Помоги проекту - поделись книгой:
Ты не верь, если скажут, что плохи они.
Если кто-то соврёт, что об этом читал...
Просто, эти цветы луговым не чета!
В буреломах, на кручах пылают жарки′,
как закат, как облитые кровью желтки».
Он писал и большие поэмы – «Реквием», «Письмо в тридцатый век». Последняя – сочинение романтика, своеобразный гимн будущему. В те годы все верили в будущее. Многие верили даже в светлое будущее. С годами будущее приближалось, но становилось всё темнее и туманнее.
Однажды в середине семидесятых в «ЛГ» появилась статья, в которой критик, мягко говоря, пощипал Роберта Рождественского за огрехи его поэзии. Тут началась буквально официальная истерика. Цэдээловские остряки шутили: «Руки прочь от Рождественского!..» В самом скором времени появилась хвалебная статья. Не думаю, что поэт организовывал похвалу самому себе. Всё это было смешно, но шутки шутками, а вопрос всё же ставился серьёзно: Роберта Рождественского любили, а его песни знала вся страна. Достаточно только назвать песню из всенародно известного телевизионного фильма «Семнадцать мгновений весны», который и сегодня показывают достаточно часто:
Не думай о секундах свысока.
Наступит время, сам поймёшь,
наверное, –
свистят они, как пули у виска,
мгновения,
мгновения,
мгновения.
У каждого мгновенья свой резон,
свои колокола,
своя отметина,
Мгновенья раздают – кому позор,
кому бесславье, а кому бессмертие.
А оглушительная «Свадьба» остаётся и в наши дни многолетним советским шлягером – её можно было услышать в парках культуры, ресторанах, на свадьбах от края до края СССР, да и сегодня её время от времени поют на просторах современной России с прежней удалью и размахом.
Размах – это то, что из поэзии Роберта Рождественского не вычеркнешь.
На его стихи писали музыку Пахмутова, Таривердиев, Птичкин и другие известные композиторы. А песня «Что-то с памятью моей стало» звучала много лет, и именно эта строчка стала произноситься не только всерьёз, но и с улыбкой. «Что-то с памятью моей стало», – шутя, произносили многие…
Мне довелось познакомиться с Робертом Ивановичем на одном из совещаний молодых писателей, которые в те годы щедро проводились писательским союзом и комсомолом. Конечно, наше знакомство не перешло в дружеские отношения – слишком велика разница между тогдашним баловнем советской власти и молодым поэтом, но доброжелательное знакомство осталось и проявляло себя при встречах в писательском ареале обитания.
Помню Роберта Ивановича – постоянно в кожаной куртке, в рубашке обычно с галстуком, с парой характерных тёмных родинок над верхней губой и на щеке. Он, судя по всему, любил кожаные вещи как некий символ стабильного, надёжного, неизносного... Я запомнил его не только в кожаном пиджачке, но и в каком-то мощном кожаном пальто, длинном, непробиваемом, как латы гладиатора. Он был доброжелательно-спокоен, подчёркнуто-внимателен, в нём не было того суетного высокомерия, которое частенько прорывалось в тех, кто был вхож в цековские коридоры Старой площади.
В 1979-м Роберт Рождественский стал лауреатом Государственной премии СССР за поэму «210 шагов». «210 шагов» – очень конкретное название, сегодня уже не вполне понятное: это был путь кремлёвского патруля на пост № 1 – к Мавзолею В.И. Ленина. Многие считали, что новая поэма поэта – просто «премиальная акция», некий реверанс в сторону власти. Советская интеллигенция частенько во всяком внимании к власти и стране усматривала корыстные мотивы. А ведь можно посмотреть на это и по-другому: недавний безвестный паренёк из затерянного села Косиха просто писал о своём – кровно необходимом. Это была его страна, его власть, и он не стеснялся, как иные из коллег в те годы, прямо говорить об этом.
Может быть, именно поэтому не кто-то из лицемерных друзей Владимира Высоцкого поддержал своим авторитетом первый посмертный сборник всенародного барда, а именно Роберт Иванович. Думаю, что его предисловие к книге Высоцкого «Нерв» стало гарантией выхода в свет этого сборника в издательстве «Современник». С только что вышедшей книгой случилась авантюра: где-то на пути из типографии на книжные склады пропал чуть ли ни вагон тиража «Нерва» с предисловием Рождественского.
Как это часто бывает, за успехом, за стадионным рёвом, за популярной музыкой песен нельзя было рассмотреть реальное лицо поэта. А ведь у Роберта Рождественского (и с годами всё больше!) было много серьёзных стихов, философских и афористичных строк, которые запоминались с первого прочтения. Я и сейчас, не заглядывая в книги, могу немало процитировать на память и, думаю, без ошибок. Вот, например, несколько пышные, но всё равно запоминающиеся строки: «Красивая женщина – это профессия, все остальные – сплошное любительство» или печальное «Это не время проходит. Это проходим мы».
Проходило всё-таки время. В девяностые годы недавнего века Роберт Иванович уже был тяжело болен. Он умер 20 августа 1994 года. Было ему шестьдесят два года – не так уж и много по современным понятиям. 20 июня 2017 года ему бы исполнилось восемьдесят пять лет. Но сегодня мы говорим: со дня рождения…
На одной из стен перед Малым залом ЦДЛ выставлено несколько портретов. Это бывшие председатели правления писательского дома. Здесь рядом с портретом Константина Симонова встречает гостей внимательный взгляд Рождественского.
Наше общество редко вспоминает поэтов – даже живых. Но Роберта Ивановича помнят – даже не по имени, помнят по его песням, по его не теряющим свежести строчкам. И снова звучат протяжные песенные строки из фильма «Семнадцать мгновений весны», жалостливая, ставшая почти народной песня «Сладку ягоду брали вместе, горьку ягоду – я одна…». И конечно, поёт и пляшет лихая «Свадьба» знаменитого советского поэта. Эти слова не из песен шоу-бизнеса. Они настояны на дыхании неподдельной жизни, которая звучит в стихах поэта.
Сегодня можно было бы сказать, что творческий путь поэта промелькнул на гигантском стадионе советской жизни.
Нынче нет поэтических стадионов, поэзия оттеснена в какой-то дальний угол общественного сознания, а всё равно – нет-нет и слышится где-то: «А эта свадьба, свадьба…»
И понимаешь, что неба и земли время от времени не хватало и самому поэту, и тогда хочется просто сказать: «Здравствуйте, Роберт Иванович!»
С открытым забралом
С открытым забралом
Книжный ряд / Библиосфера / Объектив
Казначеев Сергей
Теги: Александр Проханов , Убить колибри
Александр Проханов. Убить колибри М. Эксмо 2017 320 с. 2500 экз. (Имперские романы Проханова)
В центре нового повествования Александра Проханова – заговор, направленный против первого лица государства. Элита, включающая в себя экономические, финансовые, бюрократические, военные круги, деятелей культуры, церкви и СМИ, недовольная курсом, который проводит президент, задумывает заманить лидера на театрализованное байкер-шоу, а затем, изолировав его от охраны, принудить к подписанию официального отречения в пользу новоявленного монарха, которым должен стать актёр Николай Багряный. Это сценарий № 1.
Если же президент, он же – Колибри, как именуют его заговорщики, заартачится и откажется уходить с политической арены, то его должен устранить «священной» пулей оппозиционер Фёдор Кальян, выхватив пистолет, спрятанный в кремовом торте. Таков второй сценарий, прописанный олигархом Феликсом Гулковским, телемагнатом Евгением Франком, их преданными сподвижниками и мелкими сошками типа рок-певца Штыря и художника-акциониста Строгайло.
Как видим, писатель играет здесь в открытую: президент – это президент, страна – это Россия, заговорщики – наша несистемная оппозиция. Прочие реалии тоже названы недвусмысленно прямо: Кремль, Болотная площадь, Тверской бульвар, Таджикистан, Сирия, Изборск… Речь идёт о той прослойке, которую душит ненависть к нынешней российской власти и её предстоятелю. Симпатии Проханова, соответственно, на противоположной стороне.
В своё время Гоголь написал статью «О лиризме наших поэтов», которая вошла в скандально известную книгу «Выбранные места из переписки с друзьями». В ней классик указал на два предмета, служащие источником вдохновения для русского писателя. Первый из них не вызывает особого удивления, напрашивается сам по себе: любовь к России. Второй угадать гораздо труднее, и поначалу гоголевская мысль озадачивает: любовь к царю. Но ведь её сформулировал не легкомысленный парубок времён «Вия» и «Вечеров на хуторе близ Диканьки», а человек, который многое пережил, понял и испытал. «Старик у двери гроба не будет лгать», – писал он о Державине, который «пел… трёх царей».
Проханов прямо говорит о своей приязни к высшему лицу в государстве, будь то нынешний президент или царь, если только тот будет не балаганным лицедеем, а взрастёт из логики истории. Можно себе представить, сколько гневных отповедей предстоит услышать прозаику от лица нашей либеральной критики!
Всякому действию сопутствует противодействие, и вот в противовес заговорщикам начинают свою работу генералы Окладников и Макарцев. Духовная составляющая ложится на плечи художника-реставратора Челищева, который восстанавливает чудодейственную икону Богородицы.
Но практические действия остаются за сотрудником ФСБ Макарцевым, который идёт по следу, распутывая клубок и докапываясь до истинных вдохновителей заговора. На этом пути ему не раз пригодится умение подобрать ключ даже к своим отъявленным врагам. Вот, например, какие слова он находит для теленачальника Франка:
«Вы не просто пророк, угадывающий будущее. Вы создатель этого будущего. Не забуду показанный вами сюжет, в котором президент ныряет на дно Чёрного моря и достаёт античную амфору. Многие тогда смеялись, издевались, обвиняли вас в инсценировке. И что же? Буквально через несколько месяцев мы возвратили себе Крым. Президент достал из Чёрного моря не амфору, а Крым!..»
В результате расследования генералу удаётся найти в цепи заговорщиков слабое звено…
В романе, согласно требованиям жанра, есть и пронзительная любовная линия, связанная с судьбой светской журналистки Ольги.
Не менее важным действующим лицом романа стоит назвать и яркий, образный язык прохановских описаний: фешенебельные апартаменты и захламлённые мастерские, горные отроги и выжженные пустыни, боевые действия и тихие кабинеты предстают вживе, усиленные знаменитой порывистой интонацией писателя, страстного участника политических ток-шоу, который всегда выступает с открытым забралом.
Александр Проханов написал роман-исповедь, роман-предупреждение, роман-предостережение. Но прежде всего – прямую, искреннюю, непосредственную книгу. Он словно заговаривает страну от заговора, хочет отвести беду. А этот жанр в наше циничное время звучит тревожно и беззащитно. Как колибри.
Заглянуть за стену
Заглянуть за стену
Книжный ряд / Библиосфера / Книжный ряд
Теги: Николай Зиновьев , Стена
Николай Зиновьев. Стена. Ростов-на-Дону Фирма «Ирбис» 2016 112 с. 1000 экз.
Краснодарский поэт Николай Зиновьев давно и прочно занял место в ряду наиболее глубоких и признанных мастеров современного русского стиха. Его проникновенная миниатюра о том, что наши соотечественники встали на колени не из раболепства, а помолиться перед боем, стала своеобразным девизом поколения, противостоящего нынешнему натиску врагов России, и редко кому неизвестна.
Достоинства стихотворца в целом оценены и признаны поэтическим сообществом, хотя порой приходится слышать ворчливое замечание: у него-де короткое дыхание. Но делать такой вывод, исходя из лаконизма – всё равно что связывать звучание зиновьевских стихов с тембром его голоса. Краткость не мешала ещё никому: не говорим же мы о коротком дыхании Басё или Омара Хайяма.
Стихам Н. Зиновьева свойственны остро выраженное патриотическое чувство, приверженность христианским ценностям, преклонение перед миром живой природы. Каждое произведение этого автора тщательно продумано, ясно по мысли, но при этом обладает высокой степенью оригинальности, парадоксализма, неожиданностью решения. Такого рода стилистика, казалось бы, должна нести на себе оттенок сделанности, конструктивности, но поэту удаётся сохранять естественность интонации, непринуждённость и органичность лирического переживания. Все эти качества присутствуют и в новой книге:
– Зачем, поэт, ты режешь взгляд
Над пьяницею в луже?
– Да потому, что он мне брат…
И брат родной к тому же.
Привносятся в текст актуальные, и, увы, становящиеся привычными штрихи нашего бытия:
Занял дом почти весь лист,
Дом со множеством крылечек.
– Ну а этот человечек,
Саша, кто он?
– Террорист.
Но вместе с тем нужно сказать, что в сборнике «Стена» проявились и принципиально новые черты. Во многих строках книги, например, ощутим некий эмоциональный и даже, так сказать, технический надлом. Проявляется он, например, в акустических стыках и чересполосице клаузул. Было бы странно заподозрить зрелого мастера в недостатке техники, небрежности или невзыскательности. Очевидно, Зиновьев идёт на это сознательно. Более того, в ряде стихотворений он прямо указывает на этот эстетический выбор:
И чтоб была в них неумелость –
Та, что превыше мастерства.
Принцип ясен, и с ним трудно спорить: а то мы не читали выморочных холодных виршей, сварганенных стиходелами-миллиметровщиками. Пушкин говорил о глуповатости поэзии, Пастернак – о немыслимой простоте. Но на эту проблему можно взглянуть и с другой стороны: попробуйте сказать о неумелости гончару, плотнику или ювелиру, и они справедливо пошлют вас по известному адресу.
Поэту явно тесно в рамках прежней поэтической системы. Эмоционально его тяготят уныние и беспросветность: как бы нелегко ни приходилось в жизни, всё так же буйствуют сирень, черёмуха и жасмин, всё так же покрываются поволокой девичьи очи, всё так же весело хохочут друзья, собравшиеся за чаркой. Очевидно, лирический герой Зиновьева готов выйти из круга мрачного мироощущения, обрести основу для душевного преображения.
В сборнике «Стена» Зиновьев то и дело вступает в прямой или косвенный диалог с Пушкиным, Тютчевым, Блоком. Чувствуется, что в глубине его души зреет некий художественный перелом, выход на новый уровень. Он словно хочет заглянуть за стену, самим собой созданную, и узреть иные горизонты. Что там перед ним откроется? Посмотрим.
Сергей Шатурин
Бегство в никуда
Бегство в никуда
Книжный ряд / Библиосфера / Книжный ряд
Теги: Алексей Гарипов , Я ушёл
Алексей Гарипов. Я ушёл Стихи Магадан Охотник 2016 136 с.
«Я ушёл» – это четвёртая книга магаданского поэта Алексея Гарипова, в которую вошли стихотворения 2014–2016 годов.
Стихи Гарипова – это выплеснутая на бумагу боль, тяжесть от собственной неприкаянности, чуждости окружающему миру. Для его лирического героя реальность – словно каменистая почва, в которую он никак не может врасти корнями своей души: эта почва его отвергает. В этом ощущении чуждости – истоки страшных, отталкивающих образов мира, свойственных поэзии Гарипова:
Каждая ночь – бессонницей.
Каждый рассвет – бессмыслицей.
Солнце – кровавая конница.
Небо – железная виселица.
Неудивительно, что из такого мира хочется сбежать. Мотив бегства, исчезновения – ещё одна сквозная тема творчества Гарипова. При этом постоянное желание его лирического героя уйти – это вовсе не поиск иного, лучшего места, а просто желание раствориться. Перестать быть.
…либо грохнуться оземь,
Либо в горячую точку,
Иль на край света,
Поделиться книгой: