Голубая роза. Том 2

– Наверное, мне лучше пойти посмотреть, – сказал наконец лейтенант.

Сверкнув два раза зажигалкой, чтобы осветить дорожку, он направился к ближайшей хижине. Остальные стояли, как идиоты, прислушиваясь к жужжанию москитов и звукам, которые издавали Тиано и Спитални, перетаскивая через дамбы трупы погибших новобранцев. Время от времени Спэнки стонал, обхватив руками голову. Прошло слишком много времени.

И тут все увидели, как лейтенант торопливо выходит из хижины.

– Андерхилл, Пул, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы взглянули на это. – Пул был на взводе. Казалось, что он вот-вот ткнет лейтенанта в бок или отмочит что-нибудь похуже. Глаза на его заляпанном грязью лице казались величиной с куриное яйцо. Его словно завели, как дешевые часы. Я подумал, что со стороны, наверное, выгляжу так же.

– Что там такое, лейтенант? – спросил Пул.

Лейтенант знаком велел нам следовать за ним и направился обратно в хижину. Пул выглядел так, словно ему хотелось выстрелить лейтенанту в спину. Секундой позже я понял, что на самом деле это я хочу выстрелить лейтенанту в спину. Я пробормотал что-то и двинулся к хижине. Пул неохотно поплелся за мной.

Лейтенант показывал рукой на что-то, находившееся внутри хижины. Он нахмурился, показывая нам, что мы слишком медленно следуем его указаниям, и щелкнул зажигалкой.

– Это вы скажете мне, Пул, что это такое, – сказал Хэмнет.

Он вошел в хижину, держа перед собой, как факел, зажженную зажигалку.

Войдя внутрь, он пригнулся и потянул за края одну из половиц. Я почувствовал запах крови. Зажигалка погасла, и все погрузилось во тьму. Лейтенант положил половицу на место. Запах крови исходил откуда-то из-под земли. Снова щелкнула зажигалка, и лицо лейтенанта словно выпрыгнуло из темноты.

– Ну же, – потребовал он. – Скажите же мне, что это такое.

– Они прячут туда детей, когда приходит кто-нибудь вроде нас, – сказал я. – Вы заглядывали внутрь?

Я видел по лицу лейтенанта, что он не заглядывал туда. Он вовсе не собирался спускаться вниз, чтобы его убили там, пока его взвод стоял снаружи.

– Смотреть – это твоя работа, Андерхилл, – сказал лейтенант.

Несколько секунд мы оба смотрели на ведущую вниз приставную лестницу, сделанную из облупившихся фанерок, скрепленных друг с другом какими-то рваными тряпками.

– Дайте мне зажигалку, – сказал Пул и, не дожидаясь ответа, взял ее из рук лейтенанта. Присев на краю ямы, он нагнулся и осветил ее. Разглядев что-то, Пул издал какой-то неопределенный звук и удивил нас с лейтенантом, вдруг спрыгнув с лестницы вниз. Зажигалка погасла. Мы с лейтенантом ошеломленно смотрели на темное прямоугольное отверстие в полу.

Снова вспыхнула зажигалка. Я видел внизу протянутую руку Пула, мерцающий огонек зажигалки и земляной пол. Потолок потайной комнаты был всего на дюйм выше головы Пула. Он отошел от отверстия.

– Что там? Там есть... – голос лейтенанта стал вдруг каким-то скрипучим. – Там есть трупы?

– Спускайся сюда, Тим, – позвал Майкл Пул.

Я сел на пол, свесил ноги в яму, затем спрыгнул вниз.

Под землей запах крови казался тошнотворно сильным.

– Что вы видите? – гаркнул лейтенант. Он отчаянно пытался все-таки выглядеть командиром.

Я увидел большую комнату, напоминавшую по форме могилу великана. Стены были покрыты какой-то толстой, плотной бумагой, которая держалась за счет планок, вдавливающих ее в землю. На толстой коричневой бумаге и на планках виднелись застаревшие пятна крови.

– Горячо, – сказал Пул и потушил зажигалку.

– Давайте, черт побери, – донесся до нас голос лейтенанта. – Вылезайте оттуда.

– Да, сэр, – сказал Пул. Он снова щелкнул зажигалкой. Слои коричневой бумаги напоминали губку, висевшую между землей и комнатой. На верхнем, самом тонком слое было что-то написано по-вьетнамски. Письмена эти напоминали написанные левой рукой переводы Кеннета Рехрота, переводившего Ту Фу и Ли По.

– Что ж, – сказал Пул, и, повернувшись, я увидел, как он указывает на что-то сначала показавшееся мне кусками веревки, привязанной к заляпанным кровью деревянным опорам. Пул подошел поближе и увидел, что перед ним не веревки, а обрывки цепей, прикрепленных к столбам на высоте примерно четырех футов. Бумага на стене между двумя рядами цепей была пропитана кровью. Земля между столбами казалась покрытой ржавчиной. Пул поднес зажигалку поближе к цепям, и мы увидели на металле пятна крови.

– Я хочу, чтобы вы вышли оттуда, парни, – вопил лейтенант. – Вы слышали, что я сказал?

Пул захлопнул зажигалку, и мы двинулись обратно к отверстию, через которое спустились. Я чувствовал себя так, словно увидел, как приносят жертву какому-то злобному божеству. Лейтенант склонился над ямой и протянул нам руку, но склонился, конечно же, не настолько низко, чтобы мы могли за эту руку схватиться. Мы сами подтянулись на руках. Лейтенант сделал шаг назад. У него было вытянутое лицо и огромный мясистый нос. Адамово яблоко буквально плясало под натянувшейся кожей.

– Ну, и сколько же их? – спросил он.

– Сколько чего? – переспросил я.

– Сколько их? – он хотел вернуться в Кэмп Крэнделл с докладом о солидных трофеях.

– Там не было тел, лейтенант, – сказал Пул, опуская его с небес на землю. Он описал то, что мы увидели на самом деле.

– И для чего же все это нужно?

Он явно хотел сказать: «И чем же это может мне помочь?»

– Наверное, для допросов, – предположил Пул. – Если допрашивать кого-нибудь там, внизу, снаружи, возле хижины, никто ничего не услышит. А ночью можно просто оттащить тело в лес.

– Полевой пост для допросов, – сказал лейтенант, словно пробуя каждое слово на вкус. – Использование пыток, так?

– Так, – кивнул Пул.

– Это дает вам представление о том, с каким противником мы имеем дело.

Я не мог больше находиться под одной крышей с лейтенантом, поэтому я медленно направился к выходу. Я не знал, что именно видели мы с Пулом, но был твердо уверен, что это не был полевой пост для допросов с использованием пыток. Разве что вьетнамцы начали допрашивать обезьян. До меня дошло вдруг, что надписи на стене были скорее не стихами, а списком имен, и я подумал, что мы столкнулись с тайной, не имеющей никакого отношения к этой войне, – с древней вьетнамской тайной.

В голове моей вдруг заиграла музыка из прошлой жизни, невыносимо прекрасная и печальная. Я узнал мелодию «Прогулки по райским кущам» из «Деревни Ромео и Джульетты» Фредерика Делиуса, которую я сотни раз слушал в Беркли.

Если больше ничего не случится, подумал я, я успею прослушать мелодию до конца. Глаза мои наполнились слезами, и я сделал еще шаг в сторону двери. А потом вдруг остановился. Из дальнего угла хижины меня внимательно разглядывал мальчик лет восьми. Я знал, что его там не было, что он был духом. Я не верил в духов, но все же он был им. Какая-то часть моего мозга отстранение, словно репортер уголовной хроники, напомнила мне, что в песне «Прогулка по райским кущам» поется о двух детях, которые должны скоро умереть, и песня является как бы предчувствием, если не описанием их смерти. Я протер ладонью глаза, но, когда опустил руку, мальчик был по-прежнему здесь. Я смотрел на его белокурые волосы и круглые темные глаза, клетчатую рубашку и брюки, благодаря которым он напоминал мне кого-то из тех, кого я знал в детстве, в Пигтауне. А потом он исчез, погас, как огонек зажигалки. Я чуть не застонал во весь голос.

Я сказал что-то тем двоим, что оставались в хижине, и шагнул в темноту. Изнутри слышно было, как лейтенант требует, чтобы Пул повторил свой рассказ о столбах и окровавленных цепях. Хэмнет, Барридж и Келвин Хилл сидели, привалившись к стволу поваленного дерева. Виктор Спитални вытирал руки о свою и без того грязную рубашку. От сигареты Хилла поднимался белый дым. Тина Пумо выпустил целое облако дыма. Я вдруг подумал о том, что это и есть самые настоящие райские кущи – мужчины, получившие долгожданную передышку, клубящийся в воздухе сигаретный дым, очертания их тел в темноте, укрывшей землю словно одеялом, деревья на той стороне рисового поля.

Душа моя возвращалась к жизни.

Но тут я заметил вдруг, что с сидящими передо мной людьми что-то не так. Мне опять потребовалось несколько секунд, чтобы сознание успело угнаться за интуицией. Я заметил, что передо мной сидело на два человека больше, чем нужно, – нас было девять, а не семь, как должно было быть. Ведь двое остались в хижине за моей спиной. Замечательный солдат Мо Денглер смотрел на меня с нескрываемым любопытством, словно понимая, о чем я сейчас задумался. Меня прошиб вдруг холодный пот. Я увидел, что справа от меня стоят рядышком Том Блевинс и Тайрелл Бадд. Они были чуть больше заляпаны грязью, чем остальные, но больше ничем не отличались от них, кроме разве что того, что, как и Денглер, смотрели прямо на меня.

Хилл отшвырнул докуренную сигарету, Пул и лейтенант Джой вышли из хижины за моей спиной. Леонард Хэмнет похлопал себя по карману, чтобы убедиться, что драгоценное письмо по-прежнему на месте. Я снова посмотрел вправо – погибших новобранцев там больше не было.

– Давайте собираться, – сказал лейтенант. – Нам нечего делать среди этого дерьма.

– Тим? – Денглер не сводил с меня глаз с того момента, как я показался на пороге хижины. Я покачал головой.

– Ну и что же это было? – поинтересовался Тина Пумо. – Чего там горяченького?

Спэнки и Келвин Хилл рассмеялись и захлопали в ладоши.

– А мы разве не будем поджигать деревню? – спросил Спитални.

Лейтенант не обратил на него внимания.

– Там действительно есть кое-что горяченькое, Пумо, – сказал он. – Полевой пост. Для допросов.

– Что за дерьмо! – выругался Пумо.

– Эти люди применяют пытки, Пумо, – сказал лейтенант. – И мы нашли лишнее тому доказательство.

Пумо с любопытством посмотрел на меня. Денглер подошел поближе.

– Я кое-что вспомнил, – сказал я. – Кое-что из жизни в Америке.

– Тебе лучше забыть о жизни в Америке, пока ты здесь, Андерхилл, – сказал мне лейтенант. – Я стараюсь сохранить тебе жизнь, если ты этого еще не заметил, но ты – ты должен помогать мне.

На следующий вечер у нас уже была возможность принять душ, поесть нормальной пищи и выспаться в постели с подушкой и простынями. Двое других новобранцев заменили Томаса Блевинса и Тайрелла Бадца, и мы никогда больше не упоминали их имен до того самого момента, когда через много лет после войны мы с Пулом, Пумо и Линклейтером увидели их имена на стене вашингтонского мемориала. А тогда, во Вьетнаме, мне хотелось как можно скорее забыть эту миссию, особенно то, что я увидел в подвале хижины.

Я помню, что шел дождь. Я помню, что от земли поднимался пар и капли оседали на алюминиевых столбиках, на которых крепились наши палатки. И лица вокруг меня тоже были влажными. Я сидел в палатке среди своих друзей и слушал музыку, которую ставил Спэнки Барридж на старом катушечном магнитофоне, купленном им по случаю в Тайпее. Спэнки Барридж никогда не ставил Делиуса, но то, что он ставил, было подобно прогулкам в райских кущах: великий джаз – от Армстронга до Колтрейна. Барридж так хорошо знал свои записи, что мог найти любую песню, даже не глядя на счетчик пленки. Ему нравилось играть во время наших сборищ роль диск-жокея, менять катушки, отматывать десятки метров пленки, чтобы дать нам послушать одни и те же песни в исполнении разных музыкантов или одни и те же песни, прячущиеся под разными именами – «Чероки» и «Коко», «Индиана» и «Донна Ли». Или устраивать подборку из множества песен, в названиях которых встречалось одно и то же слово – «Я думал о тебе» (Арт Татум), «Ты и ночь и музыка» (Сонни Роллинз), «Я люблю тебя» (Билл Иванс), «Если бы я мог быть с тобой» (Айк Квебек), «Ты лишаешь меня дыхания» (Милт Джэксон), а в конце, шутки ради – «Ты такая шикарная» Гленроя Брейкстоуна. В тот день «концерт» Спэнки был посвящен одному музыканту – замечательному трубачу по имени Клиффорд Браун.

В тот мрачный дождливый день Браун отправлялся погулять по райским кущам. Слушать его было все равно что наблюдать за улыбающимся человеком, толкающим плечом дверь, чтобы впустить внутрь яркие солнечные лучи. Мир, в котором мы жили, был полон боли и потерь, а воображение помогало побороть страх. Даже Котон и Келвин Хилл, которые предпочитали Клиффорду Брауну Джеймса Брауна, внимательно слушали, как Спэнки ставит одну за другой новые песни.

Поиграв в диск-жокея часа два, Спэнки отмотал назад длинную пленку и сказал: «Хватит». Я посмотрел на Денглера, который казался немного сонным, словно его недавно разбудили. Память о только что звучавшей музыке все еще жила вокруг нас: яркий свет лился в открытую огромную дверь.

– Я собираюсь покурить и выпить, – объявил Котон, вставая с кровати. Он подошел к выходу из палатки и откинул полог. Мы увидели снаружи мокрый лес. Свет, падавший из другого мира, начал понемногу меркнуть. Котон вздохнул, надвинул поглубже широкополую шляпу и выскользнул наружу. Прежде чем полог снова закрылся, я увидел, как Котон скачет через лужи на пути к сараю Уилсона Мэнли. Я чувствовал себя так, словно вернулся из долгого путешествия.

Спэнки засовывал пленку с игрой Клиффорда Брауна обратно в картонную коробочку. Кто-то в глубине палатки включил радио Вооруженных сил. Спэнки посмотрел на меня и пожал плечами. Леонард Хэмнет достал из кармана письмо, расправил его на коленях и медленно, внимательно прочитал.

Денглер посмотрел на меня и улыбнулся.

– Как ты думаешь, что произойдет? – спросил он. – Я имею в виду – с нами. Как по-твоему: все будет так изо дня в день или с каждым днем будет казаться все более странным? – Он не стал ждать, что я ему на это отвечу. – Мне кажется, с виду все всегда выглядит одинаковым, но на самом деле это не так – наша храбрость постепенно улетучивается. И чем дольше ты здесь, тем это заметнее. Улетучивается.

– Смотри сам не улетучься, Денглер, – сказал Спэнки и рассмеялся собственной шутке.

Денглер по-прежнему не сводил с меня глаз. Иногда он напоминал мне серьезного и вдумчивого черноволосого мальчика, а форма всегда сидела на нем исключительно нелепо.

– Вот что я имею в виду, – сказал он. – Когда мы слушали этого самого трубача...

– Брауна, – прошептал Спэнки. – Клиффорда Брауна.

– ...Я видел в воздухе ноты. Они были словно написаны на длинном невидимом экране, и долго еще висели в воздухе после того, как он уже сыграл их.

– Кончай свои хипповские штучки, – проворчал Спэнки Барридж.

– Там, в деревне, – сказал Денглер, не обращая на Спэнки внимания. – Расскажи мне, что там произошло.

Я ответил, что он тоже был там.

– Но что-то произошло именно с тобой. Что-то особенное.

Я покачал головой.

– Ну хорошо, – сказал Денглер. – Но что-то ведь происходит, так? Все продолжает меняться.

Я не мог говорить. Я не мог рассказать ему в присутствии Барриджа, что видел призраков Блевинса, Бадда и американского ребенка. Я улыбнулся и покачал головой. Мне пришло вдруг в голову, что когда-нибудь я, возможно, буду в состоянии написать обо всем этом, и даже возникло ощущение, что ребенок пришел ко мне из книги, которую мне еще только предстоит написать.

2

Я вышел из палатки, почти не сознавая, что оказался на воздухе, прохладном после прошедшего дождя. Солнце, снова показавшееся из-за туч, напоминало оранжевый мяч, скрывающийся за горизонтом где-то далеко на западе. Пакетик с белым порошком лежал на самом дне моего нагрудного кармана, так глубоко, что я доставал пальцами только до его краешка. Я решил, что мне необходимо выпить пива.

Сарай, в котором проныра по фамилии Мэнли продавал контрабандное пиво и напитки покрепче, находился в другом конце лагеря. Ходили слухи, что в офицерском клубе продают разлитое в американские бутылки вьетнамское пиво «33».

Было еще одно место, находившееся чуть дальше, чем офицерский клуб, и чуть ближе, чем сарай Мэнли. По своему легальному статусу это место также находилось где-то между ними. Примерно в двадцати минутах ходьбы по дороге к авиационному полю и складам горючего находилось одинокое деревянное строение, которое все называли между собой «хижиной Билли». Сам Билли давно подался домой, но его клуб, где раньше предположительно находился французский пост, остался целым и невредимым. Когда он был открыт, худые и стройные вьетнамские мальчики, жившие в комнатах на втором этаже, разносили посетителям напитки. Я заходил туда два или три раза и всегда спрашивал себя, куда деваются эти мальчики, когда заведение закрыто. Хижина Билли вовсе не походила на французский пост – скорее она напоминала американскую придорожную харчевню.

Когда-то много лет назад стены здания были выкрашены коричневой краской. Неизвестно когда и зачем кто-то забил досками окна первого этажа, а потом кто-то другой оторвал от каждой доски по куску, так что теперь свет проникал через эти отверстия двумя узкими прямоугольными полосками, которые перемещались по полу в течение дня. Здесь не было ни электричества, ни льда. Если тебе хотелось в туалет, ты шел в небольшую кабинку с металлическими подставками для ног, вделанными в землю вокруг круглого отверстия.

Здание стояло среди деревьев, там где дорога чуть изгибалась; и, когда я на закате спускался с холма, из-за бара вынырнул, словно галлюцинация, заляпанный грязью джип.

Когда я поднялся на крыльцо бара, голоса затихли. Я повнимательнее пригляделся к джипу, пытаясь разобрать опознавательные знаки, но грязь покрывала его слишком толстым слоем. На заднем сиденье тускло поблескивал какой-то белый предмет. Присмотревшись, я разглядел среди веревок овальную кость, подозрительно напоминавшую верх старательно вычищенного и отполированного человеческого черепа.

Дверь отворилась, прежде чем я успел прикоснуться к ручке. Передо мной стоял в шортах цвета хаки и слишком широкой для него белой рубашке парень по имени Майк.

– О! – сказал он, разглядев, кто перед ним. – Привет, Тим. О'кей! Ты можешь зайти внутрь. – Он держался со странной, беззащитной агрессивностью, и на губах его играла смущенная улыбка.

– Все о'кей? – переспросил я, так как выражение его лица ясно говорило мне, что это не совсем так.

– Да-а-а... – он сделал шаг назад, пропуская меня внутрь.

Бар выглядел пустым. Свет, падавший из щели в окне, дошел как раз до висевшего на стене зеркала, которое словно пылало ярким белым огнем. В воздухе стоял едкий запах бездымного пороха. Я вошел внутрь, а Майк вернулся на свой пост.

– Черт побери! – сказал чей-то голос слева от меня. – И мы должны все это терпеть!

Повернув голову, я увидел троих мужчин, сидевших за круглым столом у стены. Ни одна из керосиновых ламп не горела, и по контрасту с ярким светом из зеркала глубина бара казалась еще более темной.

– Все о'кей, все о'кей, – заверил их Майк. – Старый клиент. Старый друг.

– Готов спорить, что так, – сказал незнакомый голос. – Главное, не пускай сюда женщин.

– Никаких женщин, – сказал Майк. – И никаких проблем.

Я прошел к последнему столику справа.

– Хочешь виски, Тим? – спросил Майк.

– Тим? – переспросил все тот же голос. – Тим?

– Пива, – сказал я, усаживаясь за столик.

На столике перед мужчинами стояла почти пустая бутылка «Джонни Уокера», три стакана и около дюжины банок пива. Солдат, сидевший у стены, сменил позу, и я увидел рядом с бутылкой виски пистолет сорок пятого калибра. Он наклонился вперед, двигаясь, как смертельно пьяный человек, старающийся изо всех сил держать себя в руках. Рукава его рубашки были оторваны, грязь покрывала кожу, словно он не мылся много лет. Волосы его были обрезаны ножом.