Помоги проекту - поделись книгой:
Ольга Ларионова
Сказка королей
* * *
Передо мной нелегкая задача представить ленинградским читателям вторую книгу Ольги Ларионовой. Трудность эта для меня заключается в том, что, во-первых, с предисловием к «Острову мужества» (книга, которой писательница дебютировала в 1971 году) выступил известнейший писатель-фантаст Иван Ефремов, основоположник современного направления научной фантастики в советской литературе. Во-вторых, с момента выхода первой книги Ольги Ларионовой прошло десять лет, и тем не менее мне придется, как и Ивану Антоновичу, прежде всего сказать несколько слов если не в защиту, то во всяком случае в поддержку этого жанра или, точнее, области литературы, в отношении которой я могу выступать только в качестве постоянного читателя и достаточно требовательного любителя.
Правда, за эти десять лет в НФ[1]-области произошли некоторые изменения, заметные любому более или менее внимательному читателю. Прежде всего, значительно внимательнее к фантастике стала критика, доброжелательнее — литературоведение. Но этого явно недостаточно. К примеру, весьма отрадно, что «чистая» фантастика перестала противопоставляться «научной» как менее желательная, словно фантастике до сих пор нужно оправдываться с позиций наукообразия; но все-таки не мешало бы провести более четкую границу между этими двумя «подвидами» НФ-литературы. Точность определений помогла бы и читателям, и литературоведам лучше понять друг друга, а то ведь многие споры о фантастике ведутся — и даже на страницах газет! — не по существу, а в силу терминологической недоговоренности. Хорошо бы на первых порах определить постоянную рубрику в каком-либо журнале или альманахе, заглянув в который читатель всегда найдет серьезную (и терминологически унифицированную) критику фантастики.
Во-вторых, за эти десять лет фантастика значительно раздвинула свои горизонты. Не жанрово, нет, — и десять лет назад существовали эпические полотна Ефремова, миниатюры Варшавского, стихи Шефнера, пьесы Кабура и кинофантастика, — к сожалению, второсортная. Я говорю о чисто географических границах. За этот срок сформировалась, окрепла и, наконец, стала доступной для русскоязычного читателя фантастика наших союзных республик, и в первую очередь армянская и латышская. Мало того, определились региональные центры развития фантастики РСФСР, такие, как Ленинград, Свердловск, Новосибирск, Хабаровск, Иркутск. Причем каждый регион отличается своей спецификой — превалирующей тематикой, общим стилем, той или иной степенью психологизма, интеллектуализма и «технократизма» — в лучшем смысле этого термина (вот и первый, довольно наглядный пример тому, что упреки мои в адрес теоретиков фантастоведения отнюдь не лишены основания).
Но, как ни странно, появление этой национальной и региональной фантастики, с одной стороны, приятно радует читателя, а с другой — вызывает прямо противоположные эмоции. Действительно, творчество писателя-фантаста кажется настолько естественным, типичным для нашей эпохи, что совершенно непонятно, почему фантастика не издается повсеместно, бок о бок с реалистической литературой? И когда берешь книгу, изданную в Ростове-на-Дону, невольно удивляешься: а где же аналогичный том фантастики, выпущенный в Одессе, Ярославле, Владивостоке, Магадане? Почему рядом с армянскими авторами на библиотечных полках нет переводов с литовского, эстонского, грузинского? Фантастов нет?
А так ли? Многочисленные клубы любителей фантастики, возникающие ежегодно по всей нашей стране, говорят о том, что есть молодежь, всерьез занимающаяся фантастикой, и надо сказать — талантливая молодежь (взять хотя бы свердловчанина Другаля!). За рассматриваемые десять лет в этой области литературы появилось множество новых имен, а вот книг больше не стало. Я не считал, но ощущение таково, что число ежегодно выпускаемой фантастики даже уменьшилось. Не вернулось ли мнение, бытовавшее даже не десять, а двадцать, тридцать лет назад, что фантастика — это несерьезный, развлекательный жанр, только отвлекающий читателей от решения насущных проблем современности?
Сейчас уже даже рядовому читателю сразу же придет на ум великое множество аргументов, разбивающих эту консервативную концепцию. Достаточно вспомнить, что даже Владимир Ильич Ленин, несмотря на всю свою занятость, находил время познакомиться с произведениями дореволюционного фантаста А. Богданова. А издание романа Жюля Верна «Пятьсот миллионов бегумы» по французском подполье в годы второй мировой войны, когда бумага в отрядах маки ценилась не на вес золота — на стоимость жизни? Генерал де Голль потом вспоминал, что этот роман привлек в ряда подпольщиков не меньше бойцов, чем листовки и сводки штабов Сопротивления. Я сомневаюсь, что найдется человек, который будет утверждать, будто фантастика сейчас менее актуальна, чем во времена гражданской или Великой Отечественной войны. Тем не менее до сих пор фантастика не пользуется равными правами с реалистической литературой.
Возвращаясь к тем региональным группам, которые сформировались в основном за последние десять лет и среди которых я неспроста поставил Ленинград на первое место как центр северо-западного «фантастического региона», я думаю, Ольге Ларионовой повезло, что она живет и работает в Ленинграде. Конечно, в Москве издается больше сборников и альманахов с грифом «НФ», но ведь Москва в ответе перед читателем и за РСФСР, и за всю страну, да и за мировую фантастику. Зато в Ленинграде работает старейшая в стране группа писателей-фантастов, довольно регулярно представляющая на суд читателей свои сборники (Лениздат, издательство «Детская литература»), которые пользуются стойкой популярностью как у нас в стране, так и за рубежом. Это объясняется отличительными чертами ленинградской НФ-группы: тонким психологизмом, чрезвычайно высокой общей интеллигентностью, сдержанным, ненавязчивым юмором, и главное — повышенной требовательностью к литературному мастерству. Проистекает это, мне думается, от того, что во главе ленинградской секции НФ-литературы всегда стояли такие мастера слова и знатоки русской и зарубежной литературы, как Геннадий Гор, Лев Успенский, Евгений Брандис. Школу определяет не избранное направление, пусть даже архипрогрессивное, а тот Мастер, Художник своего дела, который ее создает и закладывает ее традиции.
Я присутствовал на заседаниях ленинградских фантастов, и именно тогда мне подумалось, что сейчас чрезвычайно популярны различные школы — «летняя школа теплофизиков», «летняя школа генетиков»…
Ленинградскую секцию я назвал бы «постоянно действующей зимней школой фантастов».
Ольга Ларионова является не только типичным, но и ярким представителем этой школы. Выступив сразу с большим произведением — романом «Леопард с вершины Килиманджаро», она получила одобрение критики и признание читателей. Достаточно сказать, что роман уже вышел на словацком и испанском языках, издан в ГДР и ФРГ. Для молодого автора в такой ситуации есть опасность все свои дальнейшие произведения подгонять под первое, раз уж так удачно получилось.
В таких случаях автор быстро исчерпывает себя, и читатели вкупе с критиками только вздыхают по поводу "молодого дарования на короткой дистанции". Я внимательно слежу за всеми выходящими повестями и рассказами Ольги Ларионовой и вправе сказать, что ничего подобного не произошло и, по-видимому здесь одинаково сыграли свою роль и стремление к постоянному поиску, отличающее писательницу, и высокие требования ленинградской школы, не позволяющие останавливаться на достигнутом. Я не хочу сказать, что все произведения Ларионовой, вышедшие за эти десять лет и частично включенные в данную книгу, одинаково удачны. Мне кажется, что Ларионовой все-таки больше удаются романтические сюжеты и сложные психологические ситуации, такие, как в рассказах "Черная вода у лесопильни", "Ненастоящему", "У моря, где край земли".
И тем не менее она с непреклонным упорством пробует свои силы в области, как я бы назвал, "приключений инженерной мысли". Причем график этих поисков почти постоянен — синусоидальные колебания в ту и другую область. То сказка, то кибериада, психологический эскиз — и "космическая оперетка"… Поначалу амплитуда этих колебаний была очень велика, и совершенно справедливо такие "технические баллады", как "На этом самом месте" или "Подсадная утка", в данный сборник автором не включены.
Но постепенно амплитуда этих колебаний уменьшается, и автор, кажется, приближается к тому сплаву тончайшего психологизма с остроумной фантастической конструкцией, который позволяет наиболее объемно и ярко вылепить наглядное и однозначное решение поставленной проблемы. Примером тому может служить повесть "Сказка королей". Да, здесь присутствуют звездолеты, человеко-роботы, трансформирующееся пространство… И тем не менее это — сказка, современная научно-фантастическая сказка, сконструированная таким образом, чтобы с максимальной яркостью доказать три далеко не сказочных положения: во-первых, нет ничего омерзительнее, а порой — и опаснее, чем холодное любопытство. Во-вторых, если человек поставлен в безвыходное положение, у него есть последний выход — быть Человеком. И в-третьих, тот, кто разучился любить (отдельное существо или целый мир), не имеет права на существование.
Аналогичными удачами автора, по-моему, являются стоящие в этом же ряду рассказы "Солнце входит в знак Водолея" и "Соната звезд".
Встречающиеся у Ольги Ларионовой названия картин М.-К. Чюрлениса не случайны. Эти произведения образуют цикл, написанный по мотивам полотен великого литовского художника. Я очень люблю всю "чюрлениану" именно за ее фантастичность и поэтому с особым вниманием читал этот цикл.
Чюрленис не однозначен, и в этом — одно из основных объяснений его притягательности. Поэтому автор вправе трактовать каждую картину по-своему, — разумеется, если он достаточно убедительно (и художественно!) мотивирует сове виденье. Ларионова использует это право с различной полнотой: если в рассказе "Солнце входит в знак Водолея" сюжет строится целиком в рамках чюрленисовского полотна с использованием, очень внимательным и бережным, всех "декораций" и "действующих лиц", то в "Сонате звезд" только некоторые детали картины используются как антуражные фрагменты в самостоятельных фантастических ситуациях.
Несомненно, интересна попытка решить проблему "чюрленисовского феномена" в целом (рассказ "Солнце входит в знак Близнецов". Действительно, секрет своеобразия неповторимости чюрленисского метода до сих пор не раскрыт; но предложенная Ларионовой гипотеза фосфенов, т. е. изображений, возникающих при закрытых глазах, очень смела, нова и, к сожалению, бездоказательна. Дело в том, что у всех людей фосфены слишком отличаются по структуре, цвету и продолжительности (а некоторые их вообще не видят, как не видят снов), к тому же и зарисовать их могут лишь немногие, так что субъективность этой гипотезы станет препятствием в спорах не только искусствоведов, но и просто любителей. Но мысль, я повторяю, интересная, нигде такой я не встречал.
Другие повести и рассказы, собранные в этой книге, не составляют единого цикла, но объединены общей тональностью, психологической углубленностью, не частой в фантастике, и типичным приемом, которым пользуется Ларионова для воплощения соей идеи. Я назвал бы этот прием методом овеществления идеи. Заключается он в том, что отвлеченное понятие как бы материализуется.
В короткой повести "Кольцо Фэрнсуортов" выражение "передать всего себя" — мечта отцов по отношению к детям — реализуется передачей всего объема памяти, вместе с технической информацией, привязанностями, антипатиями и… любовью. А выражение "с милым рай и в шалаше" (в повести "Сказка королей") обращается желанным раем — с точки зрения человеко-робота — с однокомнатной квартирой, крытой соломой.
В связи с этим я хотел бы упомянуть об одной особенности фантастики в целом, поскольку это в максимальной степени применимо и к произведениям Ольги Ларионовой. Как ни странно, но маленькие, с любовью выписанные реалистические подробности трогают больше и запоминаются лучше, чем системы многократных солнц и черных дыр, а земные, человеческие герои ближе сердцу читателя, чем супермены без страха и упрека.
Таких вот «теплых островков реализма» я нахожу у Ларионовой очень много, — может быть потому что они ассоциативно связаны с Ленинградом, где прошло и мое детство. Вот пример точно угаданной жизненной ситуации: в рассказе «Ненастоящему» описывается школьный театр, запомнившийся героине на всю жизнь. А вот сейчас, спустя более четверти века после того, как мы оба кончили школу, мы с Ольгой Ларионовой вдруг обнаружили, что и наши школы находились в двух кварталах друг от друга. У нас был неплохой драмкружок, но обучение тогда было раздельным, и для исполнения женских ролей мы приглашали девочек из соседних школ. Не буду утверждать, что я отчетливо помню тот школьный вечер, но вполне вероятно, что это я сидел в зрительном зале, когда на сцене в «Ревизоре» выступала Ольга Ларионова.
Фантастика тем ближе и интереснее, чем более насущные проблемы современности она решает. И такие повести, как «Картель», заставляющие задуматься над мерой бережливости по отношению к бесценным памятникам нашей культуры, вдвойне интересны и упомянутой выше «теплотой реальности», и самой актуальностью проблемы, расширяющейся до допустимости степени вольности при экранизации шедевров классики и «табунных» посещений Эрмитажа. Есть такой метод в математике — доказательство от противного. Он применим и в фантастике.
В заключение мне хочется еще раз подчеркнуть свою главную мысль: давайте отучаться делить литературу на секторы фантастики и реалистики. Настоящая фантастика, такая, как в лучших произведениях Ольги Ларионовой, всегда реалистична и своими героями, и жизненностью фантастически заостренной проблематики, и непременностью реальных ассоциаций.
И я благодарен Чингизу Айтматову, который в своей статье в «Литературной газете» нашел очень точные слова, позволяющие узаконить это единство: он назвал фантастику «магическим реализмом».
Я — за магический реализм нашей фантастики!
Ольга Ларионова
Сказка королей
Дом был самым последним в городе. Дальше начиналось поле, где ничего не успели построить, — нейтральная полоса ничьей земли, еще не городской, но уже давным-давно и не деревенской. Поле поросло одним бурьяном, потому что этим летом ему предстояло принять великую муку приобщения к цивилизации, и было жалко отдавать на растерзание бесчисленным колесам, гусеницам, ковшам и просто лопатам даже такую немудреную травку, как донник или сурепка. Природа откупалась бурьяном.
На той стороне поля виднелись теплицы или, вернее, то, что ими когда-то было. Опекавший их совхоз получил новые угодья и, хозяйственно вынув застекленные рамы, отбыл в неизвестном направлении, а они остались, словно костяки гигантских сельдей, пропуская сквозь свои подрагивающие ребра раздольный загородный ветер.
По ночам в поле было совсем темно. Зато возле самого дома на него ложились незыблемые световые квадраты попеременно зажигающихся и угасающих окон. Но сверху, с высоты девятого этажа, этой освещенной полоски видно не было, и по ночам Артему казалось, что где-то там, в непроглядной мгле, небо накоротко замыкается на землю, и черный сполох этого замыкания стоячей волной замирает над миром, пока лезвие первого луча снова не разомкнет их, словно створки раковины.
А иногда, когда бывало совсем худо, возникало ощущение абсолютной утраты пространства там, за окном, и не было не только земли и неба — не было ничего, просто первобытный хаос, не разделенный на твердь и хлябь. Сегодня Артему было худо именно в такой степени.
В квартиру он вошел тихо, словно мог кого-то разбудить. Но будить было некого, и, досадуя на никчемную свою осторожность, он демонстративно громко потопал на кухню и грохнул возле холодильника сумку и сетку с консервами. Поддернув брюки на коленях, присел и начал меланхолично переправлять банки, пакеты и свертки в белое, замшелое изморозью нутро. Если уж ты такой кретин, что при всем своем желании не можешь промоделировать простейшую семейную жизнь, то твоих ребят это не должно касаться. Завтра новоселье, и они соберутся на твою прекрасную-распрекрасную квартиру. А ты принимай. И рожу делай соответственную, благодушную. В сторону дам — особливо. Вот и абрикосовый компот на тот же предмет. Ах, смотрите, он догадался купить для нас абрикосы! Ах, льдинка в сиропе! Темка, ты молоток, даром что похож на Алена Делона! — И дамы, сажая липкие кляксы на декольте, примутся опохмеляться абрикосовым компотом.
И тогда свои ребята поймут, как ему худо.
«Темка, — скажут свои ребята, — ты отупевший буржуй. Ну разве можно в такой прекрасной-распрекрасной квартире существовать в одиночку? У тебя налицо аперитив и горошек, — скажут начитанные ребята, — но решительно не хватает Зизи. Слава богу, это поправимо. Смотри, сколько прекрасных дам (это над банкой с абрикосовым компотом). Выбирай любую!»
А может, и вправду выбрать? Ведь ни одна не откажется… Баста. Хватит с него.
Артем захлопнул холодильник и направился в комнату. Лампу он зажигать не стал, а подошел к окну, чуть мерцавшему пепельным ночным светом. Неясное отражение собственного лица появилось на стекле, и Артем посмотрел на него с ненавистью.
Представьте себе, что рядом с вами живет молодой мужик, неотразимый, как Ален Делон. Но это еще можно представить. И каково ему живется — тоже вполне представимо. Но вся беда Артема заключалась в том, что он был гораздо красивее и Алена Делона, и вообще всех импортных кинозвезд мужского полу. Сравнение, конечно, не ахти, но что поделаешь — других эталонов на данный момент не имеется. Раньше, говорят, сравнивали с королями (см. Дюма). Сухощавый и темноволосый, он был исполнен истинно русской красоты в духе портретов Венецианова.
И благородная внешность в сочетании с именем создавали Артему такой комплекс неотразимости, что при самом горячем желании он не смог к своим двадцати четырем годам создать хоть мало-мальски устойчивую семью. Не везло человеку. Ну был бы хоть артистом или телевизионным диктором, на худой конец, — у них, вероятно, вырабатывается профессиональный иммунитет против разожженных примитивным любопытством взглядов. Но он был простым инженером и до сих пор не мог привыкнуть к тому, что на улице женщины систематически оборачиваются ему вслед.
В мутном отражении собственного лица отдельных черт нельзя было разобрать, но Артем смотрел на него с определенной ненавистью. Пока вдруг не понял, что при незажженном свете никакого, даже смутного отражения быть не может. Из черноты первозданного хаоса на него смотрело чужое неподвижное лицо.
Еще несколько секунд Артем не шевелился. Потом отчетливо осознал: перед ним, собственно говоря, не окно, а дверь, за которой на балконе и стоит незнакомец. Мысль о том, что это попросту вор, показалась нелепой — вор не стал бы так спокойно разглядывать хозяина квартиры через дверное стекло. Да и что взять у молодого специалиста, только что потратившего все свои сбережения на самую дешевенькую однокомнатную квартиру на последнем этаже?
А лицо все смотрело, не двигаясь, не мигая, не приближаясь. Артем решительно шагнул вперед. Протянул руки, нащупал дверные запоры и с трудом их повернул. Осевшая за зиму дверь натужно заскрипела, и Артем, поеживаясь от сильно ударившего в него ветра, ступил на балкон.
Смутное лицо, повисшее где-то сбоку, стало тихонько уплывать в темноту, перила балкона вспыхнули фосфорическим пламенем — и исчезли; Артем раскинул руки, прижимаясь к шероховатой кирпичной стене, но отыскивать за собой дверь было уже поздно, потому что вся темнота перед ним вдруг ожила, начала двигаться на него, словно громадный черный кот, и Артем чувствовал, как бесшумная необъятная лапа подцепила его, понесла, прижала к пушистому теплому брюху, и в этом щекочущем тепле он начал задыхаться, но ни бороться, ни даже кричать у него не было сил.
Дальше начался кошмар, удесятеренный бесконечностью. Артема переворачивало, мягко швыряло из стороны в сторону, но он никак не мог долететь ни до пола, ни до потолка — каждый раз упругий толчок воздуха изменял его движение, и он продолжал плыть, падать, парить, и самым мучительным было именно это отсутствие хоть какой-нибудь твердой почвы, за которую можно было бы зацепиться. Воздух был страшен своей густотой, он распирал изнутри тело, и Артем чувствовал себя глубоководной рыбой, брошенной в сосуд с дистиллированной водой. Жажды и голода он не ощущал, напротив — до самого горла он был переполнен чем-то пряным и приторным, и все это вместе: пространство вокруг него, воздух, насильственная еда — все было нечеловеческим, непредставимым, НЕ ТАКИМ. По всей вероятности, он поначалу находился в каком-то сне или беспамятстве; но все то, что окружало и переполняло его, было настолько мучительно для его тела, что он постоянно приходил в себя и, не в силах этого выдержать, снова терял сознание. И так без конца.
Щеку свело от холода, и он очнулся. «Ай-яй-яй, — подумал он, — вот как гибнут от переутомления молодые специалисты. Сидя на полу в кухне и обнимая холодильник».
Он рванул на себя ручку холодильника, взял бутылку еще не успевшего подморозиться пива. Рука дрожала так неуемно, что пришлось снова привалиться к холодильнику и держать бутылку обеими руками, как медвежата держат рожок с молоком. Пустую бутылку он автоматически переправил в сумку, задумчиво провел рукой по подбородку и… Рука его остановилась. Он тихонько провел по одной щеке, по другой — отросшая с утра щетина исчезла. М-да…
Артем поднялся и, цепляя ногу за ногу, словно с могучего перепоя, побрел в комнату, все еще недоуменно поглаживая подбородок. В комнате остановился и долго шарил по стене, отыскивая выключатель. На миг его взгляд задержался на пепельном, неясно проступающем квадрате окна. Какое-то жуткое воспоминание зашевелилось в нем, но так и не поднялось, не оформилось. Пальцы нащупали выключатель, раздался щелчок, и Артем сокрушенно понял, что наваждение — а может быть, и сумасшествие — продолжается.
На его тахте лежала маленькая женщина.
Она спала. Артем на цыпочках подошел к ней и тихонько, чтобы не разбудить, отодвинул стул и уселся на него верхом, положив на спинку непонятно каким образом побритый подбородок.
Женщина не шевелилась. Гибкое ее тело расположилось так, словно его бросили, и бросили весьма небрежно, как бросают вещь, о которой не надо заботиться. Ни один нормальный человек не стал бы спать в такой неудобной позе. Он бессознательно принял бы более удобное положение… И только тут до Артема дошло, что ей плохо и что ей надо помочь, и эта необходимость помощи была сейчас самым главным, и он бросился к ней и приподнял за тоненькие, до странности покатые плечи. На какую-то долю секунды он замер и ошеломленно глядел на эти плечи, потому что таких не существовало и не должно было существовать в природе, но потом перед ним всплыл акварельный портрет Натальи Гончаровой, и он, поневоле уверившись в правдоподобности этих плеч, отпустил их и, сколь мог поспешно, направился на кухню, за водой.
Но вода оказалась ни к чему, потому что он просто не знал, что с ней делать. Побрызгать на голову он постеснялся, влить в рот не было никакой возможности — губы незнакомки были плотно сжаты. Правда, литературные источники подсказывали, что в таких случаях зубы разжимают острием кинжала. Литература, черт ее дери! Но что делать сейчас, вот тут, с этим вот человеком, что делать? Кричать? Звать на помощь! Звать на помощь. Скорая помощь. О, черт, если бы хоть где-нибудь поблизости был работающий автомат! Но Артем точно знал, что поблизости его нет. И к тому же уйти, оставив ее тут? Одну? О, беспомощность двадцатичетырехлетнего современного цивилизованного человека! Равик подле умирающей Жоан. Роберт Локамп и Патриция Хольман. Этот — как там у Хэма? — и евоная Кэтрин. Литература, литература, литература…
И тут он увидел, как оживают ее глаза. Пока еще не ресницы, а только глаза под выпуклыми веками; потом дошла очередь и до ресниц, но они были слишком велики и тяжелы, чтобы приоткрыться. «Ну же, — торопил он ее, — ну же, ну», — словно в том, что она откроет глаза, было спасенье от всех сегодняшних бед, от всего сегодняшнего неправдоподобия. Женщина была самым невероятным из всего, что приключилось за этот окаянный вечер, и не ее появление, а именно она сама, ни на кого не похожая, НЕ ТАКАЯ. В чем это выражалось, Артем понять не успел, потому что он увидел ее глаза.
— Фу, — сказал он облегченно и присел на край тахты, — а я-то…
Но она уже вскидывала руки, закрывая свое лицо, и в тесном промежутке между ладонями и губами уже бился отчаянный, почти детский крик: «Но, но, но, но, но!..» Он схватил ее за руки — крик уже переполнял комнату, отражался от стен, звучал со всех сторон. И потом оборвался. «О, черт, — яростно подумал Артем, — опять! И руки ледяные и какие-то бесплотные, словно лягушачьи лапки». Не вставая, он потянулся и выдернул из стенного шкафа шерстяное одеяло. Вот так. И давно надо было. Он закутал ее плечи, лилейные плечи Натальи Николавны. Ну где сейчас найдешь женщину, которая падала бы в обморок при виде красивого мужика? Исключено.
Он наклонился над ней, пристально вглядываясь в ее лицо; потом откинулся назад и тихонечко присвистнул. «Вот-те на», — сказал он себе, — перед ним-таки лежала красавица с растрепанною роскошною косою и длинными, как стрелы, ресницами. И как там дальше у Николая Васильевича относительно нагих белых рук. Как же это сразу не бросилось ему в глаза? Наверное, сбил с толку отпечаток долгого, непереставаемого страдания на удивительном этом лице. И потом, сам факт появления этой женщины… только женщины ли? Он снова вгляделся. И чуть было снова не присвистнул. Ей было никак не больше пятнадцати, совсем девчонка, школьница, наверное. Школьница? Виева ведьма, вот она кто. Или агент «Интеллидженс сервис». Ведь кричала же с перепугу «Но, но!». Не русская, значит. А может, эстонка или латышка? Там тоже белокурые, и красавицы…
Виева ведьма — она же агент «Интеллидженс сервис» — тихонечко всхлипнула во сне. Артем поправил одеяло. Несчастный замученный подкидыш, невесть откуда взявшийся. Пригрелась, как мышонок на ладошке, и спит. Горячим бы чаем ее напоить.
Артем поднялся и, все еще чувствуя какую-то ватную неуверенность в ногах, побрел на кухню. После всей этой гофманиады чего-то здорово хотелось — не то есть, не то пить, не то распахнуть окно и свеситься с подоконника. Остановившись на простейшем варианте, он полез в холодильник. Черт с ними, с гостями, хватит им. В крайнем случае завтра утром можно будет сгонять в гастроном, Он вытащил ветчину, масло, абрикосовый компот — чтобы нагрелся, не давать же ей, такой умученной, прямо из холодильника. А дамы завтрашние обойдутся.
Он нехотя поел и стал подумывать, как бы устроиться на ночлег. Раскладушкой он еще не обзавелся, хотя давно собирался это сделать на предмет укладывания засидевшихся и не имеющих на такси гостей. Конечно, тахта была достаточно широкой для двоих, но черт ее знает, эту непрошенную, она, кажется, с предрассудками. По всей вероятности, не побывала еще на студенческой стройке или на картошке, где спят вповалку. Придется укладываться на полу. Он направился в комнату и остановился на пороге, потому что с тахты на него глядели немигающие, расширенные ужасом глаза. Сделай он еще хоть шаг — и опять раздастся этот режущий, звенящий крик.
Артем прислонился к косяку. Как это ни тяжело, но надо было договариваться. В конце концов в каждой школе изучают какой-нибудь иностранный язык. «Но». Она кричала «Но!».
— Ду ю спик инглиш?
Глаза даже не моргнули.
— Шпрехен зи дойч?
Ну, слава богу, а то он и сам в немецком не шел дальше этой фразы, слышанной где-то в кино. Но что же тогда оставалось? Он выразительно пожал плечами. Она долго смотрела на него из-под одеяла, потом неслышно что-то прошептала. Он подался вперед — глаза испуганно заморгали. Она повторила, но так быстро, что ему стало понятно единственное — она говорит по-французски. Тут у него не было в запасе даже дежурной фразы.
— Париж, — сказал он яростно. — Нотр-Дам, интернациональ, Метрополь, революсьон, марсельеза. Еще Генрих Четвертый. На этом мой словарный запас кончается, дальше придется объясняться мимикой. Марсель Марсо, понятно? Хотя объясняться будем завтра, сегодня только познакомимся, на всякий случай. Придется на манер дикарей тыкать друг в друга пальцами, вот так: Тарзан — Джейн, Джейн — Тарзан, помните такой эпизод?
«Ничего себе контакт двух эрудитов, — со злостью подумал он. — И это в эпоху космических полетов. Мало приятного остаться в памяти такой хорошенькой женщины круглым дураком».
— Меня зовут Артем, — сказал он. — Артем! — И для пущей убедительности постучал кулаком в грудь. «Как орангутанг», — подумал он сокрушенно.
— Меня зовут Дениз, — послышалось из-под одеяла. — Только я плохо говорю по-русски.
— О, господи, — у него гора упала с плеч, — вы говорите, как сам царь Соломон, как сам Цицерон, как сам доцент Васильев на лекции по международному положению. Только отложим переговоры до утра, а то у меня голова разламывается, да и у вас, я вижу, слипаются глаза. Спите спокойно, и да приснится вам ваш родной Таллин.
— Ma ville natale de Paris,[2] — тихо прошептала она.
— Париж, так Париж. — Артему было все равно, лишь бы поскорее вытянуть ноги. — Дело вкуса. Хотя, конечно, имеет смысл посмотреть во сне на то, что вряд ли увидишь в оригинале.
— Я оттуда родилась, — медленно проговорила Дениз, с видимым усилием подбирая слова. — Oh mon dieu, je confonds les mots les plus simples,[3] — прошептала она уже совсем тихо.
— …оттуда родом, — машинально поправил ее Артем. И тут только до него дошел смысл сказанного. — Ага, все-таки проклятый «сервис».
— Не понимаю… Сервис — зачем?
— Ничего, это я так. Есть хотите?
— Нет.
— Слишком поспешно для того, чтобы быть правдой. Сейчас я вам кое-что притащу.
Консервный нож куда-то запропастился, и Артем довольно долго провозился на кухне, открывая банку с абрикосами перочинным ножиком. Открыв, выплеснул содержимое банки в стеклянную селедочницу и понес к Дениз.
— Вот, — сказал он, подходя, но она уже протягивала руку, заслоняясь от него узкой, беззащитной ладошкой.
— О, черт! — он в сердцах поставил селедочницу на стул, оказавшийся между ним и тахтой. Розоватые глянцевые абрикосы с поросячьим самодовольством разлеглись в узкой посудине, красноречиво деля его собственную комнату на территорию Франции и СССР. — Впрочем, как вам будет угодно.
Он вытер лезвие ножика и попытался сложить его, но руки после давешнего наваждения еще подрагивали, и нож, так и не сложившись, выскользнул у Артема из рук и полетел вниз острием. Оба они видели, как лезвие блеснуло в воздухе узкой серебряной рыбкой, коснулось пола и… ушло в него. Целиком. Словно это был не паркет, а густой кисель или глинистый раствор. Едва уловимое кольцо побежало, расширяясь; его слабая тень скользнула под ботинки Артема — и все исчезло.
Артем ошеломленно глядел на пол, на то место, где произошло очередное чудо. Потом поднял голову и встретился глазами с Дениз. Они смотрели друг на друга так, словно каждый был самой настоящей нечистой силой в образе человеческом, они ненавидели сейчас друг друга за все бессмысленное неправдоподобие сегодняшнего вечера, за кошмар этих не нужных никому чудес, за их непрошенную встречу, и каждому казалось, что тот, другой, и есть виновник всего происходящего.
Артем опомнился первым. Все. Хватит с него этих фокусов, сыт по горло. Он рванулся в переднюю и сдернул с вешалки плащ. Он еще не знал, что будет делать — переночует у кого-нибудь из друзей, проболтается до утра по весенним стылым улицам или попросту найдет работающий автомат и заявит в соответствующие органы, — но терпеть такое издевательство над собственным рассудком он больше не мог.
Поделиться книгой: