Навстречу

НАВСТРЕЧУ

(недобрая комедия абсурда)

Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.

Предисловие

Автор этого злобного пасквиля неизвестен. Его искали компетентные органы и не находили, взламывали двери и устраивали засады, но зачем? Кому он нужен со своими жалкими измышлениями и глумливым стремлением подорвать светлый образ родины, вскормившей и взрастившей этого, не побоюсь сказать, выродка и отщепенца? Надеюсь, он закончил своё ничтожное существование на задворках жизни, среди гниющих отбросов, галдящих чаек и скопища мерзких крыс, на какой-нибудь свалке, помер как шелудивый пёс и многочисленные бомжи растащили его нехитрый гардероб на тряпки. Представляю, как он лежит там, голый и задеревеневший труп, а наглые чайки выклёвывают его глаза и крысы объедают его конечности. Заслуженное наказание для такого отъявленного негодяя.

Рукопись была послана заказным письмом с уведомлением. К сожалению, установить отправителя, как и автора этой вопиющей инсинуации не удалось, отправитель предусмотрительно указал вымышленный адрес. Опрос работников почтового отделения, с которого осуществлялась эта идеологическая, не побоюсь подобного определения, диверсия, однозначного результата не принёс — все сотрудники как один давали противоречащие друг другу описания субъекта, сдававшего означенную корреспонденцию. Дактилоскопическая, а затем и почерковедческая экспертиза завершились безрезультативно. В первом случае никаких отпечатков пальцев (на конверте и листах бумаги) найдено не было (кроме отчётливых следов воробьиных лап), во втором эксперты кардинально разошлись во мнении — одни утверждали, что текст написан шестимесячным младенцем (как будто шестимесячные младенцы умеют писать), другие — не менее уверенно доказывали, что текст написан человеком пожилым и к тому же пребывающем в состоянии старческой деменции (попросту — старческого слабоумия), а третьи высказывали робкие предположения, что рукопись принадлежит перу наших близких родственников среди приматов (причём выводы этой партии различались между собой: меньшая часть заявляла, что автором рукописи была горилла, большая склонялась к дрессированной шимпанзе. Был, правда, среди третьей группы отщепенец, который уверял, будто рукопись написана мартышкой, а именно голубой мартышкой (иначе коронованной мартышкой) но никак не мартышкой-гусаром, зелёной мартышкой, бородатой мартышкой, или, упаси господи, краснобрюхой мартышкой, однако большинство уличило его в лессеферизме, утилитаризме, обскурантизме, прагматизме, мальтузианстве, расизме, милитаризме, социал-дарвинизме и он, под тяжестью неоспоримых улик, признал свои ошибки, полностью разоружился перед партией и впоследствии деятельно сотрудничал с администрацией (то есть придерживался выводов большинства экспертов третьей партии)).

Текст явно подвергался сторонней редактуре (замечания и надписи на полях, отчёркивание разноцветными карандашами (преимущественно красного и синего цвета и выделение строк прозрачными маркерами (желтыми и зелёными)). В электронной версии редакторские пометки даются в скобках.) На пятой странице присутствует след от поставленной на бумагу кружке с кофе (по заключению экспертизы быстрорастворимого марки «Альгамбра Эксклюзив» сорта марокканская арабика), в восьмую заворачивали колбасу сорта «Ветчинная из мяса птицы».

В завершении предпосланного тексту вступления спешу уведомить заинтересованных (каковые несомненно найдутся) читателей, что оперативно-розыскные мероприятия по установлению личности злопыхателя продолжаются и есть уверенность в том, что таинственный злоумышленник будет обнаружен, изобличён и привлечён к неотвратимой уголовной ответственности.

Силуян Панфидифорович Калиновский, ответственный работник

Секретариата Учреждённого Премиального Фонда,

товарищ Председателя Комиссии по Увековечению

и кооптированный член Комитета по Ежегодному Празднованию

Провинциальное странствование журналиста Лучникова

Была такая рубрика в советских газетах «Письмо позвало в дорогу». Советского Союза нет уже лет тридцать, но пресса-то осталась. Поэтому неудивительно, что редакции ежедневно получают по почте (электронной, или обычной) сотни, а то тысячи посланий из различных мест нашей необъятной родины (литературный штамп, характеризующий географические размеры страны), многие из которых вполне бы могли послужить отправной точкой для выездного репортажа, а то и полноценного журналистского расследования. Если бы не нынешние времена, циничные, безыдейные и конкретно меркантильные (три литературных штампа, производные от материнского определения девяностых годов прошлого, XX века, как «лихих, бандитских и беспредельных»). Кого из современных журналистов, этих сугубых профессионалов, знающих у кого брать и на кого ставить, можно удивить творящимися в суверенной «сверхстабильной» демократии безобразиями разной степени тяжести.

Конечно, истины ради, следует уточнить, что журналисты бывают разные, случаются между ними и вполне себе (повтор) приличные люди, правдорубы и бессребреники (в этом месте, по сценарию, должен раздастся тихий смех, перекатывающийся от задних рядов собравшейся на представление праздной публики и достигающий уровня громогласного хохота у обреза оркестровой ямы), работающие честно и объективно. В нашем случае, такие журналисты в штате одной из столичных газеты не состояли. А состояли в ней как раз прожжённые циники и идейные конформисты. И газета была сенсационно-развлекательного направления с откровенным налётом желтизны. Однако и в такую газету пишут письма читатели. Кто по старинке, на клетчатом листке, выдранном из ученической тетради по математике, кто по-продвинутей, кидает письмо на мыло редакции (мыло — сленг юзеров (юзер, на сленге юзеров, есть компьютерный пользователь), возможно неточно (относится к первым двум фразам (до скобки внутри скобки)).

И вот однажды курьер приносит такому журналисту стопку писем (заранее распечатанных электронных, традиционных с прикрепленными к тетрадным страничкам конвертам) для ознакомления. Журналист рассеянно принимает стопку (двусмысленное словосочетание, может означать также: журналист рассеянно выпивает стопку, но здесь именно в главном смысле: журналист рассеянно берёт стопку принесённых курьеров писем) и рассеянно же кладёт (или всё-таки ложит?, ладно, пусть будет «кладёт»), значит, журналист рассеянно принимает и рассеянно же кладёт эту стопку писем на разбросанные по столу материалы (вырезки там всякие, старые номера газеты, фотоснимки, папки с (чем?), да хоть с распечатками материалов, скачанных из интернета и электронных писем, и продолжает заниматься своим делом (ищет в том же интернете подходящий сюжет для новой статьи).

Курьер вздыхает и выходит (почему вздохнул курьер? он считает что журналисты получают незаслуженно много (а журналисты в этом издании получали по-настоящему хорошие деньги)). Журналист устаёт от бесплодных поисков и решает отдохнуть. Взгляд его, бесцельно блуждающий по кабинету, случайно падает (литературный штамп) на принесённую курьером пачку свежей почты. Почти машинально журналист придвигает стопку писем к себе и начинает её просматривать.

Письмо за письмом летит в корзину для мусора, пока на глаза ему не попадается половинка тетрадного листа, заполненная чётким, красивым почерком. Текст послания небольшой, всего три предложения, но эти три предложения вызвали у журналиста неподдельный интерес/произвели эффект разорвавшейся бомбы (литературный штамп).

«Считаю своим нравственным долгом донести во имя исторической правды и жизненной объективности до широких масс российского народа следующий чрезвычайный и в высшей мере вопиющий для дальнейшего процветания нашей Отчизны — Российской Федерации одиозный казус, а именно, в Н-ской области на территории отдельно взятого Перепихонского района с 23 октября прошлого 20.. года принудительным порядком, в результате совершённой заново октябрьской социалистической революции была установлена Перепихонская Советская Социалистическая Республика (ПССР). Прошу редакцию прибыть и незамедлительно зафиксировать во избежание распространения нездоровых слухов и замалчивания государственными каналами. С искренним почтением и оптимистической надеждой, житель районного центра, города Перепихонска, заслуженный работник местной промышленности, отличник социалистического соревнования, кавалер Ордена Дружбы Народов и почётный гражданин районного значения Алексей Анатольевич Зарядько».

- Занятно, - подумал журналист, - хотя откровенно смахивает на розыгрыш. А материальчик получился бы шикарный. Ударный заголовок, репортаж и фотографии с места событий, эксклюзивные интервью, комментарии экспертов, прогнозы аналитиков, вопросы власть предержащим, риторические и очень конкретные...

Журналист отогнул листок, прочёл обратный адрес на конверте: «Российская Федерация, Н-ская область, Перепихонский район, гор. Перепихонск, ул. Розалии Землячки, дом 20, кв. 5», внимательно изучил почтовый штемпель на обратной стороне конверта. Почтовый индекс, почта № 2, г. Перепихонск.

- Есть вероятность, что послание отправил сумасшедший, - начал анализировать журналист, задним умом (штамп) понимая, что выглядит достаточно глупо, - не может быть, чтобы посреди нашего цветущего отечества случился пусть мелкий, но государственный переворот и никто этого не просто не заметил, а вообще не обратил на сей воистину вопиющий факт (штамп) сколько-нибудь пристального внимания. Или, что гораздо опаснее, — спонтанно сформулировал журналист, — знает и скрывает опасную информацию, целенаправленно и злонамеренно вводя широкие слои населения в заблуждение относительно незыблемости устоев и крепости скреплённой традиционными скрепами вертикали.

- Для кого опаснее? - сразу же откликнулся внутренний голос (бес-искуситель и наглец). - Для тех, кто не знает? Для тех, кто скрывает? Для страны? Для народа? Или для тебя, молодого, здорового, удачливого, высокооплачиваемого репортёра с положительной кредитной историей и перспективой карьерного роста? Что тебе до какой-то ПССР, возникшей в каком-то занюханном Мухосранске? У тебя Лариса, Наташа, Валерия, Новый Год в Пхукете, Рождество в Иерусалиме и Старый Новый год в Праге с кратковременной прогулкой по Елисейским Полям в Париже на следующий день.

- Не в Мухосранске, - поправил журналист свой внутренний голос объективности ради, - в Перепихонске.

- Да какая, чёрт, разница, - раздражённо ответствовал внутренний голос, - В Мухосранске ли, в Перепердобске ли, либо в Перекидай-Задрищенске. Речь не о названиях, речь о твоей незапятнанной будущности.

- Будущность - это важно, - согласился с внутренним голосом журналист - это серьёзно, это ответственно. Большая квартира в десять-двенадцать комнат, или большой дом в пригороде, усадьба, коттедж, дворец в два-три этажа, бассейн во дворе и бассейн на первом этаже, красавица жена, красавица любовница, счастливые детишки, два мальчика и девочка, заботливая няня, две машины, твоя и жены, джип «субурбан» и седан «крайслер 300C», должность главного редактора и место в совете директоров медиа-холдинга, обеспеченное весомым пакетом акций...

- Мне кажется, или ты по-настоящему решил испортить собственную жизнь? Ради чего? Ради истины? Ради так называемого журналистского долга доносить до людей правду, какой бы неприглядной она не была? Не смешите мои тапочки! - насмешливо воскликнул внутренний голос.

- Мои тапочки, - поправил его журналист. - У тебя ни ног, ни стоп, ни пяток.

- Ладно, путь будут твои, - виртуально поморщился внутренний голос, - хотя, если вдуматься в этимологический смысл предложения, твои тапочки настолько же твои, насколько и мои. Потому что, я твой внутренний голос, твой, позволь специально отметить, акцентировать, пропедалировать и напомнить. Для тех, кто в бронепоезде, повторяю! «Я твой внутренний голос, не внутренний голос Сидорова, Пупкина или, упаси Господи, какого-нибудь Через-Забор-Ногу-Задерищенко». Тебе что, не хватает денег? Ты устал от общения со звёздами? Селебрити больше тебя не зажигают? А все эти пати, журфиксы, салоны, презентации, шведские столы и жаркие минуты секса на шведских столах. Среди лобстеров, чёрной икры, балыка и шанхайских экзотических сладостей?

- Разве подобное было? - несколько лицемерно удивился журналист.

- Было! - мстительно подтвердил внутренний голос. После этого пришлось полгода ждать результата анализов на СПИД.

- Да, да, вспомнил, - признал смущённый журналист, - но это была ошибка!

- Ошибкой было не предохраняться, - смилостивился внутренний голос, - а так «ошибка» сама по себе была весьма и весьма недурна.

- Недурна? - слегка обиделся журналист, - вообще-то она...

- Тс-с-с! - прошипел внутренний голос. - Не надо имён и фамилий!

- Ну, вот, опять, - укоризненно отметил журналист, - опять страхи, опять фигуры умолчания, опять секреты, опять включается внутренний цензор. Устал, надоело! Хочется набрать в лёгкие воздух, закрыть глаза и проорать на весь мир: «Смотрите! А король-то ГОЛЫЙ!»

- Чтобы затем впасть в полную безвестность и ничтожество? Благодарю покорно! С внутренним цензором мы как-нибудь договоримся. Уплотнимся, наладим диалог, найдём точки соприкосновения, достигнем взаимопонимания, устроим консенсус, выгодный для обоих сторон. А чувством собственного достоинства можно чуть-чуть поступиться, ради прекрасного будущего.

- Консенсус... - журналиста явственно скривило, - консенсус... коитус... Коитус, не консенсус. Коитус равным не бывает. Надоело вечно быть под кем-то.

- Что-с делать, таковы правила игры, - лицемерно вздохнул внутренний голос.

- Гешефтмахер, - укорил свой внутренний голос журналист, - банальный, примитивный, м-м-м... скучный приспособленец.

- До этой минуты мой, нет, наш конформизм тебя не оскорблял, никак не задевал, полностью устраивал и, не погрешу против истины, даже нравился!

- Не покривлю против истины, - язвительно повторил за внутренним голосом журналист, - мне и сейчас мой конформизм не доставляет особых неудобств. Он меня кормит, поит, одевает и позволяет регулярно заниматься сексом с чумовыми девчонками (жаргонизм).

- Тогда зачем?! - патетически вскричал внутренний голос, - зачем ты жаждешь обломать весь кайф!?

- Зачем? - журналист дёрнул себя за мочку левого уха (почесал лоб, нервически потёр переносицу) и не найдя достойного ответа, брякнул с ходу. - А затем!

- Глубокомысленная фраза, - издевательски расхохотался внутренний голос, - бездна смысла и полная бессмыслица. Вот так, своими, можно сказать, натруженными руками, самолично и без всякого принуждения разрушать любовно отстроенное здание!

- К чертям! - безоглядно отрезАл пути к отступлению журналист, - Надоело! Пресмыкаться, изворачиваться, проскальзывать, лебезить, отмалчиваться, терпеть, выслушивать глупые шутки, пустые разговоры. Унылый бесконечный трёп. Бабы, бабки. Бабки, бабы.

- И что взамен?

- Не знаю, - честно сознался журналист, - но жить так больше не могу!

- Давно ли? - сострадательно поинтересовался внутренний голос.

- Вот с этой прямо минуты, - сказал, как отрезал (штамп) журналист.

- Делай, что хочешь, - внезапно сдался внутренний голос. - Но помни! - возопил он, исчезая, - Я тебя предупреждал!

-Не забуду, - холодеющими от отчаянной смелости губами прошептал журналист, направляясь к главному редактору.

- Не прощу, - далёким эхом отозвался внутренний голос, погружаясь в глубины журналистского подсознания.

Главный редактор был человеком добрым, мягким, терпеливым, вежливым, интеллигентным. Суровая действительность, в которой ему приходилось жить, требовала от него совершенно иных качеств: он должен был быть злым, жёстким, беспринципным, строгим, грубым, нетерпимым. Главный редактор подчинялся суровой необходимости текущего момента, поэтому его не любили, боялись, избегали, ненавидели и за глаза называли тираном. На тирана главный редактор не обижался. Имея два высших гуманитарных образования, он неплохо разбирался в античной истории и знал, что тирания - не самая худшая форма правления. К тому же, не всякий тиран — тиран. Попадались и среди тиранов личности незаурядные. Обидней было то, что на банальном «тиране» злые и завистливые языки не останавливались, припечатывая главного редактора унизительными эпитетами в широком диапазоне: от «козла» обычного до «….юка вонючего», тем самым (штамп) причиняя главному редактору неимоверные боль и глубокие нравственные страдания (канцеляризм).

Главный редактор умел скрывать свои слабости. В частности, он не любил отказывать приятным людям, и никогда не отказывал им, если приятные люди, кроме присущей им приятности, обладали весомым административным/финансовым ресурсом. Всем прочим приятным людям он отказывал резко и безапелляционно, подобно хирургу, который втайне сострадая несчастному пациенту, вынужден отсекать у него поражённую некрозом конечность. Журналист был хоть и своим, но прочим приятным человеком и главный редактор собирался ему отказать.

- Не наш формат, - сказал главный редактор и значительно посмотрел на журналиста.

- Как же не наш, - не согласился журналист. - Абсолютно наш. Сенсация и разоблачение. Бомба!

- Бесспорно, бомба, - не стал спорить главный редактор. - Только шарахнет она не там, вдали за рекой, а здесь, в нашем окопе. - И похлопал раскрытой ладонью себе по шее. - Нам нужен этот геморрой? Нам этот геморрой не нужен.

- Я хотел бы заняться темой, - заупрямился журналист.

- Сева, - сказал главный редактор, - я тебя не узнаю! Тебе чего-то не хватает? Ты, часом, не заболел?

- Сам удивляюсь, - ответил журналист. - И всё-таки, Алексей Петрович...

- Ну, посуди сам, - главный редактор начал говорить ласково, как обыкновенно разговаривают с душевнобольными, - наша газета рассчитана на целевую аудиторию, которую политика не интересует никоим образом. Некоторые, особо продвинутые господа, именуют её быдлом, пиплом, анчоусами. Эти люди, Сева, наши с тобой сограждане, являются становым хребтом нашего с тобой государства. Они — его плоть, кровь и фундамент. Они, Сева, трудятся, не покладая рук, они создают прибавочный продукт, они пашут, сеют, собирают, они воспитывают, учат, служат, защищают. Рожают, между прочим, тоже они. В то же время их мысли незатейливы, желания их просты. Им не требуется свобода как таковая, Сева, они не нуждаются в демократии, гласности, свобода слова их ни разу не волнует. Они хотят жить, Сева, жить сейчас, дышать полной грудью, но не так, как пытаются дышать демократы, либералы и прочие законченные либертианцы. Им нужна хорошая работа, хорошая зарплата, дешёвые кредиты, они мечтают о своей квартире, а лучше о своём коттедже, они желают отдыхать за границей, раз, а лучше два раза в год, они хотят иметь машину, а лучше две машины на семью, они мечтают выучить своих детей, дать им высшее образование, удачно женить, или выдать замуж, они мечтают о внуках и обеспеченной старости. Они хотят потреблять, Сева, потреблять и развлекаться. Создавать им условия для непрерывного потребления - забота государства, а наша с тобой забота, Сева, - их развлекать. Раз-вле-кать! Понимаешь?!

- Понимаю, Алексей Петрович, - сказал журналист. - Вы тоже считаете их быдлом. Тупыми жвачными парнокопытными.

- Нет, Сева, я считаю их потребителями, у которых есть законные желания и интересы. Я уважаю их выбор и не пытаюсь их перевоспитать. Я даю им тот продукт, который им нравится и делаю этот продукт качественно. Я сам выдаю качественный продукт и требую, чтобы и мои подчинённые выдавали продукт соответствующего качества. Ты, Сева, мой подчинённый, поэтому я говорю тебе: «Нет, Сева, ты не будешь заниматься этой темой, потому что эта тема — не наш формат». Я доступно изъясняюсь, Сева?

- Вполне, Алексей Петрович.

- Адьё, вопрос закрыт. Иди работай.

Журналист остался. Главный редактор решил демонстративно не обращать на него внимания.

- Алексей Петрович, - прервал молчание журналист. - Мне нужен отпуск. За свой счёт. На семь дней. Вы обещали...

- Банально, Сева, да? примитивно! В стиле дешёвых сериалов! Мне отказали, но я решил не сдаваться! Дайте мне отпуск и я совершу, что задумал!

- Вы не откажете, Алексей Петрович.

- Да, Сева, не откажу. Не могу. Не имею права. Я ведь обещал. Семь дней. За свой счёт. Свободен.

- Спасибо, Алексей Петрович.

- Да, Сева. Ты мой должник. Ты мне должен. Но знай, то, что ты притащишь из этого, как его... Перепердищенска, я не напечатаю. И никто из умных людей не напечатает. А если ты вдруг тиснешь свой опус где-нибудь на Западе, или в каком-нибудь оппозиционном СМИ, или выложишь его в интернет, я тебя уволю... задним числом. Я солью тебя без сожалений и буду спать сном счастливого младенца. Помни об этом, Сева.

- Разрешите идти, Алексей Петрович?

- Проваливай, Сева, с глаз моих долой. Семь дней!..

- До свиданья...

Журналист удаляется. Главный редактор ждёт, когда за журналистом закроется дверь, затем достаёт из кармана пиджака мобильный телефон, набирает номер того, кого надо, звонит тому, кому надо и сообщает то, что надо.

- Очнулся, блин, - грозно бормочет главный редактор, - нажимая кнопку «отбой связи». - Правдоруб-правдоискатель. Иван Флягин жёлтой прессы...

Прежде, чем отправиться в поездку, необходимо определиться, куда и на чём тебе придется добираться до конечного пункта твоего путешествия. Раньше, до появления интернета, этой цели служили географические карты и тематические атласы: автомобильных и железнодорожных сообщений. С тех пор поиск изрядно упростился. Хватает одного запроса, вбитого в строку интернет-поисковика, чтобы получить максимум полезной информации: узнать местоположение интересующей тебя местности, или населённого пункта, наметить маршрут движения и, пользуясь случаем, заказать билеты. За десять минут, проведенных у компьютера журналисту удалось выяснить следующее: Перепихонский район входит в состав H-ской области, примыкающей к Северному Уралу, территориально граничит с Перепердяевским и Закармановским районами, районным центром является город Перепихонск, основанный в 1495 году выходцами из пермской земли, название свое получил от слова «перепихнуть» и назван был так оттого, что первым насельникам его пришлось тащить свои пожитки по горам зимой «перепихнуться со скарбом через горы». Статус города дарован был Перепихонску именным указом императрицы Всея Руси Екатерины II в 1779 году. Численность населения составляет пятнадцать тысяч восемьсот двадцать человек, занятых в лесозаготовительной и лесоперерабатывающей отраслях, сфере торговли и бытового обслуживания, муниципального управления, налогообложения, пенсионного обеспечения, судопроизводства и правоохранительной деятельности. Попасть в город можно следующим образом - по железной дороге до станции Б-скъ и оттуда рейсовым автобусом.

Журналист собрался и поехал. Вокзал Б-ска запомнился ему модернистской архитектурой и отсутствием общественных туалетов, стаями голубей и скульптурой рабочего-молотобойца на привокзальной площади. Монументальный крепыш, бугрящийся мускулами рук, плечей и обнажённого торса на щедром размахе пролетарского молота плющил бесформенную груду металла, по замыслу скульптора символизирующую агрессивные замыслы империалистической закулисы. Молотобоец был окрашен серебрянкой, его голова и плечи служили посадочной площадкой для голубей, голуби беспрерывно кружились над памятником, слетали, садились и блудливо поглядывали на мерзнущих в ожидании рейсового автобуса пассажиров. Автобус был советский, производства Львовского автобусного завода, старый, холодный и дребезжащий на кочках, рытвинах и ухабах. Печка работала на полную мощность, горячий воздух растекался по салону, но холодный бил из щелястого пола и сифонил из неплотно прикрытых раздвижных гармошек-дверей. Кондукторша, хватаясь за поручни, медленно передвигалась по салону, обилечивая пассажиров. Билет стоил сто пятьдесят рублей. Кондукторша, крупная баба, одетая в зелёную китайскую пуховую куртку, серую суконную юбку, вязаные тёплые колготы, зимние сапоги на толстой подошве с невысокими уродливыми каблуками тщательно считала передаваемые ей монеты и купюры, кидала выручку в коричневую кожаную сумочку, висящую у неё на груди. Взамен денег пассажиры получали разноцветные билетики, отрываемые кондукторшей от рулончиков, нанизанных на проволочный валик, прикреплённый к денежной сумке.

Журналист оплатил проезд и приник к окну. За окном проплывали унылые зимние пейзажи российской провинции. Леса сменялись полями, поля — заброшенными деревнями. В некоторых из них ещё теплилась жизнь, поднимался дым из печных труб, были протоптаны тропинки и очищены дорожки, кое-где встречались уложенные стога сена. Холод украдкой проникал сквозь городскую одежду, заставляя журналиста плотнее вжиматься в продавленное скрипучее сиденье. Убаюканный монотонной ездой, он провалился в вязкую темноту зыбкого полусна, полукошмара, чутко скользя по тонкой грани забытьём и бодрствованием, из которого был грубо вырван рычанием мощных двигателей. Журналист вскинул голову. По встречной полосе шла колонна серо-зелёных бронетранспортёров. На конической башне головной машины развевался трёхцветный государственный флаг.

- В Чечню, никак, отправляют родимых, - жалостливо предположил сзади женский голос.

- Какое, Чечня! - авторитетно заявил голос мужской. - В Чечне, тётя, мы лет двенадцать назад победили. В Дагестан они едут, тетя, в Дагестан.

- Врёшь ты всё, мил человек, - вмешался старческий голос, - едут ни совсем не в Дагестан, в Дагестане они уже были. Едут они в Абхазию.

- И вовсе не в Абхазию, - безапелляционно сказал женский голос, - а в Карачаево-Черкесию. У них командировка на полгода.

- Тебе-то об этом откуда известно, Марфа? - с подковыркой спросил мужской голос.

- Хе-хе, - ехидно ответил за Марфу старческий, - знамо откуда...

- Ну, ты, пердун старый, - сказал женский голос вполне впрочем беззлобно, - ври, ври, да не завирайся. Ты надо мной не стоял, свечку не держал.

- Ещё бы, Марфа, над тобой стоят, - хохотнул мужчина, - на тебе обычно лежат...

- Кто это на мне лежит обычно? Ты, что ли, Сергеич? Или этот, что ли, старый хрыч?

- Старый конь, как говориться, - начал было старческий голос.

- И ничего не портит, - закончила за него Марфа.

- Оно, конечно, - сказал сбитый с толку старческий голос.

- Вот и молчи, - отрубила Марфа.

- Сиди тихо, Михал Ерофеич, дыши ровно, - подвёл итог спонтанной возникшей дискуссии мужской голос.

Чудеса начинались за дорожным знаком, сообщавшим, что до города Перепихонска осталось семьсот метров. Шоссе перегораживал самодельный шлагбаум, изготовленный из вкопанных в землю брёвен, строительного бруса и ступиц от грузового автомобиля в качестве противовеса. Горел костёр. У костра грелись четверо солдат в длинных кавалерийских шинелях, косматых папахах с нашитыми наискось красными лентами. Солдаты живописно опирались на длинные винтовки с примкнутыми трёхгранными штыками. На ремнях, стягивавших шинели, висели кожаные патронные и брезентовые гранатные сумки. В некотором отдалении от костра находился строительный балок, увенчанный алым революционным стягом. Автобус, скрипя тормозами, грузно просел на нос и остановился. Шофёр открыл переднюю дверцу. Двое солдат поднялись в салон. От них пахло махоркой, портупейной кожей, мокрым шинельным сукном.