Помоги проекту - поделись книгой:
«Гм! — подумал дон Педро, оставшись один, — надо быть осторожным, когда хочешь, чтобы дела приносили выгоды; судя по их словам, они хотят судить генерала… не допустим их до этого, а то мои интересы слишком пострадают; я так искусно поступал, что никакое подозрение не может пасть на меня; если я успею, я более прежнего попаду в милость к Бустаменте и не лишусь доверия, которое оказывают ко мне Мрачные Сердца».
Диего возвратился.
— Ну что? — спросил его дон Педро.
— Все сделано, — отвечал сержант запыхавшись, — я вас жду.
— Пойдемте же, и дай Бог, чтобы не было слишком поздно!
Маневр был исполнен совершенно так, как посоветовал шпион: между тем как один из отрядов начал ломиться в дверь Quinta Verde, дон Педро повел солдат, находившихся под командою Диего, к противоположной стороне дома, где было открыто одно из окон. Это окно защищалось железной решеткой, но несколько перекладин ее заранее были выбиты, так что образовался весьма удобный проход. Педро велел солдатам молчать, и они один за другим пробрались в дом. Под руководством шпиона они шли тихо, не встречая никаких препятствий. Через несколько минут они дошли до запертой двери.
— Здесь, — сказал Педро шепотом.
По знаку сержанта, дверь была выбита ружейными прикладами, и солдаты бросились в залу.
Она была пуста. На полу лежал без движения человек. Сержант бросился к нему и вдруг отступил с криком ужаса. Он узнал своего начальника. В груди Бустаменте торчал кинжал, с привязанным к нему длинным черным ярлыком, на котором красными чернилами были написаны следующие слова:
«Правосудие Мрачных Сердец».
— О! — вскричал Диего. — Мщение! Мщение!
— Мщение! — повторили за ним солдаты с яростью, смешанной с ужасом…
Сержант обернулся к дону Педро, думая, что тот все еще стоит возле него, но шпион, который один мог руководить солдатами при розыске, счет благоразумным ускользнуть. Как только он увидал, что случилось то, чего он опасался, он исчез так, что никто не приметил этого.
— Все равно, — сказал Диего, — если бы мне пришлось разрушить до основания этот разбойничий вертеп и не оставить камня на камне, клянусь, что я отыщу этих демонов, хотя бы они скрылись в недра земли.
Старый солдат начал осматривать повсюду, между тем как хирург, последовавший за отрядом, старался возвратить к жизни раненого.
Как сказал шпион, Мрачные Сердца действительно имели тайные проходы, известные только им одним. Совершив свое ужасное мщение, они преспокойно ушли через эти проходы и были уже далеко и вне всякой опасности, когда солдаты искали их в доме.
Дон Тадео и дон Грегорио одни вернулись на ферму и очень удивились, когда Валентин, которого они считали давно спящим, подошел к ним и в такое позднее ночное время просил их уделить ему несколько минут. Несмотря на весьма естественное удивление, какое вызвала у них эта просьба, дон Тадео и дон Грегорио, предполагавшие, что француз имел важные причины действовать таким образом, исполнили его желание, не сделав ни малейшего замечания. Разговор был продолжителен; но мы считаем бесполезным передавать его здесь, а перескажем только его конец, из которого читатель поймет в чем было дело.
— Я не стану настаивать, — говорил дон Тадео, — хотя вы и не хотите объясниться вполне: я считаю вас слишком серьезным человеком, дон Валентин, и потому совершенно убежден, что причины, побуждающие вас оставить нас, важны.
— Чрезвычайно важны, — подтвердил молодой человек.
— Очень хорошо, но скажите мне, в какую сторону намерены вы отправиться, уехав отсюда?
— Признаюсь вам откровенно, впрочем вы уже это знаете, друг мой и я отыскиваем богатства и потому все дороги для нас хороши, тем более, что мы по преимуществу должны рассчитывать на случайность.
— Я с вами согласен, — отвечал дон Тадео, улыбаясь, — но послушайте: в Вальдивии у меня есть большое имение, куда я сам намерен скоро поехать. Что вам мешает отправиться в эту сторону, а не в другую?
— Ничего решительно.
— Мне теперь нужен надежный человек, которому я мог бы дать поручение в Ароканию, к главному вождю народа той страны. Если вы поедете в Вальдивию, вам придется проехать Ароканию во всю длину; хотите взять на себя это поручение?
— Почему же, — отвечал Валентин, — я еще никогда не видал дикарей и не прочь узнать о них что-нибудь.
— И прекрасно… стало быть, это решено… вы завтра едете, не правда ли?
— Завтра? Нет, позвольте сегодня, через несколько часов: солнце скоро взойдет.
— Справедливо. В таком случае в минуту вашего отъезда, мой управляющий вручит вам от меня письменную инструкцию.
— Ну вот я превратился в посланника! — сказал Валентин смеясь.
— Не шутите, друг мой, — заметил серьезно дон Тадео, — поручение, которое я вам даю, щекотливо, даже не безопасно, не скрываю этого… если у вас отнимут бумаги, которые вы будете везти, вы подвергнетесь большому риску… Что вы на это скажете?
— Где опасность, там и удовольствие… а как зовут того, кому я должен вручить эти бумаги?
— Видите ли, эти бумаги двух сортов: одни касаются только вас; дорогой вы прочтете их и узнаете некоторые вещи, которые вам необходимо знать для успеха данного вам поручения.
— Понимаю, а другие?
— Другие должны быть отданы в собственные руки
— Забавное имя! — сказал Валентин смеясь. — Но где же я встречу этого господина, с таким грозным именем?
— Я и сам этого не знаю, — отвечал дон Тадео.
— Ароканские индейцы, — перебил дон Грегорио, — народ кочевой, и потому у них часто трудно найти тех, кого ищешь.
— Ба! Я его найду, будьте покойны.
— Мы совершенно в вас уверены.
— Через несколько дней, как я уже вам сказал, я сам еду в Вальдивию, потому что имею намерение поместить в тамошнем монастыре молодую даму, которую вы так храбро спасли. Я буду ждать вашего ответа в Вальдивии.
— Извините; но я совсем не знаю, где Вальдивия, — заметил Валентин.
— Не беспокойтесь, вам всякий укажет дорогу, — отвечал дон Грегорио.
— Благодарю.
— Теперь послушайте, если вы вдруг вздумаете переменить ваши намерения и согласитесь остаться с нами, то помните, что мы братья и без всякого опасения сообщите мне о ваших новых планах.
— Не могу сказать вам ни да ни нет; я со своей стороны буду очень рад видеться с вами как можно чаще.
Обменявшись еще несколькими словами, они расстались.
Через несколько часов, когда взошло солнце, Луи и Валентин, получивший от управляющего бумаги, выехали, в сопровождении Цезаря, из фермы на великолепных лошадях, которых заставил их принять дон Тадео. В ту минуту, когда они выезжали из ворот, Луи повернул голову, как бы затем, чтобы бросить последний взгляд на те места, которые он оставлял навсегда и которые сделались для него так памятны. Одно окно тихо отворилось и показалось очаровательное заплаканное личико молодой девушки. Друзья почтительно поклонились, окно затворилось, и Луи глубоко вздохнул.
— Прощай навсегда! — прошептал он.
— Может быть и не навсегда! — заметил ему Валентин.
Молодые люди пришпорили лошадей и скоро исчезли за поворотом дороги.
Дня через четыре дон Тадео и дон Грегорио также уехали в Вальдивию, куда повезли донну Розарио. Между тем враг, от которого они считали себя избавленными, не умер. Кинжал Мрачных Сердец поразил не вернее пуль Бустаменте. Несмотря на ужасную рану, полученную генералом, он, благодаря правильному лечению, а в особенности своему крепкому сложению, скоро начал выздоравливать.
Дон Панчо и Красавица, объединенные личной ненавистью к своему врагу, готовились отомстить дону Тадео самым жестоким образом. Бустаменте ознаменовал свое выздоровление репрессиями против всех подозреваемых в связях с доном Тадео, имение которого было конфисковано, многие были брошены в тюрьму. Потом, когда Бустаменте вообразил, что все эти жестокости должны были отнять последние силы у его врага и что ему нечего уже бояться ни дона Тадео, ни его партизан, он оставил Сантьяго под предлогом поездки в провинции республики, и вместе со своей любовницей отправился в Вальдивию.
Глава XVI
ВСТРЕЧА
Так как главные события этой истории будут происходить в Арокании, мы считаем необходимым представить читателю некоторые сведения о том народе, который один из всех народов, встреченных испанцами в Америке, сумел сохранить неприкосновенной свою свободу и территорию.
Ароканы или молучосы живут в прекрасной стране, находящейся между реками Биобио и Вальдивией и защищаемой с одной стороны морем, а с другой высокими Кордильерскими горами. Таким образом они занимают территорию Чилийской республики, от которойуе остались независимыми, как мы уже сказали.
Тот, кто вообразит, что эти индейцы — дикари, грубо ошибется. Ароканы заимствовали из европейской цивилизации все что могло быть полезно их образу жизни, не заботясь об остальном. С самых отдаленных времен, этот народ составлял нацию сильную, тесно соединенную, управляемую законами мудрыми и строго исполняемыми. Первые испанские завоеватели очень удивились, встретив в отдаленном уголке Америки могущественную аристократическую республику и феодализм, организованный почти по одному образцу с тем, который тяготел над всей Европой в XIII столетии.
Мы приведем здесь некоторые подробности правления ароканов, которые сами величают себя
Благоразумие ароканов превосходно обнаруживается в правильности политического деления их страны. Арокания разделена от севера к югу на четыре области, называемые: Languem-Mapus — край приморский, Telbum-Mapus — край плоский, Inapire-Mapus — край под Андами и Pire-Mapus — край в Андах. Каждая Utal-Mapus — область — разделяется в свою очередь на пять Allaregues — провинций, составляющих девять Regues — уездов.
В приморском краю заключаются страны: Ароко, Туканель, Илликура, Бароя и Нагтолтен; в плоском — Пурен, Анкот, Магеквай, Максиквина и Репокура; в крае под Андами — Хакайко, Марбен, Колгоя, Кехерегвай и Кванагвай. Наконец край в Андах заключает все Кордильерские долины, в которых живут пуэльчесы, воинственные горцы, прежде составлявшие племя, союзное с ароканами, но теперь управляемое собственными законами.
Главные вожди ароканов — токи, апоульмены и ульмены. В каждой области есть четыре токи; под их начальством находятся апоульмены, а затем следуют ульмены. Титулы эти наследуются и переходят по мужской линии от отца к сыну. Мозотоны, то есть вассалы, свободны; только в военное время они обязаны явиться по первому призыву вождя; впрочем, в этой стране — и это составляет ее силу — все мужчины, которые в состоянии носить оружие, воины.
Читатель легко поймет что значат в Арокании вожди, если мы скажем, что народ считает их первыми лицами страны. Впрочем, когда случалось, что некоторые токи хотели распространить свою власть, народ всегда умел удержать их в границах, предписанных древними обычаями.
Общество, нравы которого так просты, которое управляется мудрыми законами, непобедимо: испанцы испытали это несколько раз. Несколько раз пытаясь завоевать этот маленький уголок земли, они наконец сознались в бесполезности своих усилий и безмолвно признали себя побежденными, отказавшись навсегда от намерения завоевать ароканов, с которыми, по необходимости, заключили союз и теперь спокойно проезжают через их земли в Сантьяго или Вальдивию.
Карампанья, что на ароканском наречии значит
В одно прекрасное утро, в июле, прозванном индейцами аэнантой — месяцем солнца, два всадника, сопровождаемые великолепной нью-фаундлендской собакой, черной с белым, ехали рысью по берегу реки по тропинке, едва проложенной между высокой травой. Эти люди, в чилийских костюмах, вдруг явившиеся посреди дикой природы, описанной нами, составляли своей наружностью и одеждой контраст со всем их окружающим, контраст, которого они, вероятно, не подозревали, потому что ехали так же беззаботно по этой варварской стране, усеянной опасностями и бесчисленными засадами, как будто бы проезжали по дороге из Парижа в Сен-Клу.
Эти два человека, которых, без сомнения, читатель уже узнал, были граф Луи де Пребуа-Крансэ и Валентин Гиллуа, его молочный брат. Они постепенно проехали Молэ, Талку, Кончепчьйон. Почти целых два месяца они были в дороге, в тот день 14 июля 1837 года в одиннадцать часов утра мы встречаем их в Арокании, путешествующих философически, с их собакой Цезарем, по берегу
Молодые люди провели ночь в брошенном замке, который попался им на пути, и на восходе солнца снова пустились в путь. Поэтому они начали чувствовать аппетит. Осмотрев то место, где они находились, они приметили группу яблонь, пересекавших жгучие солнечные лучи и представлявших им приличное убежище, в котором они могли отдохнуть и пообедать.
Они соскочили с седел и сели под яблоней, пустив лошадей щипать молодые ветви. Валентин палкой сбил несколько яблок, развязал большие холстинные карманы, которые привязывают за седлами, и вынул из них сухари, кусок соленого сала и козий сыр. Потом молодые люди начали весело есть, братски разделяя свою провизию с Цезарем, с важностью сидевшим перед ними и следовавшим глазами за каждым куском, который они подносили ко рту.
— Приятно отдохнуть, — сказал Валентин, — когда с четырех часов утра скачешь верхом!
— Я немножко устал, — заметил Луи.
— Мой бедный друг, ты не привык так, как например я, к продолжительным поездкам; дурак я, что не подумал об этом.
— Ба! — отвечал Луи. — Уверяю тебя, что я начинаю свыкаться с нашей жизнью… Притом, — прибавил он со вздохом, — физическая усталость заставляет меня забывать…
— Справедливо, — перебил Валентин, — я рад слышать от тебя это… я вижу, что ты становишься мужчиной.
Луи печально покачал головой.
— Нет! — сказал он. — Ты ошибаешься; только так как против болезни, терзающей меня, нет лекарства, я стараюсь покориться необходимости.
— Да! Надежда — основа основ любви; когда надежда существовать не может, любовь умирает.
— Ас нею умирает и тот, кто ею живет, — заметил молодой человек с меланхолической улыбкой.
Наступило молчание; Валентин первый заговорил:
— Какой прекрасный край! — вскричал он с энтузиазмом, проглатывая огромный кусок сала.
— Да, но дороги трудные.
— Кто знает? — сказал Валентин. — Может быть, эти дороги ведут в рай! А ты, Цезарь, — прибавил он, обращаясь к собаке, — что ты думаешь о нашем путешествии, мой милый?
Собака замахала хвостом, устремив на хозяина свои умные глаза. Но вдруг она перестала жевать, подняла голову, навострила уши и глухо заворчала.
— Молчать, Цезарь! — сказал Валентин. — Ты знаешь, что мы в пустыне, а в пустынях не бывает никого!
Цезарь однако не унимался.
— Гм! — сказал Луи. — Я не разделяю твоего мнения, Валентин, и думаю, что американские пустыни обитаемы.
— Может быть, ты и прав.
— Во всяком случае нам следовало бы принять некоторые предосторожности.
— Сейчас узнаем, — сказал Валентин и, обратившись к собаке, прибавил: — А! Ты не хочешь замолчать, Цезарь… Это становится невыносимо; посмотрим, что рассердило тебя? Ты почуял оленя что ли? Это было бы кстати для нас.
Он встал, бросил вокруг себя вопросительный взгляд и тотчас же наклонился схватить свою винтовку, сделав знак Луи, чтобы и он сделал то же самое.
— Черт побери! — сказал он. — Цезарь был прав… Посмотри, Луи!
Граф устремил взор в ту сторону, куда указывал Валентин.
— О! — сказал он. — Это что такое?
— Гм! Кажется нам придется подраться.
— Пожалуй! — отвечал Луи, заряжая винтовку.
Десять индейцев, вооруженных с ног до головы, верхом на великолепных лошадях, остановились в двадцати пяти шагах от путешественников, хотя те не могли понять, как они успели подъехать так близко, не будучи примеченными.
Ароканские воины, неподвижные и бесстрастные, не делали ни малейшего движения, но смотрели на обоих французов с таким вниманием, которое Валентин, не весьма терпеливый по характеру, начал находить чрезвычайно неуместным.
Глава XVII
ПУЭЛЬЧЕСЫ
— Э! Э! — сказал Валентин, свистнув своей собаке, которая немедленно стала возле него. — Эти молодцы, кажется, вовсе не имеют дружелюбных намерений; неизвестно, что может случиться.
— Это ароканы, — сказал Луи.
— Ты думаешь? Как же они безобразны!
— А мне напротив они кажутся очень красивыми.
Поделиться книгой: