Помоги проекту - поделись книгой:
На вышке глухо застонала труба — кто-то бухал по ней тяжелым молотом, который зовется здесь кувалдой. Эхо отзывалось на живых боровых соснах, налитых тугой пахучей смолой. Стон убитых деревьев растворился в этом грохоте.
А если немой рокот буровой отнимет главное богатство охотника — острый слух, машинный чад — обоняние, пыль — зоркость глаз?! Как быть тогда? Охотник без ушей и глаз — не охотник. Плохо, однако, дело: кто знает, станешь ли настоящим буровиком? И каким чутьем они, разведчики, ищут нефть? Неужели только с помощью машин? Может, как у охотника, у них тоже есть особый нюх? Как постичь тайну их «железной работы»? И по плечу ли это ему, Микулю?
Вдруг все-таки буровая убьет в тебе охотника? Но почему же верх должна взять буровая? Быть может, охотник победит ее? Ведь она живет на таежной земле, значит, является частью тайги. А тайга всегда подчинялась охотнику. Слушается же вышка буровиков. Почему она не должна слушаться хозяина тайги — охотника?! Нет, нет, надо научиться «железному делу», чтобы уметь управлять вышкой и остаться хозяином этой земли.
В домике стало как днем — солнце залезло в полог Микуля… Не помнит он бессонных ночей: в лесу, бывало, голова до подушки не доходила, как засыпал. А тут мычат-пыхтят машины, тревожат, отгоняют пушистого теплого колонка, носителя сна. Когда же пугливый зверек привыкнет к шуму и подружится с гигантом — вышкой?
5
Надя Васильева любила буровую во все времена года: весной, когда под ласковыми лучами солнца добродушно и мягко ворчали дизели; и в божественные белые ночи, когда комариная армия перекрывала шум машин и бесшабашные помбуры пускали соленые шуточки в адрес дьявола и самого бога; и в хмурые осенние рассветы, когда березы и осины осторожно обклеивали каждый кусок ржавого железа листком-конвертом золотистого пурпурного цвета с рифлеными краями. Но особенно любила буровую зимой, когда вышка замирает в снегах, словно волшебный сказочный богатырь, — в сосульках, в куржаке, в необыкновенно тонких узорах, в облаках белого пара — будто хочет согреть промерзшую тайгу своим дыханием.
Надя часто спрашивала себя: отчего ей больше по душе зимняя буровая? Ведь самое тяжкое время для нефтеразведчиков — январские морозы, когда густеет глинистый раствор, промерзают насквозь все механизмы и буровики начинают говорить низкими сиплыми голосами. Отчего эта трудная пора приносит какое-то необъяснимое удовлетворение, чувство полноты жизни?! Может быть, оттого, что зимой остаются здесь самые яростные и преданные разведке люди, что морозы отвергают всех временных, случайных? Потом, когда проработала на буровой год и поступила на заочный факультет индустриального института, вдруг почувствовала, что ее, как, наверное, и многих других, увлекла не столько красота Севера с его седыми зимами, сумасшедшими белыми ночами и осенними кроваво-красными сполохами вполнеба, а в большей степени ритм жизни этого таежного края.
Все здесь менялось даже не за одну человеческую жизнь — менялось на глазах. Где еще увидишь такое?! И люди здесь все на глазах: сразу видно, чем дышит человек, потому что в этом суровом краю слово с делом не расходится. За год в бригаде побывало немало людей: одни долго не задерживались, другие оставались насовсем. Надя считала, что насквозь видит всех, кто приезжал на буровую. И нового помбура Микуля, скуластого невысокого крепыша с лихорадочным блеском глаз, она сначала приняла за обыкновенного «летуна», которого интересуют только рубли. Но, присмотревшись, поняла, что глаза его горят от жадности к жизни, ко всему новому…
Вспомнилось, как сама первый раз увидела буровую. Это было три года назад: на зимние каникулы приехала из города в отдаленную нефтеразведочную экспедицию, где начальником геологического отдела работала тетя. По вечерам приходили молодые геологи, и почти всегда разгорались жаркие споры о перспективах края, о новых месторождениях и о многом другом. Надя с интересом всматривалась в возбужденные задорные лица, старалась по интонации голоса постигнуть суть вопроса и узнать, кто прав, кто не прав. Но все-таки многое не понимала — нужны были знания. Именно тогда она с удивлением обнаружила, что у всех геологов одна причуда — одержимость, какая-то необъяснимая приверженность к своему делу. И когда тетя собралась в командировку, напросилась и она посмотреть буровую. В иллюминаторе снега и леса, снега и озера, снега и болота, снега и реки, снега и снега. И ни единой живой души — глушь и дичь! И вдруг струей белого дыма рванулась навстречу вертолету вышка, легкая, невесомая в морозном воздухе.
Время на буровой меряли четкими рабочими сменами. Вахта сменяла вахту. Даже в бураны и холода.
В городе, который теперь показался суматошным, взбалмошным, приснились снега — дикие, девственные. Потом, после выпускных экзаменов, — курсы лаборанток, снова тетя и буровая, вступительные экзамены и торопливый почерк институтской секретарши в зачетной книжке в графе специальность: Геология и разведка нефтяных и газовых месторождений». Да, Геология, Разведка! Есть ли звучнее и краше этих слов, если ты только вступаешь в жизнь и у тебя все в будущем? Если ты знаешь, что геолог — это не только первооткрыватель, это посредник между природой и человеком, служит и тому, и другому. И от того, насколько он хорошо знает свое дело, зависит в наш век жизнь и природы, и общества. Это самые чистые и правильные люди — иначе, если ты не таков, ты не почувствуешь дыхания земли, не уловишь ее пульс. Тогда ты не сможешь стать настоящим геологом, потому что никогда не сделаешь ни большое, ни маленькое открытие — земля не доверит тебе свои тайны.
Таким представлялся геолог Наде в тот год, когда она поступила в институт и мать четким учительским почерком писала длинные тревожные письма, где пророчила дочке блестящее будущее педагога и просила одуматься: городской ли девчонке быть геологом? Девушка настояла на своем, и со временем образ геолога не померк, а становился более конкретным, живым: каждый человек, появившийся на буровой, вносил в образ новое, лучшее, что было в этом человеке. И вот пришел парень — далекий вроде бы от геологии и разведки. Что нового может добавить он к понятию «геолог»?!
— Сигильетов, когда вы встанете на комсомольский учет? — подошла Надя к Микулю, недоступная и холодная, как январское солнце.
— Стал уже, — пробормотал Микуль, удивленный столь требовательным тоном девушки.
— И чтобы взносы вовремя! — помягче добавила Надя. И пошла своей легкой, независимой походкой.
Микуль подумал, что и фигура у нее под стать характеру. Хорошо подогнанная спецовка болотного цвета делает ее еще более строгой и… красивой. Отряхнув глиняную пыль, он поспешил на вертолетную площадку, где его ждал тракторист.
Вчера Микуль обшил тесом столовую. Топором и ножовкой владел сызмальства — навесил двери, прорубил три окна. Внутри с электриком поставили вентилятор от «Кировца», включишь — ни комарика, все сдувает. Жора долго прищелкивал языком, обнимал Микуля, потом огрызком мелка на дверях вывел корявыми буквами:
Рабочие весело хлопали новичка по плечу:
— Ай да плотник, избавил нас от комаров.
— Жора, корми его первым! Если бы не Микуль, загрызли бы тебя комары!
— Когда Жора в долгу оставался? — ворчал повар. — Жора ничего не забывает!
— Да, по дереву ты мастак, — сдержанно бубнил за ужином Кузьмич. — А вот как с железом?..
— Сладит и с железом, — неожиданно поддержала Микуля тетя Вера. — В его годы человек всюду к месту, не то что мы, старье…
— Всему свое время, доберемся и до главного! — продолжал ворчать Кузьмич.
От работы осталось радостное ощущение. Надо бы матери написать, как устроился, чтобы не переживала за него. Но не любил писать письма, поэтому отложил до первой вахты.
На другой день Кузьмич отправил Микуля седьмым членом вахты на смену. Седьмой — лишний, в вахте всего шесть человек. Микуль сначала помогал «помазку» — заправляли отдыхавшие дизели, их под навесом много: одни работают, другие отдыхают. Потом помогал буровому рабочему-«подсвечнику», — крючками подтягивали висевшую трубу в угол, бурильщик на что-то нажимал, и труба опускалась и становилась на попа. Работа вроде бы простая — успевай только разворачиваться. Но грохот «забивал» уши, машинный дух перехватывал дыхание. Когда становилось совсем невмоготу, Микуль бросал грубые брезентовые рукавицы и бежал в светлый сосновый бор. «Это тебе не белку стрелять, не соболя выслеживать! — беззлобно посмеивались помбуры. — Железо-то кусучее, злое, пуля охотничья его не берет!»
Микуль лежал неподвижно на белом влажном ягеле, оглушенный и ослепленный, и ждал, когда свежесть и покой мудрого Бора вернут ему силу, способность дышать, слушать, видеть, наконец, способность жить. Ведь Бор не оставит его в беде?! Кто поможет, если не Бор?! Потом, придя в себя, возвращался на буровую. Понял, что хорошо придумал Кузьмич, поставив его, пусть даже седьмым человеком, в вахту: одно дело зверя промышлять, совсем другое — нефть.
Вечера, по-таежному тихие и грустные, нагоняли печаль. Если не собирались на чаепитие у Кузьмича, Микуль от непонятной тоски поднимался на вышку. Сегодня встретил здесь Надю. «Что тянет ее сюда? — соображал Микуль. — Может быть, она тоже мечтала стать пилотом и любит смотреть на тайгу?!»
Солнце опустилось уже наполовину… На округу набежала тень — тайга, потемневшая и посуровевшая, притихла. Лишь на вершинах дальних сопок да еще тут, наверху, играло солнце. Но через минуту оно провалилось за горизонт. В прощальном солнечном сиянии плавали лишь редкие высокие облака. Наконец погасли и они.
Надя украдкой покосилась на Микуля. Этот молчаливый парень все-таки вызывал интерес. На буровой таких еще не бывало. Он не прикидывался бесшабашно-веселым остряком, не играл влюбленного по уши красного молодца, не сыпал комплиментами. И в то же время с ним не чувствуешь того напряжения, которое возникает в разговоре с малознакомыми мужчинами. Можно просто стоять и молчать — и все равно с ним хорошо. И ей вдруг стало тревожно, стало совсем не все равно, что он, привыкнув в буровой, может утерять ту почти детскую свою искренность и чистоту души, которые так удивили ее.
Микуль покосился в сторону соснового бора, нерешительно взглянул на девушку и наконец тихо спросил:
— Надя, а ты слышишь, как стонут сосны в бору?
— Стонут? — переспросила девушка, вскинув брови. Но, помолчав, ответила серьезно. — Нет, я слышу только песню старого бора.
— Тебе хорошо…
— Они жалуются только сильным, кто им может помочь, — прервала Надя. — А меня не хотят тревожить, наверно, деликатные они!
— Да, они тихие, — подтвердил Микуль и высказал свое опасение: — Мне кажется, я все думаю, они быстрее меня отсюда выживут, чем буровая, чем машины ее! Раз такое случилось, по таежным обычаям, кто-то должен ответ держать. Без этого нельзя.
Тут он вспомнил и рассказал случай в подтверждение своим словам. Лет шесть назад в низовье реки Ингу-Ягун появился лесоучасток, его люди рубили и сплавляли лес. Все шло так, как намечали, только на начальников не повезло им. Первый года не проработал — умер от какой-то неведомой никому болезни, второго взяла река в половодье, третий погиб на охоте. Словом, через каждый год новый начальник. И старики предположили, что причина гибели начальников в том, что лесоучасток вырубил много деревьев и еще больше сгубил напрасно молодого, только подрастающего леса. Будущий лес напрасно сгубил. По древним преданиям, чем больше человек уничтожает живых юх-пом[6], тем короче становится его жизнь. Поэтому ханты еще с малолетства внушают детям — беречь деревья и травы. Оттого-то в прежние времена охотники-ханты на дрова рубили только сушняк, а жерди для чума, если путь предстоял дальний, разбирали и аккуратно ставили под кроной разлапистого дерева — они пригодятся тому, кто здесь остановится потом. Оленеводы же такие жерди всегда возили с собой, потому что часто кочевали. Если они хорошо оструганы и легки, то переходили от поколения к поколению и служили человеку немало лет и зим. Да что жерди, даже рогульки для чайника и заостренные палочки для подовушки[7] охотник приберет на кострище, а если когда поедет еще по этой дороге, то обязательно остановится здесь на кормежку оленей или ночевку. Значит, не будет рубить лишний раз молодые деревья!..
— Вот не думала, что твой народ так почитает дерево! — удивилась Надя. — Обычно чего у человека много — то он мало ценит!
— Здесь ведь все от дерева идет, — сказал Микуль. — Поэтому, видно, и дерево уважают! Не будь леса, что бы охотник делал?!
— Да-а, — задумчиво протянула Надя, помолчав. — Но думаю, сосны твои умные и должны понять, что ты пришел на буровую, чтоб найти нефть, чтоб облегчить жизнь тайги: и людей, и деревьев… Разве они это не поймут?
— Наверное, поймут…
— Значит, ты еще услышишь их песню.
Но песнь соснового бора еще не скоро пришла к Микулю и не скоро оттеснила стон убитой сосны. Но все же он был благодарен Наде, которая будто бы подарила ему эту песнь. Потом, когда бы он ни вслушивался в шум сосен, всегда вспоминался ему Надин голос. Ему уже казалось, что это поют не сосны, а Надя. Голос ее успокаивал и вселял надежду на что-то большое и светлое.
6
Наконец пришло утро седьмого дня. Микуль в чистенькой спецовке ждал завтрак за дощатым столом. У плиты, среди котлов вовсю колдовал Жора.
Тут же вертелась его помощница Света, смуглая хрупкая девушка. Она только вчера вернулась из отпуска и не узнала столовую. Густо пахло свежей древесиной, проемы окон затянуты марлей. Комары тщетно штурмовали эти белые пятна.
— Как хорошо-то стало, Жорик! — восхищалась Света, искоса глянув на Микуля. — Посмотришь, будто и не буровая!
— Ты что так рано, Мико? — пробурчал Жора. — На вахту, что ли, собрался?
— Не видишь… — Микуль показал взглядом на оранжевую котелкообразную шапку, которая лежала на скамье рядом с кепкой и брезентовыми рукавицами. — Только что каску не надел!
Тут Жора заговорщически подмигнул Микулю, подойдя к столу, наставительно сказал:
— Э, друг, на работу никогда не спеши! Понял — не спеши, быстро устанешь! Я много работал, знаю, что говорю!
— Жорочка, ты же говорил, что не любишь много работать! — вмешалась Света. — Ты ж по ресторанам любил…
— Не мешай! — отмахнулся Жора. — Я человеку дело говорю!.. Слушай, Мико: тебе надо со мной дружить, хорошо буду кормить, тогда и зарабатывать будешь хорошо. Чтобы сила была, все идут в мой «ресторан». Не сделаю обед — остановится работа. Я тут главный!
— Нет слов — ты у нас, Жора, всему голова! — подхватил вошедший Алексей Иванович, бурильщик лет сорока, худощавый, с пышными пшеничными усами, Микуль часто видел его у пульта. — Здорово были! Ну как, Жора, без комаров ты теперь тут, як генерал?
Алексей Иванович сел напротив Микуля, снял пятнистую от раствора кепку и взялся за ложку.
— К нам записали? Верховым? — спросил у Ми куля.
— Да. Попробую…
— Ну, добре! Посмотрел тут что к чему? — он окинул охотника оценивающим взглядом и принялся за завтрак, добавив:
— Значит, любишь высоту? Это неплохо, но лучше, чтоб она полюбила тебя.
Вокруг глаз бурильщика едва заметные морщины. Они делают его взгляд лукавым и теплым. «Наверное, любит посмеяться», — решил Микуль.
Пришли дизелисты Ракович и его помощник Березовский, длинный и беспокойный малый. Оба в замасленных куртках. Ракович крупный статный красавец, но медлительный и молчаливый. Кепка надвинута на самые брови. Взгляд из-под козырька тяжелый и какой-то затаенный.
После них появился первый помбур Гриша Резник — плотный, кряжистый, словно молодой, набравший силу кедр, красующийся среди берез.
— Здравствуйте! А где Костик? Я ж поднял его, опять, наверное, завалился!
— Похоже на него! — заметил Березовский ехидно, но никто не обратил на это внимания. Привыкли. — Надо бы водицей…
Тут в столовую влетел Костик, буровой рабочий. Волосы каштановыми кольцами мотались во все стороны. Лицо круглое, с нежной кожей. Глаза большие и по-детски чистые, доверчивые, с густыми ресницами.
— Привет, орлы! — закричал он с порога. С его появлением тишины как не бывало.
Костик пришел последним, но ел так быстро, что пустую тарелку отодвинул от себя раньше всех. Он придвинулся к Микулю и начал его «просвещать».
— Ты плохо знаешь наших людей, вот слушай. Это Ракович — конкурент Жоры. Думаю, где-нибудь у него лежит ведерный чугунок с деньгами. Зачем? Никто не знает. Кепку его не трогай. Медведь, видимо, скальп содрал, хотя на охоту ни разу не ходил. Молчит как ротор, разговаривает только со своими дизелями…
Микуль вспомнил железное возвышение с зубастым отверстием-ртом, куда опускают трубы. По рассказам он уже знал, что раньше бурили ротором — он вращался, гудел, а теперь — турбобуром, ротор неподвижный, молчаливый.
Ракович никак не отреагировал на слова Костика.
— Рядом с ним Березовский, — продолжал Костик. — Помазок, то есть помощник дизелиста. Хотя, я подозреваю, в дизелях он ни бум-бум, как и я. А сидит на тепленьком местечке под навесом — ни раствора, ни ветра. Хорошо устроился. Но я еще выведу его на чистую воду.
Березовский, который обычно за словом в карман не лазил, сейчас спокойно работал ложкой, словно не о нем речь.
— А Гриша… — Костик помолчал. — Это наш силач и ангел. Его лучшие друзья — собаки. По-моему, он недоедает, все скармливает жучкам. Скоро, пожалуй, начнет тощать. Если бы не собаки, был бы, я уверен, сильнее всех дизелей Раковича. Увидишь это, когда поломается насос.
Костик выбрался из-за стола, подошел к прикуривавшему Алексею Ивановичу и, полуобняв его за плечо, сказал:
— А это наш бурила и папаша! Да, чуть не забыл, и мой лучший друг! Правда, Алексей Иванович, я твой лучший друг? — и с кротким безвинным лицом уставился на бурильщика.
— Костик, кажется, только вчера ты клялся в любви Светочке? — ехидно напомнил Березовский. — А сегодня вот Алексею Ивановичу…
— А разве нельзя любить сразу всех людей?! — встрепенулся Костик. — Я, может, и Гришу люблю, и тебя, Береза… Хотя, стой! Я свои рукавицы в твоем ящике нашел — как они туда попали?
— Сам же и сунул туда, го-ло-ва! — отпарировал Березовский. — Теперь виновных ищет! Загляни еще в емкость с соляркой!
— Что я там забыл?
— Может, свою каску найдешь, которую на прошлой неделе посеял!
Но тут Алексей Иванович направился к двери, все поднялись.
Вышка находилась в двухстах метрах. Шли цепочкой за Алексеем Ивановичем по узенькой тропке. Шли степенно, неторопливо. Словно за бурильщиком тянулась веревочка с крепкими, давно проверенными узлами. И в первую очередь развяжется там, где узел слабее: каждый отвечал за те два-три шага, что отделяют его от другого. Костик и тот приумолк, шаг его стал твердым и тяжелым. Микуль шел последним в цепочке, видел ее всю и неожиданно почувствовал, что этих людей связывает что-то прочное, надежное, возникшее, наверное, у разведчиков за годы совместной работы на многих буровых…
Вахта разошлась по своим местам: Ракович и Березовский нырнули под законченный навес, где пыхтели дизели. Алексей Иванович у пульта разговаривал с бурильщиком ночной смены. Гриша ушел к насосам, а Костик распекал бурового рабочего за грязь на мостках.
Микуль по узкой лестнице поспешил наверх.
С площадки верхового хорошо видны ротор, лебедка и часть мостков. Люди внизу совсем крохотные, суетятся, как муравьи. Костина голова плавает по бурой луже глинистого раствора. К ней подходит кепка Алексея Ивановича. Из-под навеса показался замасленный берет Березовского, крутанулся на месте и шмыгнул обратно.
Наверх поднялся Гриша Резник, помог надеть Микулю предохранительный пояс.
— Ты тут выше всех, — говорил Гриша. — Сидишь, как в гнезде, со всех сторон закрыто — защита от всех ветров.
— К чему летом такая защита, ветров-то не бывает?
— Зато осенью будет дождь, слякоть, мокрый снег.
— Разве до осени скважину не закончим?
— Кто знает, если аварий не будет — должны сдать, осталось всего полторы тысячи. А возможно, и зиму прихватим — раз на раз не приходится.
— Какие аварии? — интересовался Микуль.
— Разные бывают. Запорешь дизеля — вот и авария. Приходится сидеть и ждать, когда новые поставят, а время-то идет, не видать ускорения.
— Ускорения?
— Да, это надо раньше срока сдать скважину — вот это и есть ускорение.
— А пояс-то, пожалуй, будет мешать мне, — сказал Микуль. — Ты меня будто в упряжку запряг — весь в ремнях, как работать?
— Так ты сам в упряжку разведчиков впрягся! — засмеялся Гриша. — Теперь не говори, что не можешь тянуть! — Потом он серьезно добавил: — Мешать не будет, а польза есть. Высота вон какая, если выпадешь из люльки — повиснешь на поясе, ничего с тобой не случится… На сорок второй скважине был случай: верховой без пояса работал, чуть было не разбился. Хорошо, не растерялся — по свече[8] сполз. Я вот третий год на буровой. Свалился как-то верховой на ротор, на железо — разбился, голова дурная — сам виноват. А люди за него отвечают — бурильщик в первую очередь, мастер. Так-то.
Гриша прошел в люльку, крохотную площадку — словно сиденье обласка между двумя распорками, с деревянными бортами до пояса. Помахал бурильщику: давай, мол, я готов. Перед ним остановился элеватор с трубой. Гриша притянул их веревкой к люльке и открыл крышку элеватора.
— Теперь свечу надо поставить за палец, рядом с остальными. Если она плохо станет — надо вязать, а то завалятся все свечи, когда их много наставишь. Если плотно подойдут к стоящим, вязать не нужно. Вот штимки…
Поделиться книгой: