История государства инков

Все этнические группы Тавантин-суйу, включая основную массу населения кечванского происхождения, имели одни и те же обязанности и права (таковые также имелись). Что же касается привилегией, то они как правило, были связаны или с личными достоинствами того, кому были пожалованы, или носили ясно выраженный социальный характер Храм Солнца в Куско был превращен инками в пантеон региональных богов, куда были доставлены главные идолы всех «королевств» и «провинций», как об этом свидетельствует хронист Поло де Ондеградо. (Biblioteca de Cultura Peruana Contemporanea, Ruben Vargas Ugarte S. J., «La Religion de los Incas». Lima, 1963, р. 164.)

В этом нетрудно усмотреть побудительные мотивы, на которые указывает Ф. Энгельс в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», когда говорит о Римской империи: «Потребность дополнить мировую империю мировой религией ясно обнаруживается в попытках ввести в Риме поклонение, наряду с местными, всем сколько-нибудь почтенным чужеземным богам». (К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения в трех томах. Т. 3. М., 1966, стр. 411.)

Аналогия ситуаций в имперском Риме и имперском Куско очевидна.

Даже при насильственном переселении (о нем подробно рассказывает Гарсиласо) на новое место переводилась вся целиком «административная единица» — община, селение, провинция, включая местные (племенные) власти. Инки тщательно следили и за соблюдением местных обычаев, сораняя за каждым племенем или народом право носить свою одежду, головной убор, прическу, а на войне пользоваться своим видом оружия.

Это не исключало того, что в ряде вопросов духовной жизни позиция инков была достаточно жесткой: Солнце становилось верховным божеством для всех; религиозные ритуалы на местах повторяли ритуалы Куско; повсеместно насаждался руна сими — всеобщий язык, т. е. кечва, знание которого открывало серьезные перспективы для карьеры. В этом последнем действия инков оказались настолько эффективными, что, как пишет Луис Э. Валькарсель, «помимо кечва, языка инки, в живых остался только язык аймара...», (Biblioteca de Cultura Peruana Contemporanea, Luis E. Valcarcel, «La Historia del Peru», p. 66.) на котором говорили жители района озера Титикака (центр культуры Тиауанако) и к которому инки проявляли определенную терпимость. (Поскольку здесь зашла речь о языке, укажем, что существование особого языка инков, о котором упоминает Гарсиласо, не получило подтверждения, как, впрочем, нет и достоверных доказательств, опровергающих это утверждение).

По-видимому, при Пача-кутеке было введено военизированное деление всего населения на «пятерки», «десятки», «пятидесятки» и т. д., налажен строжайший поголовный учет всех видов трудовой деятельности населения и получаемого в результате продукта.

Таким образом, именно с приходом к власти Пача-кутека связано становление гигантской «империи», которую инки не без основания называли Тавантин-суйу, что на кечва означает «Четыре стороны света». Менее чем за сто лет эта «империя» поглотила и освоила огромнейшую территорию, протяженностью в пять тысяч километров и населенную миллионами жителей.

Скорее всего при Пача-кутеке была также окончательно сформулирована «концепция» божественного происхождения инков, «узаконившая» незыблемость их права повелевать остальными людьми.

Что касается религии инков, то нельзя не отметить, что Гарсиласо именно в вопросах их «идолопоклонства» допустил ряд неточностей и даже искажений. По этой причине нам придется коснуться здесь данной проблемы.

Прежде всего укажем, что практически все хронисты — Уаман Пома, Сармьенто, Кабельо Бальбоа, Акоста, Сиеса де Леон, Гомара, Поло де Ондеградо, Монтесинос и др. — утверждают, что при инках продолжали существовать ритуалы человеческих жертвоприношений; хронисты дают довольно подробное описание этих ритуалов, например «праздника» капакоча — ежегодного приношения в жертву малолетних детей, представлявших каждую из «четырех сторон света».

Человеческие жертвоприношения — явление, настолько обычное для той эпохи, что об этом не стоило бы упоминать, если бы не Гарсидасо— только он один и еще цитируемый им Валера утверждают, что инки не приносили в жертву людей и Даже запретили человеческие жертвоприношения там, где они практиковались. Очевидно, Гарсиласо неправ, хотя понять его можно, ибо именно жертвоприношениями оправдывали испанцы свои невероятные жестокости в Новом Свете. Гарсиласо хотел лишить завоевателей этого «козыря».

Теперь относительно религии в целом. Читатель без труда обнаружит стремление Гарсиласо доказать монотеистический характер инкской религии. Однако автор «Комментариев» сам приводит достаточное количество доказательств, опровергающих подобное утверждение. Вообще проблема религии весьма любопытно трактуется у Гарсиласо, что несомненно связано с его духовным дуализмом, породившим довольно забавную смесь из верноподданнических заверений по адресу католической церкви (во «Всеобщей истории Перу», согласно Гарсиласо, во время восстания индейцев «святые» уже открыто «действовали» мечом и копьем, спасая испанцев от поражения), почтительнейшего отношения к инкскому «Отцу-Солнцу» и достаточно едких замечаний по поводу высказываний некоторых испанских авторов, пытающихся поставить знак равенства между язычеством индейцев и католической верой. Гарсиласо также посвятил целые страницы показу несостоятельности утверждений о том, что индейцы Нового Света являлись потомками древних иудеев.

Следующая проблема, которую необходимо упомянуть, касается письма. Гарсиласо достаточно много рассказал о так называемых кипу — знаменитых узелках на нитях, с помощью которых инки передавали весьма значительную по объему информацию. По-видимому, кипу полностью вытеснили письмо. Как и когда это произошло — сейчас трудно сказать с достаточной степенью достоверности. Правда, уже упоминавшийся нами Фернандо де Монтесинос в своих знаменитых «Древних, Исторических и Политических Мемуарах о Перу» пишет, что инка-правитель Тупак-Каури Пачакути—напомним, что Монтесинос называет не 12 и не 13 инков-правителей, а целую сотню, — установивший не без помощи верховного жреца, что все зло и вся порча идут от письма (las letras), запретил кому бы то ни было «пользоваться и возрождать его, потому что пользование им принесло бы еще большее несчастье. Этот Тупак Каури запретил законом под [страхом] смертной казни, чтобы кто-либо пользовался «кильками», которые были пергаментом, и некоторыми листьями деревьев, на которых они писали, и никоим образом не применялось бы письмо. Это прорицание они выполняли с такой пунктуальностью, что после этой потери письма перуанцы никогда больше не применяли его. А когда некоторое время спустя один ученый, или «амаута», изобрел буквы (caracteres), его заживо сожгли. Итак, с этого времени они пользовались нитями и "кипо".. .». (Cit. por. Gustavo Valcarcel, р. 104.)

К этому следует добавить, что в эпоху инков широко использовались символические знаки, встречающиеся большими группами на сосудах и одежде.

Нам предстоит коснуться еще двух, пожалуй, наиболее важных вопросов, которые не были и не могли быть освещены Гарсиласо.

Первый из них можно было бы сформулировать так: кто такие инки? В своем наиболее распространенном значении слово инки употребляется у нас в качестве названия народа, населявшего в доиспанский период территорию нынешнего Перу и ряда прилегавших районов, — примерно так же жителей древней Мексики принято называть астеками. Однако если в отношении древних мексиканцев это допустимо, то в случае с Перу имеет место очевидная ошибка. Жителей древнего Перу следовало бы называть индейцами кечва; инками же именовали только представителей — и исключительно мужского пола — клана правителей Тавантин-суйу, т. е. чрезвычайно малую часть мужского населения этой гигантской «империи».

Большинство буржуазных ученых придерживаются мнения, что инки являлись одним из кечванских или протокечванских племен, которое сумело утвердить свое господство над всеми остальными племенами кечва; после этого объединения племена кечва предприняли стремительную экспансию, в результате которой было создано Тавантин-суйу — чрезвычайно пестрое по своему этническому составу государство (см. карту).

Если согласиться с подобной концепцией, то мы должны признать существование (по крайней мере в древнем Перу) «племени господ» и «племени плебеев» или даже рабов. Нет необходимости разъяснять, что подобная «историческая концепция» является чистейшим расизмом.

Вместе с тем нельзя не принимать во внимание утверждения всех хронистов о наличии прямых родственных связей в клане инков; он состоял или в него допускались лишь «чистокровные» представители многочисленных айльу—в данном случае родовых колен (а не общин),—число которых соответствовало официальному числу инков-правителей.

Борьба за «чистокровность» в истории прошлого не является чем-то необычным. Она должна была гарантировать непрерывность «божественного» начала в правящей династии, а заодно и незыблемость ее царствования. Однако это не приближает нас к искомому ответу.

Как нам представляется, ответ на интересующий нас вопрос может быть следующим: имя инка на каком-то первоначальном этапе, скорее всего в период прихода и заселения центральной сьерры протокечванскими племенами, действительно принадлежало одному из этих племен. Именно это племя обосновалось там, где ныне находится город Куско. Однако уже вскоре у инков возникла необходимость вступить в долгую, длившуюся одно-два столетия борьбу с соседями, чтобы отстоять свое право на независимое существование. Процесс этот был длительным; племена то объединялись, то воевали друг с другом. Война требовала много внимания и сил; она становилась профессией. Наиболее удачливые «полководцы» пользовались особым уважением, которое со временем стало получать вполне конкретное материальное воплощение, особенно при дележе добычи. Так закладывалась экономическая основа для установления власти одних над другими. Однако родовые и внутриплеменные узы по-прежнему оставались достаточно сильными: «богатые»» продолжали укреплять свою власть над «бедными», но это происходило внутри общины, взорвать которую они еще не могли. Постепенно «полководцы» не только на войне, но и в мирной жизни стали выразителями «общественных интересов» своего рода (племени), что не могло не проявляться и в чисто внешних атрибутах, к числу которых несомненно относилось название племени. Прежде этим именем называл себя весь род или племя; в новых условиях оно стало не только привилегией, но и собственностью вождя. Когда же власть вождя стала наследственной, слово «инка», по-видимому, приобрело также значение титула; им стали называть себя все мужчины, находившиеся в прямом родстве с вождем, а он сам добавил к общему для них всех титулу «инка» слово сапа, что означало «единственный инка», т. е. царь или верховный правитель. Этим путем (или другим, схожим) собственное имя целого племени перешло, а точнее, было узурпировано семейным кланом или правящей династией Тавантин-суйу. Это находит подтверждения (правда, косвенные) в официальной истории самих правителей Тавантин-суйу. Современные исследователи инкского государства давно обратили внимание на то, что первого после Манко Капака инку-правителя звали Синчи Рока. Между тем слово синчи на кечва означает «военный руководитель», «вождь». Оно лишено каких-либо элементов, указывающих на наследственный характер данной «должности». Более того, известно, что синчи избирались, причем лишь на период военных действий, т. е. на ограниченный срок. Из этого напрашивается вывод, что один из первых инков был (согласно официальной версии) всего лишь военным вождем и что в какой-то момент инкской истории понятия инка и «наследственный правитель» не обязательно совпадали.

Возьмем другой «эпизод» из этой же истории. С именем шестого инки большинство хронистов связывает переход власти от одной династии — «Нижнее Куско» к другой — «Верхнее Куско». Что и как произошло в тот легендарный период — вряд ли когда-либо удастся восстановить. Нам же важно то, что принцип прямого унаследования престола от отца к сыну был нарушен. Незыблемость этого принципа была подвергнут» еще более серьезным испытаниям великим завоевателем и реформатором Пача-кутеком (у Гарсиласо — Вира-кочей), поскольку законность его прав на престол прямо отрицается многими хронистами. (Biblioteca Hombres...)

Иными словами, в Тавантин-суйу инками уже не называли какое-то кечванское племя; это было имя-титул высшей знати «империи», и, следовательно, он имел социальное, а не этническое содержание. Об этом свидетельствует, в частности, появление в Тавантин-суйу такой социальной категории, как «инки по привилегии»; запрещение под страхом смертной казни пользоваться отличительными знаками инков и т. п.; с другой стороны, степень «чистоты» инкского происхождения и даже кровных связей с правящей династией уже не играли доминирующую роль при наследовании престола. Однако родоплеменная основа все еще продолжала оказывать значительное влияние на социальную структуру общества; например, инкой по привилегии мог быть только индеец кечва и никакой другой индеец, каким бы великим, богатым и знатным он не был бы, как неоднократно повторяет Гарсиласо. Здесь не только дань далекому прошлому, но и хорошо продуманное стремление постоянно крепить правящую верхушку господствующего класса на единой этнической основе.

Теперь попытаемся определить, к какой социально-экономической формации принадлежало инкское общество. Его называют и первобытнообщинным строем, и рабовладельческим обществом, и феодализмом, и даже коммунизмом. У инков обнаруживают и азиатский способ производства; утверждают, что Тавантин-суйу всего лишь «обычная» военная деспотия. Удивительно то, что на первый взгляд для всех этих сравнений и знаков равенства находится материал, по крайней мере пригодный для сопоставления.

Бесспорно, что в основе всей экономической деятельности Тавантин-суйу лежала община — айльу. Внутреннее и внешнее общественное (политическое) и экономическое положение общины было весьма своеобразным. Внутри общины находилась моногамная семья — совокупность моногамных семей, —что подтверждается господством отцовского права.

Земельный надел — тупу — выделялся мужчине, как главе имеющейся (или могущей возникнуть в будущем!) семьи, а также его детям, но не жене. Размер выделяемого при ежегодном перераспределении общинных земель семейного надела (т. е. количество тупу) зависел только и исключительно от численного состава семьи. Подчинение семьи общине носило абсолютный характер, однако сам общинник не был на положении раба, поскольку имел право на свой земельный надел, и в этом смысле был его владельцем (собственником); он избирал руководителей административных подразделений общины из пяти, десяти и даже пятидесяти семей и, следовательно, мог сам быть избран таким руководителем (во главе ста и более семей уже стояли кураки или касики — представители родовой знати, занимавшие этот «пост» по наследству).

Моногамия является признаком наступления эпохи цивилизации, т. е. крушения родового строя и его главного института — общины; разрушают же родовой строй два крупных разделения общественного труда, на которые указывает Ф. Энгельс: выделение пастушеских племен, эквивалентом которого в условиях запада, т. е. Америки, являлось орошение возделываемых полей и постройки из адобов, а также отделение ремесла от земледелия. Оба эти явления четко просматриваются не только в инкском обществе, но и в предшествовавших инкам цивилизациях.

Далее Ф. Энгельс пишет, что родовой строй «... был взорван разделением труда и его последствием — расколом общества на классы. Он был заменен государством». (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 21. М., 1961, стр. 169.)

Между тем имеется целый ряд признаков-характеристик, указываемых Ф. Энгельсом в цитируемой нами работе, которые применительно к Тавантин-суйу говорят именно о том, что инкское общество уже перешагнуло первобытнообщинный строй а созданная инками административно-управленческая надстройка являлась не чем иным, как государством. Напомним главные из этих признаков: государство отличается от родовой организации 1) территориальным делением; 2) наличием публичной власти; 3) взиманием налогов, которые «были совершенно не известны родовому обществу»; 4) появлением органов, стоящих над обществом. Подтверждение всего этого читатель найдет у Гарсиласо. Ф. Энгельс указывает, что родовые связи разрываются путем разделения членов общества на привилегированных и непривилегированных; в инкском обществе это было наглядно выражено в системе налогов, разделившей все население страны на меньшинство, не платившее налоги, и подавляющее большинство, выплачивавшее налоги (в том числе и личным трудом). Раскол общества делает государство необходимостью, а публичная власть, отделенная от массы народа, — один из характернейших признаков появления государства. Типичное для Тавантин-суйу господство над покоренными племенами и народами несовместимо с родовым строем.

Можно указать еще на многие подобные явления, свойственные Тавантин-суйу и свидетельствующие о том, что инкское общество уже вступило в период цивилизации.

Однако... однако имеются две чрезвычайно важные особенности инкского общества, ставящие под сомнение такое утверждение. К ним относятся, во-первых, отсутствие товара и «товара-товаров» — денег, а также рабов, без наличия которых абсурдно говорить о рабовладельческом характере любого общества.

Что касается первого, то создавшуюся в Тавантин-суйу ситуацию можно объяснить практическим отсутствием в фауне этого географического района животных, которые могли бы стать домашним скотом; между тем именно скот становится не только первым товаром, но и первыми деньгами. Его отсутствие в Америке резко затруднило процесс первоначального накопления и возникновения частной собственности. Попытку увидеть в листьях коки, в перце или иных сельскохозяйственных культурах своеобразные инкские «деньги» вряд ли следует признать правильной. Можно согласиться, что в дальнейшем они могли принять на себя функции денег, но к моменту прихода испанцев в Перу такого не случилось. Здесь, как нам представляется, в силу особых природных условий, а именно из-за отсутствия скота — лошадей, коров, овец, свиней, — сложились объективные условия, затормозившие этот исторически неизбежный процесс.

Сложнее обстоит дело с рабами. По свидетельству большинства хронистов в Тавантин-суйу не было института рабства. Лишь «янакон» можно отнести к категории домашних рабов, но их роль в экономической деятельности общества ничтожно мала, как ничтожно мала и их численность — несколько тысяч на более чем десятимиллионное население Тавантин-суйу.

Между тем наличие этой категории населения, социально-экономическое положение которой радикально отличалось от положения подавляющей массы трудящихся, т. е. общинников, само по себе служит достаточно убедительным доказательством того, что инкское общество нельзя также уподоблять и так называемому азиатскому способу производства (или азиатским формам собственности), поскольку последнему, как указывал К. Маркс, было свойственно «поголовное рабство». (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 46, ч. 1. М., 1968, стр. 485.)

И все же вопрос о рабстве и о рабовладельческом строе в Тавантин-суйу на этом нельзя считать закрытым и вот почему. Мы уже говорили о внутреннем положении общины. Но на общину воздействовала также внешняя среда, и в том числе «общинная политика», сознательно и последовательно проводившаяся правящей элитой, т. е. кланом инков. Между тем инки самым решительным образом укрепляли общину, но не путем ее дальнейшего развития, которое лишь ускорило бы ее разложение, а через полное подчинение общины интересам их государства. Поясним эту мысль: гарантом целостности общины было ее абсолютное бесправие по отношению к верховной власти, скрепленное личной ответственностью каждого ее члена за всю общину и всей общины за каждого общинника. Доказательством наличия именно такой ситуации является митмак — широко практиковавшееся инками насильственное переселение не только отдельных общин, но и целых народов.

Митмак в еще большей степени, чем при азиатских формах собственности, укреплял за «объединяющим единым началом» (К. Маркс) право собственности на землю, фактически абсолютизируя это его право, в результате чего община была лишена возможности выступать даже в качестве «наследственного владельца» землей. «Поэтому в условиях восточного деспотизма и кажущегося там юридического отсутствия собственности, — писал К. Маркс, — фактически в качестве его основы существует эта племенная или общинная собственность...» (Там же, стр. 463, 464)

Между тем в инкском обществе мы наблюдаем противоположное явление: при наличии митмака собственность общины на землю являлась всего лишь иллюзией.

Поставив общину и каждого ее члена под строжайший контроль, эффективность которого обеспечивала сама община, чему во многом способствовали неизжитые высочайшие нравственные нормы родового строя — и них говорят все хронисты, не скрывающие своего восторга и даже недоумения по поводу честности индейцев, — инки-правители превратили именно общину в главное орудие эксплуатации населения своей гигантской «империи».

В Тавантин-суйу действительно не было рабства в обычном понимании этого исторического явления, т. е. индивидуального рабства; вместо него, отвечая новым требованиям нового классового общества, в положении коллективного раба оказалась сама родовая община.

При знакомстве с положением общины больше всего поражает ее полнейшее бесправие. По существу все ее социально-экономические функции сводились исключительно к одним обязанностям; община поставляла воинов; сама занималась общественными работами (ремонт дорог, мостов, строительство оросительных каналов, платформ-террас для посевов и т. д.) или поставляла людей для работ «общегосударственного» масштаба и значения; она обеспечивала людьми все «государственные службы» как индивидуального характера (почтовые курьеры «часки»), так и коллективные — целые селения, т. е. те же общины, несли службу «коллективных» дровосеков, водовозов, домашних слуг, поваров, переносчиков императорских носилок, специалистов по отдельным видам ремесел и т. п. Четкая специализация общин обеспечивала высокое качество всех этих служб.

Главной же обязанностью общины было земледелие — основа основ всего могущества Тавантин-суйу. Оседлость населения и земледелие — явления взаимно обусловливающие друг друга. Инки не могли не понимать этого, однако — здесь мы высказываем еще одно предположение, — чтобы у общинника-земледельца не возникало ощущения права собственности на обрабатываемую им землю, ежегодно имело место каждый раз новое перераспределение участков пахотной земли между всеми членами общины, включая местную аристократию. Выделяемые наделы имели точные размеры, нарушение которых в любую сторону каралось строжайшим образом. Количество тупу изменялось лишь с увеличением или уменьшением семьи, что являлось эффективным стимулятором повсеместного роста населения — это также отмечается всеми хронистами и современными исследователями. Перераспределение земли решало и эту экономическую задачу, но одновременно оно создавало у общинника достаточно четкое ощущение своей полнейшей зависимости от общины и от верховной власти, которая и была владельцем единственного источника его существования — земли.

Все без исключения хронисты отмечают отсутствие нищеты и даже бедности в Тавантин-суйу. Основываясь на их сообщениях, Луис Э. Валь-карсель пишет, что «империя Куско гарантировала всем человеческим существам, находившимся под ее юрисдикцией, право на жизнь через полное удовлетворение первостепенных физических нужд в питании, одежде, жилище, сохранении здоровья и в половых отношениях». (Biblioteca de Cultura Peruana Contemporanea, Luis E. Valcarcel, «El Estado Imperial de los Incas», p. 143.)

Именно эта «сытость» и «обутость» породила всевозможные высказывания о «коммунистическом» характере инкского общества, однако эти самые «сытость» и «обутость» общинника никак не противоречат высказанному выше мнению о положении общины — греческий или римский рабовладелец также должен был заботиться о «благополучии» своего раба, если хотел заставить его работать. Впрочем, община сама кормила и одевала и господствующие классы, и себя, чему во многом способствовали выдающиеся сельскохозяйственные культуры, прежде всего кукуруза и картофель, и высочайшая культура земледелия, которая, к слову будет сказано, отнюдь не являлась изобретением или достижением инков, а была лишь заимствована ими из тысячелетнего опыта индейцев Перу, как, впрочем, и сама община.

Именно такой вырисовывается схема экономической и политической ситуации Тавантин-суйу к моменту прихода испанцев. В жизни же все было гораздо сложнее. Институт йанакун (домашних рабов) укреплялся; земля, ставшая монопольной собственностью правителей из Куско в результате завоевательных походов, превратилась в предмет вознаграждения неинкской аристократии и отличившихся воинов, что означало появление частной собственности на землю. Местная знать постепенно набирала силы, используя созданные или получившие дальнейшее развитие при инках социально-экономические институты.

Таким образом, классовый характер инкского общества не вызывает сомнений; убедительное подтверждение этому читатель найдет в сочинении Гарсиласо, особенно в его рассказе о жестокостях Ата-Вальпы, в котором чрезвычайно ярко, хотя и непреднамеренно, показана иерархическая (классовая) лестница инкского общества.

Повторяем, что это только схема социально-экономической структуры империи инков, реальная действительность которой отличалась значительно большим многообразием форм ее конкретного воплощения в жизнь. Для нас же главным является то, что социально-экономическое развитие Перу, при всем своем своеобразии и оригинальности, было подчинено общим законам развития человеческого общества.

* * *

Чтобы глубже понять и по достоинству оценить значение социально-исторического и литературного подвига Гарсиласо, нам следует обратиться к другому выдающемуся перуанцу — к Хосе Карлосу Мариатеги.

«В литературе колониального периода Гарсиласо стоит особняком, — писал Мариатеги в "Семи очерках". — В его творчестве встретились две эпохи, две культуры. Но Гарсиласо был больше инка, чем конкистадор, больше кечва, чем испанец, что бывает довольно редко. И именно в этом и состоит его индивидуальность, его величие.

Гарсиласо — первый плод знакомства, результат плодотворной встречи двух рас: конкистадоров и индейцев. Исторически Гарсиласо был первым "перуанцем", если под "перуанцем" понимать социальное явление, возникшее в результате испанского завоевания и колонизации. Имя и творчество Гарсиласо — это целый этап развития перуанской литературы. Гарсиласо — первый перуанец, оставшийся в то же время испанцем. С историко-эстетической точки зрения его творчество относится к испанскому эпосу. Оно неотделимо от крупнейшей испанской эпопеи — открытия и завоевания Америки». (X. К. Мариатеги. Семь очерков истолкования перуанской действительности. М., 1963, стр. 266, 267.)

Как историк Гарсиласо передал нам, на наше суждение огромную информацию о Тавантин-суйу, осмысление которой потребует усилий еще не одного поколения историков. Как писатель он подарил миру великолепный образец испанской хроники эпохи Возрождения, явившейся одновременно первым выдающимся произведением не только перуанской, но и в целом латиноамериканской литературы. Уже всего этого несомненно было бы вполне достаточно, чтобы навсегда вписать его имя в золотой фонд мировой культуры.

Но Гарсиласо пошел еще дальше. Он сумел из далекого и в то же время близкого, но навсегда ушедшего прошлого своей первой родины придумать прекрасную легенду о наилучшем, справедливом, добром государстве, усилия которого были направлены на всеобщее благо для его подданных; легенду о мудрых, благородных и заботливых правителях этого государства, воплотивших в жизнь извечное стремление человека к счастью.

Но счастье это не было одинаковым для всех; по-разному жили и трудились граждане этого государства. Путь ко всеобщему благу не был в нем идиллией всепрощающей доброты — правители государства со всей решимостью, суровой непреклонностью и даже жестокостью искореняли пороки человеческого общества.

Это был дорогой его сердцу идеал, который он противопоставил мрачной и жестокой действительности. Он говорил не только от своего имени; он говорил голосом миллионов замученных, истерзанных, погибших в сражениях, на плахе или от непосильного труда своих сородичей-индейцев. У него не было оружия для другой борьбы — у него была только прекрасная песня о прекрасном человеческом обществе, которое, как ему казалось, он знал и к которому он мог принадлежать.

Мы не знаем, был ли Гарсиласо знаком с «Золотой книгой» Томаса Мора — напомним, что она вышла в свет в 1516 г., т. е. более чем за 20 лет до его рождения, — но, даже если он не читал ее и не слышал об идеальном обществе «на новом острове Утопия», все же рожденные ею идеи о справедливости и высоком гуманизме не могли пройти мимо пытливого метиса.

Имеется и другая сторона этого вопроса. Совершенно очевидно, что сам Гарсиласо был одним из тех, кто принес в Европу по крайней мере ростки тех идей, которые на новой почве помогли вызреванию золотой утопической мечты великих духом людей об идеальном обществе. Вспомним, что великий сын Италии Томмазо Кампанелла назвал свою мечту о человеческом счастье «Городом Солнца» (1623 г.), и вполне допустимо, что его рассказ о соляриях — жителях этого города — складывался под влиянием рассказов о других людях, поклонявшихся Солнцу в далеком и таинственном царстве Тавантин-суйу. Между тем никто не сумел поведать миру о Тавантин-суйу с такой страстью и такой любовью, как Инка Гарсиласо де ла Вега.

Но мечты Гарсиласо, какими бы утопическими они ни были, находили отклики в делах земных и вполне реальных. Творчество Гарсиласо не раз подвергалось яростным нападкам; ставилось под сомнение буквально все, что было связано с именем великого метиса. С ним боролись и колониальные власти Испании: так королевским указом от 21 апреля 1782 г., т. е. сразу же после подавления восстания индейцев, возглавленного Тунак Амару II, в Лиме и Буэнос-Айресе было приказано изъять по возможности все имеющиеся там экземпляры книги Гарсиласо, которая якобы предсказывала восстановление власти инков, иначе говоря, свободу угнетенным массам индейцев.

Аргентинский исследователь Гарсиласо Рикардо Рохас указывает на другой интересный факт: национальный герой Аргентины генерал Сан Мартин намеревался издать «Комментарии» Гарсиласо, считая, что они будут способствовать росту патриотических настроений. («Comentarios Reales», Prologo de Garcia Ricardo Rojas. Ed. «Rosenblat». Buenos Aires, 1943.)

Известно также, что идеолог и вождь национально-освободительной борьбы народов Латинской Америки против испанского колониального ига Франсиско Миранда заимствовал именно у Гарсиласо идеи создания нового государства, в основу которого он хотел положить «инкский опыт» и римскую демократию.

В 1955 г. в Лиме состоялся международный симпозиум, посвященный жизни и творчеству Гарсиласо. Значителен тот вклад, который внесли современные ученые, особенно перуанские, в правильное понимание творчества этого выдающегося перуанца. Изучение его творчества продолжается и сегодня, ибо литературное наследство, оставленное гениальным метисом, нашло свое достойное место в золотом фонде мировой культуры.

Первое издание предлагаемого ныне советскому читателю труда Гарсиласо вышло в свет в Лиссабоне в 1609 г. Переиздания: Мадрид, 1723; 1800—1801. Большой интерес представляет одно из последних изданий Гарсиласо, вышедшее в свет в Испании. Оно вошло в знаменитую многотомную «Библиотеку Испанских Авторов». Сочинения Гарсиласо вышли в четырех томах, которые датированы 1960, 1963 и 1965 гг. В первом томе опубликованы «Диалоги любви», «Сообщение о происхождении рода Гарей Переса де Варгаса» и «Флорида»; во втором—«Подлинные комментарии»; в третьем—«Завоевание Перу» (одно из общепринятых названий «Всеобщей истории Перу») с первой по пятую книгу; в четвертом — «Завоевание Перу» с шестой по восьмую книгу, а также «Малые произведения» Гарсиласо (несколько писем и предисловий); кроме того, в этом же томе опубликована «Индейская история» Педро Сармьенто де Гамбоа. Заканчивается издание лингвистическим указателем и указателем имен и предметов, которые, к сожалению, представляют слишком малый интерес, поскольку не дают никаких объяснений, а содержат только перечень имен и названий.

Как уже указывалось, «Комментарии» издавались на испанском языке и в других испаноязычных странах. Нам хотелось бы особо выделить два из них. Первое по времени и по богатству полиграфии вышло в 1943 г. в Буэнос-Айресе. Анхель Розенблат, подготовивший эту публикацию, сделал все, чтобы оно одновременно напоминало бы читателю оригинал (шрифт, расположение полос) и явилось образцом современного полиграфического искусства. Второе издание, на которое мы хотим указать, вышло в Уругвае (Монтевидео) в 1963 г. Оно полностью сохранило оригинальный текст, тогдашнюю орфографию и даже ошибки автора и опечатки издателя. Именно в этом его огромная ценность (Comentarios Reales de los Incas. Montevideo, 1963).

«Комментарии» были переведены на большинство западноевропейских языков. Первый из переводов появился уже в 1633 г. Он был издан в Париже на французском языке: Le commentaire royal ou I'Histoire des Incas, rois du Peru. Ecritte en langue peruvienne par I'Inca Garcilaso de la Vega natif de Cozco et fidellement traduitte sur la version espagnolle, par I. Baudouin, Paris, 1633.

Первое английское издание «Комментариев» вышло в 1678 г.: The Royal Commentaries of Peru in two part written originally in spanish by the Inca Garcilasso de la Vega and rendered into english by Sir Paul Rycant. London.

«Комментарии» неоднократно переиздавались как на французском, так и на английском языках. Один из английских переводов принадлежит известному британскому ученому К. Р. Маркхему — он вышел в двух томах в 1869—1871 гг.,—а последний появился на свет в 1963 г. (The Incas: the Royal Commentaries of the Inca Garcilaso de la Vega, 1539— 1616. Translated by Maria Jolas, from the critical annotated French edition of Alain Gheerbrant. Introduction by Alain Gheerbrant. London Cassel, 1963).

«Комментарии» издавались также в США, Германии и ряде других стран. Об Инке Гарсиласо и его «Комментариях» написаны сотни книг и множество статей. «Комментарии» Гарсиласо переводятся на русский язык впервые. Следует учитывать, что Гарсиласо писал исторический труд. Поэтому было бы неверно сравнивать его язык с языком Сервантеса или Лопе де Вега, создававшими в эти же годы свои шедевры. Кроме того, при чтении оригинала создается впечатление, что автор словно бы преднамеренно не торопится расстаться с архаичным даже для его времени языком, как бы отдавая тем самым дань древности, о которой ведет свой рассказ. Это особенно ясно ощущается в построении фраз и периодов, занимающих иногда почти целые страницы (отсюда бесконечное множество союзов и местоимений).

Все это создавало серьезные сложности при переводе, главная из которых была порождена желанием переводчика по возможности сохранить своеобразие языка не только эпохи, но и автора.

В качестве приложения приводится единственный сохранившийся образец перуанской драматургии — «Апу Ольантай». Эта драма написана на языке кечва рифмованными стихами. Русский перевод размером подлинника сделан Ю. А. Зубрицким. «Апу Ольантай» написан неизвестным автором, вероятно, индейцем или метисом, во второй половине XVI—начале XVII в.

Эта драма, пользовавшаяся большой популярностью, была запрещена, как и вся перуанская драматургия, специальным указом испанского короля (после восстания Габриэля Кондорканки). Рукописи драм на языке кечва подлежали изъятию и уничтожению. Рукопись драмы сохранилась в библиотеке монастыря Санто-Доминго (Куско) и в отдельных частных собраниях. «Апу Ольантай» не только дает представление об индейской литературе, но и является незаменимым историческим источником, дополняющим описания Гарсиласо и испанских хроник. Содержание драмы во многом перекликается с текстом Гарсиласо, однако отношение автора «Апу Ольантая» к инке Пача-кутеку, к военным походам, сохранению «чистоты крови» инков и т. п. совершенно иное. Автор драмы был превосходно знаком с самыми различными сторонами жизни государства инков и, как и Гарсиласо, широко использовал устную традицию.

В качестве иллюстраций в книге приводятся оригинальные рисунки из уникальной рукописи второй половины XVI в. «Первая новая хроника и доброе правление». Ссылки на нее даны в подписях под рисунками в прямых скобках. Автор рукописи Фелипе Гуаман Пома де Айяла (т. е. Ваман Пума из Айалы) был из рода йаро-вилька, который правил в провинции Чинча-суйу еще до прихода туда инков. Эта обширная хроника (1179 рукописных страниц) иллюстрирована 456 рисунками, сделанными черными чернилами. Она написана около 1567 г. (окончательная редакция относится к 1613 г.) и предназначалась испанскому королю. Долгое время она оставалась неизвестной. В 1908 г. ученый Ричард Питшман обнаружил ее в королевской библиотеке Копенгагена. Уникальные рисунки Пома де Айяла представляют исключительный интерес. Подписи к ним автор сделал на двух языках — кечва и испанском. В переводе подписей сохранена испанская орфография автора при написании имен и названий.

ПРЕДИСЛОВИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

Хотя и были любознательные испанцы, описавшие государства (republicas) Нового Света, подобные тем, которые имелись в Мексике, и в Перу, и в других королевствах того язычества, [однако] они не дали [достаточно] полного сообщения, которое можно было бы написать о них, что я, в частности, обнаружил в написанном о Перу, поскольку я, как уроженец города Коско, который был вторым Римом в этой империи, имел о нем куда более обширные и ясные познания, чем то, что до настоящего времени сообщили [испанские] писатели. Правда, они упоминают многие из великих дел того государства, но пишут о них столь кратко, что даже я плохо понимаю самые замечательные из них; причиной тому форма, в которой они изложены. Поэтому моя естественная любовь к родине принуждает меня посвятить себя написанию настоящих Комментариев, в которых ясно и четко будут видны дела, имевшие место в том государстве до [прихода] испанцев, как в обрядах его никчемной религии, так и в правлении его королей в мире и на войне, а также все остальное, что можно рассказать об этих индейцах, начиная от самых малозначимых поступков вассалов, кончая высочайшими деяниями королевской короны. Мы будем писать только об империи инков, не касаясь других монархий, ибо я не располагаю о них такими же сведениями, как об этой [стране]. В изложении истории мы будем стремиться к правде и не назовем что-либо великим делом, если это не подтвердили своим авторитетом сами испанские историки, затронув этот вопрос частично или полностью: я стремлюсь не противоречить, а только помочь им объяснениями, толкованием и переводом многих индейских слов, значение которых они, будучи иностранцами, передали искаженно, с чем не раз можно встретиться по ходу изложения истории, которую я отдаю любви тех, кто прочтет ее, движимый лишь одним желанием служить христианскому государству, чтобы воздать хвалу нашему господу Иисусу Христу и деве Марии, его родительнице, благодаря достоинству и заступничеству которых [его] вечное величество снизошел до спасения из пропасти язычества стольких и стольких великих народов (nasciones), приведя их в лоно своей римской католической церкви, нашей матери и госпожи. Я надеюсь, что ее воспримут с тем же благонамерением, с каким я предлагаю ее; это будет соответствовать моей доброй воле, хотя труд мой не достоин того. В двух других книгах будет рассказано о том, какие события случились между испанцами на той моей земле вплоть до 1560 года, когда я покинул ее. Мы хотели бы видеть их уже законченными, чтобы преподнести в дар [читателю] так же, как и эти [книги]. Господь наш и т. д.[1]

ЗАМЕЧАНИЯ ОТНОСИТЕЛЬНО ВСЕОБЩЕГО ЯЗЫКА ИНДЕЙЦЕВ ПЕРУ

Чтобы лучше понять то, что будет с божьей помощью написано нами в настоящей истории, ибо нам придется употреблять многие из слов кечва, всеобщего языка индейцев Перу, было бы хорошо дать о нем некоторые разъяснения. Первое из них состоит в том, что ему свойственны три различные манеры произношения некоторых слогов, существенно отличающиеся от испанского произношения, в то время как [именно] от произношения зависит значение одного и того же слова, ибо некоторые из слогов произносятся губами, другие — ртом, другие — внутри гортани; в дальнейшем при случае мы приведем такие примеры. Необходимо заметить, что для правильного воспроизведения произношения следует знать, что ударение почти всегда падает на предпоследний слог и в редких случаях на предпоследний и никогда на последний и сообщается это не для того, чтобы опровергнуть тех, кто говорит, что у варваров ударение падает на последний слог, ибо они говорят так потому, что не знают языка. Необходимо также заметить, что во всеобщем языке Коско (я говорю о нем, а не о языках каждой из провинций, количество которых неисчислимо) отсутствуют следующие буквы: b, d, f, g, j, l простое, но не ll двойное, хотя двойное rr, наоборот, не употребляется в начале и в средине слога, а произносится оно всегда, как простое. Нет также х; таким образом, недостает всего шести букв испанского или кастильского алфавита, ну, а если прибавить к ним простое l и двойное rr, их будет тогда восемь: испанцы добавляют указанные буквы и этим коверкают и искажают язык; а так как индейцам они неизвестны, то индейцы часто плохо выговаривают испанские слова, содержащие эти буквы. Чтобы избежать подобных искажений и поскольку я — индеец, я позволю себе в настоящей Истории писать так, как писал бы индеец, употребляя те из букв, которые необходимы для написания каждого слова; и пусть тот, кто прочтет их и увидит настоящие нововведения, направленные против принятого неверного произношения, воспримет их с добрыми чувствами, ибо, прежде всего он будет иметь удовольствие прочесть эти имена в их подлинном и чистом звучании. А так как мне желательно делать ссылки на многое из того, о чем говорят испанские историки, для подтверждения того, что говорю и я сам, мне придется воспроизводить их [тексты] дословно с теми искажениями, которые они допускают; мне хочется предупредить, что, когда я пишу буквы (о которых упоминал) и которых нет в этом языке, я тем самым не противоречу сам себе, а лишь точно воспроизвожу то, что пишет испанец. Следует также заметить, что во всеобщем языке нет множественного числа, хотя имеются приставки, означающие множественность. Они пользуются единственным числом в обоих числовых случаях. Если какое-либо индейское слово я ставлю во множественном числе, — это результат испанского искажения или стремления произнести его хорошо, ибо написанное по-индейски в единственном числе оно прозвучало бы плохо с испанскими прилагательными и местоимениями во множественном числе. Язык этот имеет и многие другие особенности, крайне отличные от кастильского, итальянского и латинского языков; любознательные метисы и креолы подметят это, так как они свойственны их языку; а я так часто указываю здесь, в Испании, на эти основы их языка для того, чтобы они сохранили его в чистоте, ибо воистину была бы достойна сожаления утрата или искажение этого, столь элегантного языка, над которым так много поработали отцы ордена иезуитов (как и других орденов), чтобы научиться хорошо говорить на нем и своим хорошим примером (в этом самое главное) так много послужить обращенным в христианство индейцам. Также следует заметить, что это слово сосед (vezino) в Перу понималось как испанец, который владел репартимьентами индейцев, и в этом смысле мы будем пользоваться им всякий раз, когда представится для этого случай. Точно так же необходимо заметить, что в мои времена, т. е. до 1560 года и еще двадцать лет спустя, на моей земле не было чеканных монет — вместо них испанцы при покупках и при продаже отвешивали марки и унции серебра и золота; и как в Испании говорят дукаты, так в Перу говорили песо или кастельяно: каждое песо серебра или золота высшей пробы (reducida a buena ley) стоило четыреста пятьдесят мараведи. Таким образом, если песо перевести в кастильские дукаты, то получалось, что пять песо равнялись шести дукатам. Мы говорим об этом, чтобы в настоящей Истории не возникла бы путаница с песо и дукатами. По весу песо серебра, как и в Испании, весьма отличалось от песо золота, однако их стоимость была одной и той же. При обмене серебра на золото выплачивался определенный процент прибыли. Прибыльный процент выплачивался также при обмене пробированного серебра на так называемое обычное серебро; это делалось за пробу.

Слово гальпон не из всеобщего языка Перу; должно быть, оно [пришло] с островов Барловенто: испанцы ввели его вместе со многими другими словами, с которыми мы столкнемся в Истории. Оно означает большой зал. Короли инки имели столь огромные залы, что они служили ареной для празднеств в период дождливой погоды, когда празднества нельзя было устраивать на площадях; и на этом хватит замечаний.

КНИГА ПЕРВАЯ ПОДЛИННЫХ КОММЕНТАРИЕВ ИНКОВ,

В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ ОБ ОТКРЫТИИ НОВОГО СВЕТА, ПРОИСХОЖДЕНИИ СЛОВА ПЕРУ, ИДОЛОПОКЛОНСТВЕ И ОБРАЗЕ ЖИЗНИ ДО КОРОЛЕЙ ИНКОВ, ОБ ИХ ПРОИСХОЖДЕНИИ, О ЖИЗНИ ПЕРВОГО ИНКИ И О ТОМ, ЧТО СДЕЛАЛ ОН СО СВОИМИ ПЕРВЫМИ ВАССАЛАМИ, И О ЗНАЧЕНИИ КОРОЛЕВСКИХ ИМЕН. ОНА СОДЕРЖИТ XXVI ГЛАВ.

Глава I

СУЩЕСТВУЕТ ЛИ МНОГО МИРОВ. РЕЧЬ ИДЕТ О ПЯТИ ЗОНАХ

Поскольку речь пойдет о Новом Свете или о его лучшей и главнейшей части, которую образуют королевства и провинции империи, именуемой Перу, о древности и о происхождении королей которой мы претендуем написать, нам кажется, что было бы справедливо, следуя принятому у писателей обычаю, вначале затронуть здесь вопрос о том, является ли мир единым целым или существует множество миров, плоский ли он или круглый, а также круглое ли небо или плоское. Обитаема ли вся земля или только [ее] умеренные зоны; существуют ли проходы из одной умеренной зоны в другую; существуют ли антиподы и каковы они; какие из них и какие иные схожие явления весьма подробно и внимательно рассматривали античные философы, а современные не перестают обсуждать и описывать, придерживаясь той точки зрения, которая каждому из них наиболее близка. Но главная моя задача заключается не в этом — к тому же не по силам индейцу брать на себя так много, — и, кроме того, тот опыт, который был приобретен после открытия того, что [ныне] принято называть Новым Светом, устраняет для нас большую часть названных сомнений, и мы лишь слегка коснемся их, прежде чем перейдем к другой теме, ибо иначе я боюсь, что не успею изложить ее до конца; однако, веря в бесконечное милосердие, я заявляю, что в отношении первого можно утверждать, что существует лишь единый мир, и, хотя мы говорим Старый Свет и Новый Свет, происходит это лишь потому, что последний был заново открыт для нас, а не потому, что существуют два мира: мир — един. Не следует возражать тем, кто продолжает воображать, что существует множество миров; пусть они остаются при своем еретическом заблуждении, от которого они освободятся в аду. Ну, а тех, кто сомневается, — если найдется хоть один такой, — плоская или круглая земля, их необходимо убедить свидетельством тех, кто объехал вокруг всей земли или ее большей части, как, [например], те, кто плыл на корабле [Магеллана] Виктория, и других, которые уже позже обогнули ее. Что же касается неба, а именно: плоское оно или круглое, то на это можно ответить словами вещего пророка: «Ехtеndens соеlum sicut реllеm», в которых он хотел раскрыть нам форму и строение сотворенного, показывая одно в сравнении с другим и утверждая: «Растянулось небо подобно коже», что означает, что оно покрыло сплошь огромное тело из четырех элементов, как кожа покрывает все тело животного, не ограничиваясь лишь главными его частями, а закрывая все, вплоть до самых мельчайших частиц. Тем же, кто утверждает, что из пяти частей земли, называемых зонами, обитаемы лишь две умеренные, а средняя из-за избытка жары и две крайние части из-за слишком сильных холодов необитаемы и что из одной обитаемой зоны невозможно перейти в другую обитаемую зону из-за чрезмерной жары в середине, я, помимо того, что уже известно всем, могу добавить, что я родился в Жаркой зоне, в которой лежит Коско, и рос там до двадцати лет, и побывал в другой, умеренной зоне по другую сторону Тропика Козерога — по его южную сторону — у самых дальних оконечностей Лос-Чаркас, каковыми являются Лос-Чи-час; а для того, чтобы приехать в другую умеренную зону, расположенную в северной части, где я сейчас пишу, я пересек Жаркую зону и пересек ее всю целиком, находясь три полных дня под линией экватора, где, как говорят, он проходит перпендикулярно, а именно у мыса Пасау, и как следствие всего этого я заявляю, что Жаркая зона обитаема, так же как и умеренные. О холодных зонах я хотел бы тоже говорить как очевидец [но я там не был и] поэтому уступаю место тем, кто их знает лучше, чем я. А тем, кто говорит, что из-за сильных холодов они необитаемы, я дерзну сказать, что ведь населены же противоположные по своему характеру места, как и все другие [части земли]; поэтому не будет плодом воображения, а скорее уверенности [считать], что не мог господь сделать непригодными такие огромные части земли, сотворяя все для того, чтобы мог жить человек; и что обманывают себя люди древности (аntiguos) тем, что говорят о холодных зонах, точно так же как и тем, что они говорили о Жаркой зоне, а именно, что она необитаема из-за своей сильной жары. Можно скорее поверить в то, что господь, как всемогущий и мудрый отец, и природа, как благочестивая и всеобъемлющая мать, неудобства холода устранили бы мягкостью жары, подобно тому, как они умерили излишний зной Жаркой зоны столькими снежными вершинами, родниками, реками и озерами, расположенными в Перу, превратив ее в умеренную [зону] с необычайно разнообразной погодой. Одни из районов [этой зоны] устремлены вниз, к жаре, к еще большей жаре; они опускаются так низко, и по этой причине в них стоит такая жара, что они становятся почти необитаемы, как об этом говорили люди древности. Другие районы устремлены к холоду, к еще большему холоду; они достигают такой высоты, что становятся также необитаемы из-за сильного холода от покрывающих их вечных снегов, что находится в противоречии с тем, что философы говорили об этой Жаркой зоне; они даже не представляли себе, что в ней можно встретить снег, причем вечный снег, находящийся прямо под самой экваториальной линией и никогда и нисколько не уменьшающийся, по крайней мере в огромных Кордильерах, исключая их склоны и ущелья. Необходимо знать, что в той части Жаркой зоны, которая приходится на Перу, наличие жары и холода зависит не от расстояния между районами, не от того, как близко или как далеко находятся они от линии экватора, а от того, как высоко или как низко расположены они хотя бы и в одном и том же районе, зачастую даже совсем рядом, о чем дальше будет сказано подробнее. Я говорю, что по аналогии с этим можно предположить, что и холодные зоны имеют умеренные районы и могут быть обитаемы, как об этом говорят многие серьезные авторы, хотя и не на основе опыта или увиденного; однако достаточно и того, что именно так дал понять бог, когда он создал человека и сказал ему: «Расти и размножайся, заполни землю и покори ее себе»; куда ни бросишь взгляд— она обитаема, ибо, если бы это было не так, ее нельзя было бы покорить и заселить. Я надеюсь, что в своем всемогуществе со временем он раскроет эти тайны (как был открыт Новый Свет) для великого смущения и посрамления тех, кто пытается своими естественными философиями и человеческими понятиями ограничить силу и мудрость бога, который будто бы не может творить свои дела иначе, как они могут себе их представить, хотя знание одного и другого так же различны, как конечное и бесконечное. И т. д.

Глава II

СУЩЕСТВУЮТ ЛИ АНТИПОДЫ

На вопрос о том, существуют ли антиподы или их нет, можно ответить, что, поскольку земля круглая (как это общеизвестно), они несомненно существуют. Однако для себя я считаю, что, коль скоро этот менее благоприятный мир полностью не открыт для нас, невозможно точно знать, какие именно провинции являются по отношению друг к другу антиподами, как это утверждают некоторые [авторы]; этот [вопрос] можно скорее решить относительно неба, нежели относительно земли, путем противопоставления один другому полюсов или востока западу, вне зависимости от месторасположения линии экватора. Точно так же невозможно с достоверностью сказать, как попало туда столько народу, со столь различными языками и обычаями, сколько их было обнаружено в Новом Свете, ибо если говорят, что [люди попали туда] морем на кораблях, то возникают нелепости в отношении находящихся там животных; спрашивается, каким образом или зачем их взяли на корабль, если некоторые из них скорее вредные, нежели полезные? Утверждение же, что [люди] смогли прийти [в Новый Свет] по земле, порождает еще большие нелепости, ибо тогда нужно спросить, почему они привели с собой животных, которые там были домашними, и не взяли тех, которые остались и которых позднее привезли туда [испанцы] ? Если же это произошло потому, что они не могли взять с собой столько животных, то почему тогда здесь не остались те животные, которых они взяли с собой? То же самое можно сказать и о [тамошних] злаках, овощах и фруктах, столь отличных от местных [европейских], что по справедливости назвали [тот материк] Новым Светом, ибо он во всем [именно] такой; это относится к ручным и диким животным, и к пище, и к людям, которые, как правило, безбородые и лишены растительности на лице (lampinos); а так как в познании этих, столь сомнительных вещей можно загубить много труда, я оставлю их, ибо обладаю меньшими, чем другие, способностями для их исследования; я коснусь лишь происхождения королей инков и их наследников, их завоеваний, законов и правления в мире и на войне; но, прежде чем начать повествование об этом, будет полезно рассказать о том, как был открыт этот Новый Свет, а потом мы особо коснемся Перу.

Глава III

КАК БЫЛ ОТКРЫТ НОВЫЙ СВЕТ

Примерно в году тысяча четыреста восемьдесят четвертом, более или менее, один лоцман из местечка Уэльва, графство Ньебла, по имени Алонсо Санчес из Уэльвы, владел небольшим кораблем, на котором он перевозил из Испании на Канарские острова кой-какие товары, хорошо продававшиеся там; а на Канарских островах он грузил местные фрукты и вез их на остров Мадера, а оттуда возвращался в Испанию с грузом сахара и варенья. Плавая по этому своему треугольному торговому маршруту и направляясь с Канарских островов к острову Мадера, он был застигнут таким сильным грозовым штормом, что, не имея возможности оказать ему сопротивление, он отдался шторму и проплыл двадцать восемь или двадцать девять дней, не ведая, откуда и куда он плывет, потому что все это время он не мог определить высоту ни по солнцу, ни по звездам. Люди на корабле страдали от непосильного труда во время шторма, ибо он не давал им ни есть, ни спать; наконец, после долгого времени, ветер утих, и они обнаружили, что находятся рядом с каким-то островом, точно неизвестно каким, хотя предполагается, что это был остров, который сейчас называют Санто-Доминго; и многое говорит о том, что ветер, который с такой силой и с таким штормом нес тот корабль, был не чем иным, как [восточным ветром] солано, который зовут лэсте, потому что остров Санто-Доминго расположен на запад от Канарских островов; до того путешествия ветер этот скорее успокаивал бури, а не поднимал их. Однако, когда господь всемогущий хочет ниспослать милосердие, он извлекает самое таинственное и нужное из того, что противоположно [самому] существу содеянного, как он, [например], извлек воду из камня или вернул слепому зрение, положив на глаза грязь, чтобы всем было бы ясно, что сие — деяния божественного сострадания и доброты; и он [поступил] точно так же, подарив свое сострадание и послав свое евангелие и праведный свет всему Новому Свету, который так в них нуждался; ибо [индейцы] жили или, лучше сказать, влачили свое существование во мраке язычества и идолопоклонства, а сколь варварским и зверским оно было, мы увидели в [ходе] повествования истории. Лоцман сошел на землю, взял воду и подробно записал все то, что увидел и что случилось с ним, когда он плыл туда и обратно, а, взяв воду и продовольствие [lеnа], он вслепую пустился в обратный путь, не зная дороги как туда, так и обратно, в связи с чем прошло больше времени, чем он мог плыть, и из-за задержки в пути у них кончились вода и провиант; по причине этого и огромных усилий, которых им стоило плавание туда и обратно, [люди] начали так болеть и умирать, что из десяти и семи человек, которые отплыли из Испании, достигли третьего [пункта вышеописанного торгового маршрута] только пятеро, среди которых был лоцман Антонио Санчес из Уэльвы. Они остановились в доме знаменитого Христофора Колумба, генуэзца, потому что знали его как великого лоцмана и космографа, который составлял карты для мореплавания. Он принял их с большой любовью и одарил всем, чем мог, когда узнал то, что стряслось с ними во время столь долгого и необычного кораблекрушения (naufragio), которое, как они говорили, им пришлось перетерпеть. И, так как прибыли они измученные перенесенным в прошлом трудом, сколько ни одаривал их Христофор Колумб, они не пришли в себя и умерли все у него дома, оставив ему в наследство труды, которые принесли им смерть и которые взялся завершить великий Колумб с таким энтузиазмом и силой, что, если бы ему пришлось перенести такие же страдания или даже большие, он [все равно] предпринял бы это дело, чтобы передать Испании Новый Свет и его богатства, написав в геральдике своего герба: «И Кастилии и Леону отдал Новый свет Колон[2]»

Тот, кто хочет увидеть великие подвиги этого мужа, пусть прочтет Всеобщую историю Индий, написанную Франсиско Лопесом де Гoмара, которые он там найдет, правда в сокращенном виде; однако возвеличивает и восхваляет этого известного среди известных само его дело завоевания и открытия. Я хотел добавить [лишь] то немногое, чего недоставало в сообщении этого старого историка, поскольку он писал вдали от мест, где случились эти дела, а [свои] сообщения он черпал от проезжих людей; ему говорили о многом из того, что там происходило, однако не всегда эти [сообщения] были совершенны, а я на моей земле обо всем этом слышал от моего отца и его сверстников, а в те времена для них самым частым и обычным разговором был пересказ наиболее выдающихся подвигов, которые случались в их конкистах, они сообщали в них о том, что мы [сейчас] рассказали и что еще в дальнейшем расскажем, а поскольку они застали там многих из первых открывателей и конкистадоров Нового Света, они знали от них самые подробные сообщения о подобных делах, и я, как я уже говорил, слушал их [эти сообщения] от взрослых, но слишком невнимательно (как ребенок), ибо если бы тогда я был внимателен, то смог бы сейчас написать о многих других достойных восхищения делах, которые необходимо [включить] в настоящую Историю; я же расскажу лишь о тех из них, которые сохранила память, испытывая боль по тем, которые утрачены. Весьма уважаемый отец Хосеф де Акоста также касается этой истории открытия Нового Света, выражая сожаление о том, что не может дать ее полностью, ибо у его преподобия также не было полного сообщения по данному периоду, как и по другим, более поздним [периодам], потому что, когда его преподобие попал в те места, уже не было больше старых конкистадоров, о чем он говорит в первой книге, в главе девятнадцатой, следующими словами: «Поскольку доказано (monstrado), что нет пути, чтобы полагать, что первые обитатели Индий прибыли туда на кораблях, специально сделанных для этой цели, было бы правильно считать, что если они и прибыли туда морем, то [произошло это] случайно и они достигли Индий благодаря сильным бурям, что не является невероятным, несмотря на то что море Океан там огромно. Ибо именно так случилось при открытии [Нового Света] в наши времена, когда тот моряк (имени которого мы пока еще не знаем, а столь великое дело не может быть приписано какому-нибудь творцу, кроме как богу), который из-за ужасной и так некстати разыгравшейся бури обследовал Новый Свет [и] заплатил Христофору Колумбу за доброе гостеприимство сообщением о столь великом деле. Так могло случиться», и т. д. Досюда мы дословно привели [текст] отца учителя Акосты, который свидетельствует, что его преподобие познакомился в Перу с частью [известного] нам сообщения, хотя и не со всем им полностью, но с самым главным из него. Таково было первое начало и происхождение открытия Нового Света, величием которого могло гордиться маленькое местечко Уэльва, вырастившее такого сына, убедившись в достоверности сообщения которого Христофор Колумб проявил столько настойчивости в своем прошении [к испанской короне], обещая ей вещи, которые никто до этого не видел и о которых никто не слышал; сохраняя при этом тайну, как благоразумный человек, он, однако, доверительно сообщил о ней нескольким очень авторитетным лицам, приближенным католических королей; они помогли ему начать свое предприятие, которое без того сообщения, переданного ему Алонсо Санчесом из Уэльвы, на основе только одного его космографического воображения, не могло бы сулить ему так много и так достоверно точно, как он обещал, ни столь быстро приступить к осуществлению своего открытия, ибо, согласно тому автору, Колумб только за шестьдесят и восемь дней пути достиг острова Гуанатианико, с остановкой на несколько дней в Гомера для обновления запасов; если бы из сообщения Алонсо Санчеса он не знал, каким направлениям нужно следовать в столь огромном море, было бы почти чудом добраться туда за столь короткое время.

Глава IV

ВОЗНИКНОВЕНИЕ НАЗВАНИЯ ПЕРУ

Поскольку мы будем рассказывать о Перу, было бы правильно сказать здесь о том, как возникло это название, так как его нет в языке индейцев; для этого следует знать, что Море Юга было открыто дворянином Васко Нуньесом де Бальбоа, уроженцем Хереса де Бадахос, в тысяча пятьсот тринадцатом году, который стал первым испанцем, открывшим и увидевшим его; католические короли дали ему титул аделантадо того моря, с [правом] завоевывать и управлять королевствами, которые на нем могут быть открыты. За те немногие годы, которые он прожил после этой милости (пока его собственный тесть, губернатор Педро Ариас де Авила, вместо многих милостей, которых он был достоин и которые причитались ему за его подвиги, не отрубил ему голову), этот дворянин был озабочен желанием открывать и узнавать, что это за земля лежала от Панамы дальше на юг и как она называлась. С этой целью он построил три или четыре корабля, и, продолжая собирать все необходимое для открытий и завоеваний, он направлял их по одному в различные времена года для изучения того берега. Корабли по мере выполнения того что они могли сделать, возвращались с сообщениями о многих землях которые имелись на том берегу. Один из этих кораблей удалился дальше чем другие, и прошел на юг на экваториальную линию, рядом с которой, плывя вдоль берега, как тогда плавали во время этих путешествий, [испанцы] увидели индейца, удившего рыбу в устье одной из многочисленных рек, впадавших в море на той земле. Испанцы с корабля со всей возможной осторожностью высадили на землю вдали от того места где [находился] индеец, четырех испанцев, хороших бегунов и пловцов чтобы он не ушел от них ни по земле, ни по воде. Сделав это, они проплыли на корабле прямо перед индейцем, чтобы он устремил на него свой взор и не заметил засаду, которую они ему подготовили. Индеец, увидя в море столь необычную вещь, никогда не виденную дотоле на том берегу, каким был плывущий под всеми парусами корабль, был страшно поражен; оцепенев и одурев, он думал о том, чем могло быть то, что он видел перед собой в море; и был он так зачарован и так поглощен этими мыслями, что тех, кто должен был его пленить, он заметил лишь тогда, когда они уже схватили его; и так его доставили на корабль при большом ликовании и торжестве всех [испанцев]. Испанцы обласкали индейца, чтобы он избавился от страха, охватившего его при виде их бород и столь необычной для него одежды; они знаками и словами спрашивали его, что это была за земля и как она называлась. Индеец по жестам и движениям, которые они показывали ему с помощью рук и лиц (словно немому), понимал, что они его спрашивают, он не понимал, о чем именно они спрашивали его; а поняв, что его спрашивают, он поспешил ответить (пока ему не причинили зла) и назвал свое собственное имя, сказав Беру, и добавил еще одно [слово], и сказал пелу. Он хотел сказать: «Если вы спрашиваете, как меня зовут, я говорю Беру, а если вы спрашиваете, где я находился, я говорю, что был на реке»; ибо необходимо знать, что слово пелу на языке той провинции является нарицательным и означает река вообще, как мы потом это увидим у одного серьезного автора. В нашей Истории Флориды[3] [другой] индеец на подобный вопрос [испанцев] в ответ [назвал] им имя своего хозяина Бресос и Бредос, — книга шестая, глава пятнадцатая — в которой я поместил этот рассказ в связи с другим случаем; теперь я изъял его оттуда, чтобы поставить на должное место. Христиане поняли его так, как это соответствовало их разумению, воображая, что индеец понял их и ответил им к месту, словно он и они разговаривали по-кастильски; и начиная с того времени, а был это год тысяча пятьсот пятнадцатый или шестнадцатый, ту богатейшую и великую империю стали звать Перу, исказив оба имени, как испанцы коверкают почти все слова, которые берут из языка индейцев той земли; потому что, если они взяли имя индейца Беру, они заменили б на п, а если слово пелу, что означает река, то они заменили л на p; так или иначе, но они сказали Перу. Другие, которые ради чванства хотят быть витиеватыми, — это [относится] к самым современным [историкам] — коверкают две буквы и в своих историях говорят Пиру. Самые старые историки, какими являются Педро де Сиеса де Леон, и казначей (сопtador) Агустин де Сарате, и Франсиско Лопес де Гомара, и Диего Фернандес, уроженец Паленсии, и даже весьма достопочтенный отец фрай Херонима Роман, хотя он и принадлежит к современным [историкам], — все они называют ее Перу, а не Пиру; а так как та местность, где случилось это, доходила до границ земель, которые короли инки в этой части [континента] завоевали и подчинили своей империи, после стали называть [именем] Перу все то, что находится [на юг] от этого места, [называвшегося] Киту, вплоть до Чаркас, что составляло самую главную часть [земель], которыми инки повелевали, и составляло более семиста лиг в длину, хотя сама их империя доходила до Чили, что составляло еще пятьсот лиг дальше [на юг] и являлось еще одним богатым и плодороднейшим королевством.

Глава V

АВТОРИТЕТЫ В ПОДТВЕРЖДЕНИЕ [ПРОИСХОЖДЕНИЯ] НАЗВАНИЯ ПЕРУ

Таково начало и происхождение названия Перу, столь знаменитого в мире и знаменитого по праву; ибо Перу наполнило все золотом и серебром, жемчугом и драгоценными камнями; а поскольку это название было случайно присвоено [той империи] и хотя прошло уже семьдесят два года, как [испанцы] завоевали Перу, уста местных индейцев не произносят это слово, так как они никогда не называли этим именем [свою страну]; правда, при общении с испанцами они понимают, что оно означает, но сами не пользуются им, так как в их языке не было одного общего названия для обозначения всех королевств и провинций, которыми правили их прирожденные короли, как это имеет место, когда говорят Испания, Италия или Франция, что подразумевает многочисленные провинции, [из которых они состоят]. Они умели называть каждую из провинций своим собственным именем, как это много раз будет видно в изложении Истории; однако собственного имени, которое обозначало бы целиком все королевство, они не имели; они называли его Тавантин-суйу, что означает четыре стороны света. Слово Беру, как мы видим, было именем собственным одного индейца, и этим именем пользовались индейцы йунки с равнин и с морского побережья, но не те, что жили в горах; не относится оно и к всеобщему языку, ибо как и в Испании имеются имена и фамилии, сами показывающие, из какой они провинции, так это было и среди индейцев Перу. То, что это имя было присвоено испанцами, а у индейцев его вообще не было в их всеобщем языке, засвидетельствовал Педро де Сиеса де Леон в трех местах [своего труда]; в третьей главе, рассказывая об островах, называвшихся Горгона, он говорит: «Здесь находился маркиз дон Франсиско Писарро с тринадцатью испанцами христианами, своими товарищами, которые были открывателями той земли, которую мы зовем Перу», и т. д. В третьей главе он говорит: «В связи с чем необходимо, чтобы из Кито, где действительно начинается то, что мы зовем Перу», и т. д. Глава восемнадцатая говорит: «Из сообщений, которые нам дают индейцы из Куско, следует, что в прошлом был большой беспорядок во всех провинциях этого королевства, которое мы зовем Перу», и т. д. Повторять столько раз это выражение (termino) мы называем означает дать понять, что так называют испанцы, ибо он говорит так в разговорах с ними; а то, что индейцы не имели такого слова в своем всеобщем языке, я, будучи индейцем инкой, это подтверждаю. Это же самое и гораздо лучше говорит отец учитель Акоста в первой книге Естественной Истории Индий, третья глава, когда он с этой же целью пишет: «Весьма обычной привычкой в этих открытиях Нового Света было давать имена землям и портам благодаря возникавшим случайностям, и именно так считают, что было дано этому королевству имя Перу. Здесь распространено мнение, что река, у которой высадились вначале испанцы и которую местные жители называли Пиру, дала имя Пиру всей этой земле; и подтверждает это то, что индейцы, урожденные Перу, не пользуются и не знают такого названия своей земли», и т. д. Достаточно авторитета такого мужа, чтобы устыдить нововведения, которые потом были здесь изобретены в отношении этого имени, некоторых из которых мы коснемся дальше. А так как река, которую испанцы зовут Перу, находится в той же местности и очень близко от экваториальной линии, я рискнул утверждать, что факт пленения индейца именно на этой реке [послужил основанием для того], что как река, так и земля получили название от собственного имени индейца Беру или что нарицательное имя Пелу, которое для всех рек было общим, превратилось в имя личное и собственное, которым потом испанцы стали, в частности, называть здесь реку Перу, сохранив его только за ней.

Франсиско Лопес де Гомара в своей Всеобщей Истории Индий, говоря об открытии Юкатана, глава пятьдесят вторая, приводит два примера возникновения имен, очень похожих на то, что мы говорили о Перу, в связи с чем я привожу здесь то, что он говорит и что сейчас последует: «Отплыл Франсиско Эрнандес де Кордова, и, поскольку погода не позволяла плыть к другому мысу или преднамеренно стремясь к открытию [новых земель], он добрался до неизвестной земли, до которой не доходили наши [люди]; там на мысу были расположены соляные копи; мыс же он назвал Женским,[4]поскольку там были каменные башни со ступеньками и часовнями, покрытые деревом и соломой, на которых в языческом порядке стояло много идолов, похожих на женщин. Увидя каменные здания, испанцы пришли в восторг, так как до этого они их не встречали, как не встречали и людей, которые одевались бы так богато и блистательно: здесь они носили рубахи и накидки из белого хлопка и цветные, украшения из перьев, серьги, броши и драгоценности из золота и серебра, а женщины прикрывали грудь и голову. Он не остановился там, а направился к другому мысу, который назвал Коточе, где ему повстречалось несколько рыбаков, которые от страха или ужаса поплыли назад к берегу, а [на вопросы испанцев] отвечали коточе, коточе, что означает дом, так как они думали, что их спрашивали о селении (lugar), чтобы пойти туда. Отсюда и пристало это имя [Коточе] к мысу той земли. Еще немного дальше они повстречали каких-то мужчин, которые на вопрос, как называется большое селение, расположенное рядом, сказали тектетан, тектетан, что означает я не понимаю тебя. Испанцы подумали, что так называется селение, и, исковеркав слово, [стали] впредь называть его Юкатан, и никогда не отстанет от него это имя». Досюда слово в слово был [текст] Франсиско Лопес де Гомара; мы видим, что во многих других частях Индий случалось то же, что и в Перу, ибо открываемые земли [испанцы] называли тем первым словом, которое слышали от индейцев, когда, разговаривая с ними, спрашивали названия этих земель, и, не понимая значения слов, они воображали, что индеец отвечает как раз то, о чем его спрашивают, как будто бы все они говорили на одном и том же языке. И эта ошибка имела место во многих других делах того Нового Света, и особенно в нашей империи Перу, как это можно заметить во многих местах истории.

Глава VI

ЧТО ГОВОРИТ ОДИН АВТОР ОТНОСИТЕЛЬНО НАЗВАНИЯ ПЕРУ

Помимо того что Педро де Сиеса и отец Хосеф Акоста и Гомара рассказывают относительно названия Перу, мне представляется возможность воспользоваться авторитетом другого выдающегося мужа, монаха из святого ордена иезуитов, именуемого отцом Блас Валера, который написал историю той империи на элегантнейшей латыни и мог написать ее на многих языках, ибо владел ими; однако к несчастью для той моей земли, не заслужившей, того, чтобы ее государство было бы описано такой рукой, его рукописи (рареlеs) оказались утеряны во время разрушения и ограбления Кадикса, учиненного англичанами в году тысяча пятьсот девяносто шестом; сам же он вскоре после этого умер. Я спас (huve) от разграбления реликвии — уцелевшие [части] его рукописи, чтобы пережить еще большую боль и сожаление о тех из них, которые оказались потеряны, о чем можно судить по найденным [частям]; но и сохранившееся оказалось так разрушено, что недостает самого значительного и лучшего; мне оказал эту милость отец учитель Педро Мальдонадо де Сааведра, родом из Севильи, из того же ордена, который в этот год тысяча шестисотый читал Библию (Еsсгituга) в городе Кордова. Отец Валера говорит своей изящной латынью о появлении названия Перу то, что следует ниже и что я, как индеец, перевел на мой грубый испанский язык: «Королевство Перу, блестящее, знаменитое и очень большое; в нем имеется огромное количество золота и серебра и других дорогих металлов, изобилие которых породило поговорку, что, когда хотят сказать, что человек богат, говорят — он владеет Перу; это название было впервые присвоено испанцами той империи инков; название — присвоенное случайно, а не имя собственное, и потому ранее незнакомое индейцам; для них оно было столь чужим и непривычным, что никто из них не хотел им пользоваться — им пользовались только испанцы. Это новое [для страны] название не обозначает богатство или что-либо иное значительное; а так как оно было новым словом, также новым оно стало и для обозначения богатства, потому что породили его удачливые события (felicidad de los sucessos). Это название Пелу среди диких индейцев, которые обитают между Панамой и Вайакилем, является именем нарицательным, которое означает река; оно также является именем собственным некоего острова, который называют Пелуа или Пелу. А так как первые испанские завоеватели, плывя от Панамы, добрались до тех мест раньше, чем до других, и им так понравилось это имя Перу или Пелу, что они использовали его, как если бы оно обозначало что-то большое и, значительное, для обозначения любой другой попадавшейся им вещи, как это случилось со всей империей инков, получившей название Перу. Многим не нравилось название Перу, и поэтому они стали называть ее Новой Кастилией. Эти два названия были присвоены тому великому королевству, и ими обычно пользуются королевские нотариусы и церковные писцы, хотя в Европе и в других королевствах отдают предпочтение названию Перу. Многие также утверждают, что оно произошло от названия пирва, которое является словом на [языке] индейцев кечва из Коско, что обозначает земляное хранилище для фруктов. Я с огромным удовольствием подтверждаю это утверждение, потому что в том королевстве индейцы имеют большое количество земляных хранилищ, где они хранят свои урожаи; по этой причине испанцам было просто пользоваться тем чужим названием и говорить Пиру, заменяя первую гласную и ставя ударение на последнем слоге. Это дважды нарицательное имя первые конкистадоры присвоили в качестве имени собственного империи, которую они завоевали; я, не делая различия, буду пользоваться им, произнося Перу или Пиру. Введение этого нового слова не следует отвергать из-за того, что оно было присвоено (usurparon) ими ошибочно и без общего согласия, ибо испанцы не встретили другого всеобщего и собственного имени для обозначения всего того района, потому что до [включения] в королевство инков каждая провинция, не проявляя ни внимания, ни уважения к другим районам, имела свое собственное название, как-то: Чарка, Кольа, Коско, Римак, Киту и многие другие; однако после того, как инки подчинили своей империи все те царства, они называли империю согласно тому, как [назывались] завоеванные ими земли или покорившиеся и сдавшиеся им вассалы, пока наконец она не стала называться Тавантин-суйу, что значит четыре стороны королевства, или Инкап Рунам, что означает вассалы инки. Испанцы же, заметив разнообразие и путаницу в этих именах, своевременно и благоразумно назвали ее Перу, или Новая Кастилия», и т. д. Досюда из [рукописи] отца Блас Валера, который так же, как отец Акоста, говорит, что это название [Перу] было присвоено испанцами и что в языке индейцев его не было. Приводя то, что отец Блас Валера говорит, я заявляю, что более правдоподобно то, что присвоение имени Перу произошло от имени собственного Беру или нарицательного Пелу, которое на языке той провинции означает река, а не от названия пирва, которое означает земляное хранилище, ибо, как уже говорилось, его присвоили [люди] Васко Нуньеса де Бальбоа, которые не проникли в глубь материка (terra), где они могли получить сведения о названии пирва, и они не были конкистадорами Перу, ибо [еще] за пятнадцать лет до того, как они начали завоевание [этой империи], испанцы, жившие в Панаме, [уже] называли Перу всю ту землю, которая расположена от экваториальной линии на юг, что также подтверждает Франсиско Лопес де Гомара в Истории Индий, глава сто десятая, в которой он говорит следующие слова: «Некоторые говорят, что Бальбоа имел сообщения о том, что та земля Перу имела золото и изумруды; было ли это так или нет, но в Панаме ходила слава о Перу, когда Писарро и Альмагро снарядили [экспедицию], чтобы отправиться туда», и т. д. Досюда [взято] из Гомара и ясно свидетельствует, что присвоение имени Перу произошло гораздо раньше, чем [начался] поход конкистадоров, завоевавших ту империю,

Глава VII

О ДРУГИХ ДЕДУКЦИЯХ НОВЫХ НАЗВАНИЙ

Так как дедукция названия Перу была не единственной, мы скажем и о других подобных, возникших до и после этого [названия]; и, хотя мы скажем о них преждевременно, это не помешает нам, когда мы дойдем до соответствующего места [нашей Истории ]; а первым из них будет название Пуэрто-Вьехо, потому что оно появилось вблизи того места, где возникло название Перу; для этого следует знать, что из Панамы до Сиудад-де-лос-Рейес было очень тяжело плыть из-за многочисленных течений в море и Южного ветра, который дует все время вдоль того берега, в связи с чем корабли, чтобы совершить эти путешествия, были вынуждены выходить из порта одним бортом к ветру, [уходя] на тридцать или сорок лиг в море, чтобы другим бортом возвращаться к земле; и, [маневрируя] таким образом, они поднимались все дальше вдоль берега, чтобы плыть всегда по ветру, но, когда корабль плохо шел под парусами по ветру, случалось так, что он оказывался [не впереди], а сзади того места, от которого он отплыл, пока Франсиско Дрейк, англичанин, пройдя через пролив Магеллана в 1579 году, не показал лучший способ плавания, [заключавшийся] в удалении при бортовом ветре на двести или триста лиг в глубь моря, чего раньше не рисковали делать лоцманы, ибо неизвестно, отчего и почему, но по своей фантазии они верили и боялись, что на расстоянии в сто лиг от земли в море расположены громаднейшие штилевые [зоны], и, чтобы не попасть в них, они не рисковали далеко уплывать вглубь; от этого страха мог погибнуть наш корабль, на котором я плыл в Европу, потому что из-за бриза он продрейфовал до острова, именуемого Горгона, и мы боялись, что погибнем там по причине невозможности выбраться из той отвратительной бухты. Еще в начале завоевания Перу один корабль, плавая указанным нами способом, шесть или семь раз отплывал от берега и каждый раз возвращался в тот же самый порт, потому что он не мог в своем плавании подняться вверх [вдоль берега], и один из тех, кто на нем находился, раздраженный тем, что они никак не могут уплыть вперед, сказал: «Этот порт уже стар для нас», и после этого он стал называться Пуэрто-Вьехо [Старый порт]. И Мыс Святой Елены, который расположен рядом с тем портом, был назван так, потому что его увидели в день [святой Елены]. Другая дедукция названия имела место намного раньше этих схожих, о которых мы рассказали; и было это в году тысяча пятисотом, когда, при плавании на корабле, который неизвестно кому принадлежал, то ли Висенте Яньес Писону, то ли Хуану де Солису.— оба они удачливые капитаны, первооткрыватели новых земель, — который шел на поиски новых земель (ибо испанцы тогда не занимались иными делами) в надежде обнаружить материк, потому что та [земля], которую они до этого открывали, была всего лишь теми островами, которые сегодня называются Барловенто, один матрос, находившийся на марсе, увидя высокую гору, называемую Капира, — она возвышается над городом Номбре-де-Диос, — крикнул (требуя вознаграждения за добрую весть у тех, кто был на корабле): «Клянусь именем господа, товарищи, я вижу Твердую Землю»; потом так и назвали Номбре-де-Диос [Именем господа] основанный там город, а тот берег—Твердая Земля [материк], и никакой другой [берег] не называют Твердая Земля, хотя он и является таковым, а только то место, где стоит Номбре-де-Диос, — [восклицание], превратившееся в его имя собственное. Десять лет спустя назвали Кастилья-де-Оро [Золотая Кастилия] ту провинцию из-за большого количества золота, которое там нашли, и из-за замка (саstillo), который построил там Диего де Никуэса в году тысяча пятьсот десятом. Остров, существующий под именем Тринидад [Троица], который находится в Пресном Море, был назван так, потому что его открыли в день святой троицы. Город Картахена назвали так из-за его прекрасного порта, который был очень похож на порт испанского города Картахены, ибо первые [испанцы], увидевшие его, сказали, что этот порт так же хорош, как Картахенский. Остров Серрана, который находится по пути из Картахены в Гавану, назвали так по имени испанца Педро Серрано, корабль которого затонул недалеко оттуда, и только он один спасся вплавь, так как был великолепнейшим пловцом, и добрался до того необитаемого и незаселенного острова, лишенного воды и продовольствия; Серрано прожил гам семь лет благодаря своей ловкости и хорошей сноровке, [которые он проявил] при добыче воды, продовольствия и огня (об этом историческом случае, достойном огромного восхищения, мы, может быть, расскажем в другом месте); по его имени назвали Серрана тот остров, а Серранильей [Маленькой Серраной] — другой, расположенный рядом с первым, чтобы отличать их один от другого. Город Санто-Доминго, по имени которого стал так называться весь остров, был следующим образом основан и назван, как рассказывает Гомара, глава тридцать пятая, буквально этими словами: «Самым благородным селением является Санто-Доминго, которое было основано Бартоломе Колумбом на берегу реки Осама. Он дал ему это имя, потому что прибыл туда однажды в воскресенье (Domingo), в праздник святого Доминго, и потому что его отца звали Доминго. Таким образом произошло совпадение трех имен, что и побудило его назвать [селение] так», и т. д. Здесь кончается Гомара. Схожим образом были даны все остальные названия знаменитых селений (рueblos), и больших рек, и провинций, и королевств, которые были открыты в Новом Свете; они назывались по имени святого или святой, в день которых они были открыты, или по имени капитана солдат, лоцмана или моряка, который открыл их, как мы уже рассказали об этом в истории Флориды, когда коснулись ее описания и тех, кто отправлялся туда, — шестая книга, вслед за пятнадцатой главой, — следуя теме нашего рассказа; там я дал эти дедукции названий вместе с происхождением названия Перу, ибо я опасался, что моей жизни не хватит и я не успею написать то, что пишу сейчас; но бог своим милосердием продлил ее, и я счел необходимым изъять этот отрывок оттуда [из истории Флориды], чтобы поставить его здесь в надлежащем месте. Сейчас я опасаюсь, не похитил ли у меня какой-нибудь историк эти сведения, ибо та книга из-за моей занятости была без моего ведома отдана на отзыв (саlificacion), и мне известно, что она побывала во многих руках; помимо этого, меня многие спрашивали, знаю ли я происхождение названия Перу; и, хотя я хотел сохранить его [в тайне], я все же не смог отказать в этом некоторым моим сеньорам.

Глава VIII

ОПИСАНИЕ ПЕРУ

Следующие четыре конечных предела имела империя инков, когда испанцы пришли туда: на севере она доходила до реки Анкас-майу, протекающей вдоль границы между Киту и Пасту, что на всеобщем языке Перу означает синяя река, она проходит почти перпендикулярно экваториальной линии. На юге ее конечным пределом была река Маульи, которая бежит с востока на запад, пересекая королевство Чили еще до того места, где оно граничит с Арауками, что находится более чем на сорок градусов к югу от экваториальной линии. По материку расстояние между этими двумя реками будет немногим менее тысячи трехсот лиг. То, что называется [собственно] Перу, имеет по материку в длину семьсот пятьдесят лиг, от реки Анкас-майу до Лос-Чичас, что является последней провинцией Лос-Чаркас с севера на юг; а то, что называют королевством Чили, имеет [в длину] около пятиста пятидесяти лиг, также с севера на юг, начиная от самого конечного пункта провинции Лос-Чичас до реки Маульи. На востоке конечным пределом являются те недоступные снежные кордильеры, на которые никогда, никогда не ступал ни человек, ни зверь, ни птица; они идут от Санта-Мария до Магелланова пролива; индейцы называют их Рити-суйу, что означает снежная лента. На западе [империя] граничит с Морем Юга, которое омывает весь ее берег по всей его длине. Граница империи начинается на побережье у мыса Пасау, где проходит экваториальная линия, и доходит до названной реки Маульи, которая также впадает в Море Юга. С востока на запад узкое все то королевство. В самом широком месте, если пересечь провинцию Муйу-пампа через Лос-Чачапуйас до города Трухильо, который находится на берегу Моря [Юга], то ширина его достигает ста двадцати лиг, а в самом узком месте — от порта Арика до провинции, называемой Льари-каса, — оно имеет семьдесят лиг в ширину. Таковы четыре конечных предела того, чем управляли короли инки, историю которых мы намереваемся написать благодаря божьей милости. Однако будет правильно, если мы, прежде чем пойдем дальше, расскажем здесь о событиях, которые случились с Педро Серрано, как нами было ранее обещано, а также чтобы рассказ о них был бы рядом с тем местом, где ему надлежит быть, а настоящая глава не оказалась бы слишком короткой. Педро Серрано направился вплавь к тому пустынному острову, который до него не имел своего названия; как он рассказывал, в окружности остров имел две лиги; почти то же говорит [о его размерах] карта для мореплавания, потому что она изображает три очень маленьких острова, окруженных мелководьем, и такое же изображение она дает тому, что называется Серранилья, состоящему из пяти малюсеньких островков с еще большими отмелями, чем у Серраны; они имеются там повсюду, в связи с чем корабли бегут от них, дабы не оказаться в опасном положении.

Педро Серрано выпало на долю потерпеть на них крушение и добраться вплавь до острова, где он оказался в самом безутешном состоянии, потому что не нашел на нем ни воды, ни провианта, ни даже травы, которую можно было бы съесть, ничего такого, чем было бы можно поддержать жизнь, пока не появится какой-нибудь корабль, который заберет его оттуда чтобы он не умер от голода и жажды — смертью, которая казалась ему более ужасной, чем смерть в море, ибо она была бы более быстрой. Так он провел первую ночь, оплакивая свое несчастье и пребывание в столь подавленном состоянии, в каком, как можно представить себе, находится человек, доведенный до такой крайности. После того как рассвело, он снова стал ходить по острову и нашел разных морских моллюсков, которые выползали из моря, такие как раки, крабы и другие твари, и, набрав их столько, сколько он смог их взять, он съел их сырыми, потому что у него не было огня (candela), на котором он смог бы зажарить их или сварить. Так он поддержал себя, пока не увидел выползающих [из моря] черепах, а когда он увидел, что они отползли далеко от моря, он набросился на одну из них и перевернул ее на спину; то же самое он сделал со всеми, со сколькими мог, потому что они неуклюжи и не могут сами перевернуться; вынув кинжал, который он обычно по привычке носил на поясе, ибо то было [верным] средством сохранить свою жизнь, он обезглавил [черепаху] и выпил ее кровь вместо воды; то же он сделал со всеми остальными [черепахами]; их мясо он положил на солнце, чтобы есть его в вяленом виде, а также чтобы опорожнить панцири для сбора в них дождевой воды, ибо весь тот район славится обилием дождей. Таким путем он поддерживал себя первые дни, убивая всех сколько мог черепах, некоторые из них были такими крупными и здоровыми, как самые большие щиты, а другие — как круглые щиты и как маленькие щиты, таким образом, [панцири] были всех размеров. С очень крупными [черепахами] он не мог справиться и перевернуть их на спину, ибо у него не хватало сил; тогда он садился на них верхом, чтобы утомить их и подчинить своей воле, но ничто не помогало ему, так как они уползали в море вместе с ним, [неся его] на своей спине; таким образом, опыт подсказал ему, на каких именно черепах следует нападать, а перед какими капитулировать. В панцири он собрал много воды, так как в некоторых из них вмещалось до двух арроб воды, а в других меньше. Видя, что он вполне обеспечил себя едой и питьем, Педро Серрано подумал, что если бы ему удалось добыть огонь хотя бы для того, чтобы жарить пищу и зажечь дымовые костры, когда покажется какой-нибудь проходящий мимо корабль, то у него не будет ни в чем недостатка. С этими мыслями он, как человек, который [привык] бродить по морям, а это правда, что такие люди в любом деле дадут кому угодно большую фору, он принялся искать пару камней, которые могли бы послужить ему кремнем, ибо он рассчитывал, что кинжал можно использовать как огниво; не найдя их на острове, потому что он был Сплошь покрыт мертвым песком, он стал тогда плавать в море и нырять (sabullia), с огромным упорством разыскивая на дне то в одном, то в другом месте то, что было ему необходимо; и был он столь настойчив в своем труде, что обнаружил камни, и те из них, которые смог, вытащил [на берег], а из них он отобрал лучшие и принялся разбивать их одни о другие, чтобы получились [на камнях] углы, по которым можно было бы ударять кинжалом и испытать свое приспособление; и увидя, что искра выбивается, он из куска рубашки вытянул нити, которые так растрепал, что они стали подобны хлопку и [могли] послужить ему фитилем; благодаря своей изобретательности и хорошей сноровке, проявив большую настойчивость, он добыл огонь. Когда он понял, что у него есть огонь, он почувствовал себя счастливым, а чтобы поддерживать огонь, он собирал отбросы, которые море выкидывало на землю, и часами собирал он их всюду, где ему попадалось много травы, которую называют морскими водорослями, и обломки дерева с кораблей, затерявшихся в море, и ракушки, и рыбьи кости, и другие вещи, которые [могли] поддержать ему огонь. А чтобы ливни не загасили бы огонь, он построил себе хижину из самых крупных панцирей черепах, которых он убил, и проявлял он огромнейшую заботу об огне, чтобы он не ускользнул бы из его рук. Через два месяца, а может быть, и раньше он предстал перед самим собою в том, в чем его мать родила, потому что из-за обилия воды, жары и влажности в этих местах у него сгнила одежда, которая была на нем. Солнце своей страшной жарой очень утомляло его, ибо у него не было одежды, чтобы защитить себя, ни тени, чтобы укрыться. Когда он чувствовал себя чересчур усталым, он входил в воду, чтобы найти в ней укрытие [от солнца]. Так в трудах и заботах прожил он три года; за это время он видел проплывавшие мимо корабли, и хотя он разжигал свои дымовые костры, которые в море означают, что люди потерпели кораблекрушение, их не замечали с кораблей или, [заметив их], боялись отмелей и не рисковали плыть туда, где он находился, а проплывали мимо. Видя это, Педро Серрано испытывал такое безутешное горе, что принимал решение умереть и покончить с собой. Благодаря безжалостности неба все его тело так заросло волосами, что стало похожим на шкуру животного, и не какого-нибудь, а кабана; волосы [на голове] и борода спускались ниже пояса.

Однажды вечером по прошествии трех лет Педро Серрано неожиданно увидел на своем острове человека, который предшествующим вечером потерпел крушение на его отмелях и спасся благодаря корабельной доске, за которую он держался; когда наступил рассвет, он увидел дым от костра Педро Серрано и с помощью доски и своего умения плавать поплыл [на дым], не размышляя о том, что может его там ждать. Когда они увидели друг друга, нельзя с достоверностью сказать, кто из них удивился больше. Серрано решил, что это был дьявол, который принял человеческий облик, чтобы попытаться довести его до отчаяния. Гость же решил, что Серрано — дьявол во плоти, так как он увидел, что [все тело] его покрыто щетиной, бородой и кудрявыми волосами. Оба они пустились прочь друг от друга; убегая, Педро Серрано повторял: «Иисус, Иисус, спаси меня господь от дьявола». Услышав это, другой успокоился и, повернувшись к нему, сказал: «Не убегай, брат, от меня, ибо я, как и ты, христианин», а чтобы он убедился бы в этом, ибо [Серрано] все еще продолжал убегать, он громко призвал всевышнего, что, будучи услышано Педро Серрано, вернуло его назад; они обнялись с великой грустью и многими слезами и стенаниями, поняв, что оба одинаково несчастны и нет у них спасения. Каждый из них коротко рассказал о своей прошлой жизни. Педро Серрано, догадываясь о том, в чем нуждается гость, дал ему имевшуюся у него еду и питье, что немного его утешило, а потом они опять заговорили о своем несчастье. Они устроили свою жизнь по возможности удобнее, распределив свое время дня и ночи между поисками моллюсков для еды, и водорослей, и дров, и рыбьих костей, и всего другого, что море выбрасывало и [что могло служить] для поддержания огня, ибо самым главным было постоянное наблюдение за огнем; они часами следили за тем, чтобы огонь не погас. Так они прожили несколько дней, однако немногие из них проходили без ссор, и они даже делили хижину; им не хватало только дойти до рукоприкладства (ибо столь велика нищета наших страстей); причиной ссор были обвинения одним другого в том, что он не заботился так, как следует заботиться [о провианте], и тогда раздражение и сказанные при этом друг другу слова выводили их из себя, и они удалялись друг от друга. Однако, впав в безрассудство, они сами попросили извинения друг у друга, и стали друзьями, и снова объединились вместе, и так прожили еще четыре года. За это время они видели несколько раз проплывшие корабли и разжигали свои костры, но они не помогали им, что приводило их в столь безутешное состояние, что им ничего не оставалось, как только умереть.

В конце этого долгого времени случилось так, что один корабль проплыл так близко от них, что заметил дым и послал за ними небольшую лодку. Педро Серрано и его товарищ, который так же, как и он, зарос волосами, увидя рядом с собой лодку, стали взывать к богу и громко выкрикивать имя нашего спасителя, чтобы моряки, которые плыли к ним, не приняли бы их за дьяволов; это предупреждение сослужило им службу, ибо нет сомнения в том, что моряки убежали бы [от них], так как их тела не имели человеческого вида. Так их доставили на корабль, где все те, кто увидел их и услышал об их тяжелом труде, были восхищены ими. Товарищ [Серрано] умер в море по пути в Испанию. Педро Серрано приплыл туда и направился в Германию, где в то время находился император [Карл V]: он оставил свои волосы такими, какими они отросли [на острове], чтобы они послужили ему доказательством его кораблекрушения и того, что с ним случилось после. Во всех селениях, где он побывал во время своей поездки (если он хотел показать себя), он зарабатывал много денег. Некоторые сеньоры и знатные кабальеро, которым его вид доставлял удовольствие, оказывали ему значительную помощь для его путешествия, а его императорское величество, увидя его и выслушав его [рассказ], оказал ему милость в виде ренты в четыре тысячи песо, что составляет в Перу четыре тысячи восемьсот дукатов. Но он их так и не увидел: возвращаясь назад, чтобы насладиться ими, он умер в Панаме. Всю эту историю, как уже говорилось, поведал кабальеро, называвший себя Гарси Санчес до Фигероа, и я сам от него слышал; он был знаком с Педро Серрано и утверждал, что услышал ее от него самого и что после встречи с императером он остриг свои волосы, а бороду оставил чуть повыше пояса, а чтобы ночью спать [спокойно], он заплетал ее в косу, ибо если бы он не заплетал ее, то она стелилась бы по всей постели и мешала его сну.

Глава IX

ИДОЛОПОКЛОНСТВО И БОГИ, КОТОРЫМ ОНИ ПОКЛОНЯЛИСЬ ДО ИНКОВ

Чтобы были лучше поняты идолопоклонство, жизнь и обычаи индейцев Перу, необходимо разделить те века на два периода времени (еdаdes): мы расскажем, как они жили до инков, а затем мы расскажем, как правили эти короли, чтобы не путалось бы одно с другим и не приписывались бы ни обычаи, ни боги одних другим. Для этого нужно знать, что в тот первоначальный период времени и в период древнего язычества некоторые индейцы были лишь немногим лучше ручных животных, а другие намного хуже диких зверей; а начиная разговор об их богах, нужно сказать, что они соответствовали их наивности и глупости как своей многочисленностью, так и мерзостью и низостью того, чему они поклонялись; ибо было так, что каждая провинция, каждый народ (nasion), каждое селение, каждый квартал, каждое поколение и каждый дом имел отличных от других богов; потому что им казалось, что чужой бог, занятый [делами] других, не мог им помогать; помогает же им только свой собственный [бог]; и таким образом они дошли до такого разнообразия богов и такого их количества, что им не было числа;