, которое при ее содействии совершил господь наш, восстановив ему зрение. Мои родственники-индейцы использовали многие другие травы, о которых я не помню.

Такой была медицина, которую сообща достигли индейцы инки Перу и которая заключалась в использовании простых трав, а не составных лекарств, и дальше они не пошли. И раз в делах такой важности, как здоровье, они изучили и познали так мало, можно поверить, что в вещах меньшего для них [значения], как-то: естественная философия и астрология они знали [еще] меньше, и еще меньше в теологии, ибо не сумели подняться к пониманию вещей невидимых; вся теология инков замкнулась на имени Пача-камака. Потом уже здесь испанцы экспериментировали над многими лечебными свойствами (соsas) главным образом маиса, который они называют сара, и произошло это отчасти благодаря совету, который им дали индейцы на основе того немногого, чего они достигли в лекарствах, и отчасти благодаря тому, что сами испанцы размышляли над тем, что они видели; так они пришли к [мысли], что маис, помимо того, что он является пищевым продуктом такого питательного содержания, весьма полезен при болезни почек, болях в подвздошной впадине, страданиях от камня, при задержании мочи, болей в мочевом пузыре и в мужском половом органе (саnо), и они пришли к такому заключению, видя, что очень немногие индейцы или почти никто из них не имел этих страданий, что испанцы приписывают их обычному напитку, который является напитком из маиса, и поэтому его пьют многие испанцы, которые имеют подобные заболевания. Индейцы также пользуются им, как пластырем, при многих других бедах.

Глава XXVI

О ГЕОМЕТРИИ, ГЕОГРАФИИ, АРИФМЕТИКЕ И МУЗЫКЕ, КОТОРЫЕ ОНИ ПОСТИГЛИ

О геометрии они знали много, потому что она была необходима им, чтобы измерять свои земли, уточнять и делить их между собой, но это делалось материально, не по высоте градусов или по какому-либо другому умозрительному счету, а с помощью своих шнуров и камушков, которыми они ведут свои счета и [передают] сообщения, о которых я, поскольку я не решился посвятить себя им, расскажу лишь то, что знаю о них.[16] Географию они знали хорошо; каждый народ рисовал и создавал макеты и чертежи своих селений и провинций, ибо это было тем, что они видели. Они не совались в чужиe [провинции]; было вполне до статочно того, что они делали у себя. Я видел макет Коско и часть его провинции с ее четырьмя главными дорогами, сделанную из глины, камушков и палочек, вычерченную с помощью их счета и размеров, со своими маленькими и большими площадями, со всеми своими широкими и узкими улицами, со своими городскими кварталами и домами вплоть до самых забытых, с тремя ручьями, которые бегут по нему; вид его вызывал восхищение.

То же самое испытываешь, глядя на [макет] сельской местности с ее высокими и низкими горами, равнинами и ущельями, реками и ручьями, с их поворотами и разворотами, ибо даже лучший космограф мира не мог бы сделать лучше. Они сделали этот макет, чтобы с ним познакомился ревизор (visitador), которого звали Дамиан де ла Ван-дера, который имел поручение от канцелярии королей [Испании] выяснить, сколько селений и сколько индейцев было в области Коско; другие ревизоры направлялись в другие части королевства за тем же. Макет, о котором я говорил, что видел его, сделали в Муйна, которую испанцы называют Моина, в пяти лигах на юг от города Коско; я находился там потому, что во время того посещения обследовалась часть селений и индейцев репартимьенто Гарсиласо де ла Вега, моего господина.

Об арифметике они знали много и восхитительным образом, ибо узелками, завязанными на нитях различных цветов, они вели счет всему тому, что имелось в королевстве инков по обложению и освобождению от налогов и контрибуций. Они суммировали, вычитали и умножали теми узелками, а чтобы знать, что приходится на каждое селение, они осуществляли деление зернами маиса и камушками, [и] таким образом у них получался точный счет. И, поскольку по каждому делу в мире и на войне, по вассалам, налогам, скоту, законам, церемониям и всему остальному, что требовало счета, у них имелись самостоятельные счетчики, и они занимались в своих министерствах и со своими счетами, они с легкостью вели [счет], потому что счет каждого из тех предметов (соsа) находился в самостоятельных нитях и связках [нитей], словно в отдельных тетрадях, и, если даже один индеец отвечал бы (как старший счетчик) за два, или три, или более предметов, счет по каждому предмету велся бы отдельно. Дальше мы дадим более подробное сообщение о способе счета, и как они понимали друг друга с помощью нитей и узлов.

В музыке они познали некоторые аккорды, которыми умели пользоваться индейцы кольа или те, кто жил в их области, когда играли на некоторых инструментах, сделанных из трубок тростника — четыре или пять трубок, связанных парами; каждая трубка звучала на ноту выше наподобие органа. Этих связок трубок было четыре; они отличались одна от другой. Одни из них звучали на низких нотах (рuntos), а другие—на более высоких, а другие—выше и выше, как четыре природных голоса: сопрано, тенор, контральто и контрабас. Когда один индеец играл на одной связке трубок, ему отвечали созвучно пятой или любой другой [нотой] и затем другой в другом созвучии, и другой в другом, и одни из них поднимались к высоким нотам, а другие опускались к низким, всегда в такт. Они не умели играть вариации с полунотами; все они были полными и в одном ритме. Исполнителями были индейцы, обученные исполнять музыку для короля и господ вассалов, однако, поскольку музыка была такой тяжелой (гustica), она не была общим [явлением] и ее изучали и осваивали каждый своим собственным трудом. У них были флейты четырех или пяти нот, как пастушечьи; они не были созвучны друг с другом, а каждая звучала сама по себе, ибо они не умели настраивать их на один лад. Для них они сочиняли свои песни, сложенные на размерные стихи, которые в своей большей части были о любовных страстях, либо о наслаждении, либо о, страданиях, о милости или немилости дамы.

Каждая песня имела свой известный самостоятельный мотив, и нельзя было петь (decir) две разные песни на один мотив. И было это так, потому что влюбленный кавалер, играя ночью музыку на своей флейте, своей мелодией говорил даме и всему миру о радости или печали своей души в соответствии с милостью или немилостью, которую она ему оказывала. А если бы пелись две различные песни на один мотив, не было бы известно, какую из них хотел исполнить кавалер. Таким образом, можно сказать, что он разговаривал флейтой. Один испанец встретился однажды вечером в неурочный час в Коско с индианкой, которую он знавал и хотел вернуть в свой дом; индианка сказала ему: «Сеньор, позволь мне идти, куда я иду; знай, что та флейта, которую ты слышишь на том холме, зовет меня с великой страстью и нежностью, принуждая меня идти туда. Оставь меня, ради своей жизни, ибо я не могу не пойти туда, потому что любовь силой влечет меня, чтобы я стала его женой, а он моим мужем».

Песни, которые они слагали о своих войнах и подвигах, они не сопровождали игрой [на инструменте], потому что их не нужно было петь дамам или, с помощью флейты давать им знать о них. Они пели их на своих главных праздниках, после своих побед и триумфов, в память своих героических дел. Когда я выехал из Перу, что было в 1560 году, я оставил в Коско пять индейцев, которые играли самым искуснейшим образом на флейтах но любой певческой книге для органа, какую бы ни поставили перед ними: они принадлежали Хуану Родригесу де Виль-ялобос, жителю того города. В настоящее время, т. е. в тысяча шестьсот втором году, мне рассказывают, что имеется так много столь искусных в музыке индейцев, играющих на инструментах, что их можно повсюду встретить [в Перу]. В мои времена голоса индейцев не использовались, потому что они не были столь хорошими — причиной тому могло быть то, что, не умея петь, они не упражняли их, — и, наоборот, было много метисов с очень хорошими голосами.

Глава XXVII

ПОЭЗИЯ ИНКОВ АМАУТОВ, ЯВЛЯЮЩИХСЯ ФИЛОСОФАМИ, И АРАВИКОВ, ЯВЛЯЮЩИХСЯ ПОЭТАМИ