Перикл

   — Прекрасно! — деланно захохотал Клеандрид. — Мы возьмём это золото силой, захватив Элевсин. Ты принёс хорошую весть — золото нам очень понадобится.

   — Нет, — сказал Сократ, — вы не ворвётесь в Элевсин и не захватите золото: на вашем пути уже стоит ваша смерть. Смерть вашей армии, твоя смерть, смерть твоего сына и царя Плистоанакта. Так будет, если вы двинетесь вперёд, потому что этого хотят боги.

   — Чепуха! — ответил Клеандрид. — Перед походом мы получили оракул в Дельфах. Оракул благоприятен. Там сказано: «К выгоде вашей этот поход совершится». К выгоде Спарты. Стало быть, мы вас победим.

   — Ты торопишься, Клеандрид. И толкователи оракула, думаю, ошиблись, сказав, что слова «к выгоде вашей» следует понимать как «к выгоде Спарты». Вы — это не вся Спарта. Вы — это ты, Клеандрид, и твой царь Плистоанакт, оракул говорит только о вашей выгоде. Клянусь Зевсом, это так.

Клеандрид долго молчал, шумно вздыхая, как бы унимая свой гнев, потом вдруг спросил, не глядя на Сократа:

   — Сколько золота привёз Перикл в храм Деметры?

   — Десять талантов, — ответил Сократ. — Столько золота двое не поднимут. Чтобы поднять его, понадобится, думаю, человек пять.

   — Десять талантов? — переспросил Клеандрид. — Ты это точно знаешь?

   — Я сказал Периклу: «Если золота будет меньше, я не пойду к спартанцам». Перикл ответил: «Хорошо, десять». И это значит, что там точно десять талантов.

   — Почему ты не сказал Периклу «пятнадцать»? — осклабился Клеандрид.

   — Потому что пятнадцать на два плохо делится, — ответил Сократ, тоже показав в широкой улыбке зубы: он понял, что Клеандрид сдался, не устоял, и добавил: — Тебе не обязательно делиться с юным Плистоанактом. Ты имеешь над ним власть, как я понял, и тебе достаточно лишь дать ему разумный совет, не подтверждая его золотом.

   — О каком совете речь? — нахмурился Клеандрид.

   — Да всё о том же: ты посоветуешь ему, что войско следует вернуть за Истм.

   — Почему?

   — Потому что на пути к Афинам вы будете разбиты.

   — Ха, ха! Кем будем разбиты? Мне известно, что впереди нет вашей армии, что на высотах лишь несколько заградительных отрядов да гарнизон Элевсина, поднятый по тревоге. А это для нашей армии всё равно что ничто — нас одиннадцать тысяч, а Перикл в лучшем случае сможет собрать пять тысяч, да и то лишь после того, как мы войдём в Элевсин и возьмём ваше золото.

   — Вы войдёте в Элевсин, — сказал Сократ. — Да, ты не ослышался, Клеандрид: вы войдёте в Элевсин и возьмёте золото. А потом уйдёте. С золотом. А если двинетесь дальше — вам смерть и никакого золота. Это условие: вы входите в Элевсин, берёте золото и возвращаетесь домой. Никто не заподозрит, что золото — награда за ваше возвращение за Истм. Просто добыча. Это на тот случай, если сведения о золоте дойдут до ваших эфоров. А если не дойдут, то всё оно, это золото, достанется вам: тебе и Плистоанакту. Перикл велел мне спросить вас: «Вы войдёте в Элевсин, где золото, или просто ворвётесь в Элевсин, где золота нет»?

Клеандрид размышлял какое-то время, хотя решение, как догадывался Сократ, им было уже принято, потом шагнул к выходу из палатки, позвал охрану и приказал:

   — Этого человека привяжите к коновязи и дайте ему воды и пищи. Поставьте возле него охрану, чтобы никто с ним не разговаривал. — Сократу же сказал: — Продолжим наш разговор завтра, обдумай своё положение.

Весь остаток дня и всю ночь Сократ провёл, лёжа на земле у коновязи перед кувшином с водой и чёрной ячменной лепёшкой. Ни к воде, ни к лепёшке он не притронулся, так как считал, да и отец его этому учил, что нельзя принимать пищу из рук врага — ни хлеб врага, ни его мысли, часто говаривал отец, иначе и телом и душой рискуешь переметнуться на сторону противника.

На рассвете его снова привели к палатке Клеандрида. Он вышел к нему сонный и, потягиваясь, сказал:

   — Будешь ждать меня в храме Деметры возле золота. Если золота там не окажется, я тебя убью и разрушу Афины, — засмеялся полководец и повелел стражникам вывести Сократа за пределы лагеря и отпустить.

«Как обыденно совершаются предательства, — думал Сократ, идя меж двух стражников. — Человек зевает, потягивается после сна и объявляет о том, что он предал своё отечество».

Он подходил к Элевсину, едва волоча ноги — так устал, поскольку не позволил себе ни одной передышки, спешил. В храме Деметры его ждал сам Перикл.

   — Ну что? — спросил он, едва завидев Сократа.

   — Я всегда думал, что нагруженный золотом осёл сильнее любой вражеской армии, — ответил Сократ. — А теперь ещё раз убедился в этом. — Потом, немного отдышавшись и выпив вина, добавил: — Но спартанцы коварны. На холмах за Элевсином должен стоять наш заслон, иначе у спартанцев появится искушение двинуться дальше, к Афинам.

   — Заслон будет, — ответил Перикл. — Но не более чем заслон. Три тысячи человек против одиннадцати — не такая уж значительная сила. Но выставить больше мы не успеем.

   — Если Клеандрид не убьёт меня после того, как получит золото — опасно оставлять в живых свидетеля предательства, я тотчас присоединюсь к вам. И тогда в заслоне будет не три тысячи афинян, а три тысячи один.

Перикл улыбнулся и обнял Сократа.

   — А об обещании пойти к Аспасии ты помнишь? — спросил Сократ.

   — Помню, — ответил Перикл. — Но к тому ещё много препятствий. Посмотрим, уйдёт ли Плистоанакт и не будет ли Эвбея покорена.

Знатные и богатые люди Элевсина укрылись в Телестерионе на акрополе, опасаясь грабежей и убийств. Плистоанакт и Клеандрид Телестерион не тронули, лишь с небольшим отрядом поднялись на элевсинский акрополь к храму Деметры. Сократ ждал их, сидя на ступеньках у входа в храм. Плистоанакт и Клеандрид, приказав своему отряду окружить храм, поднялись по широкой лестнице к нему. Сократ намеревался встретить их сидя — так сильно было его презрение к ним, — но не смог: всё же к нему приближались царь Спарты и его первый военачальник, Плистоанакт и Клеандрид, люди, наделённые великой властью и доверием народа. Перед этой властью и перед этим доверием следовало, наверное, встать. К тому же, разгневанные его непочтением, они с большим желанием убьют его, если только оно у них появится после того, как десять талантов золота окажутся в их руках. Впрочем, предательство их будет неокончательным, пока они не уйдут из Элевсина с золотом, пока не окажутся за Истмом. И тут — вот парадокс! — им понадобится известная доля благородства, умение быть верными своему слову: ведь можно взять золото и не уйти из Элевсина, даже более того — двинуться с армией на Афины. Этим они доказали бы свою преданность отечеству и в то же время своё коварство, подлость по отношению к Афинам, к Периклу. Вероятно, война только и возможна там, где соединяются в одно подлость и благородство, во всех же других случаях их соединить нельзя.

Они втроём вошли в храм, и Сократ указал Плистоанакту и Клеандриду на кожаные мешки с золотом. Клеандрид поднял один из них, сказал с удовлетворением:

   — Тяжёлый. — Но тут же спросил более поспешно, чем приличествовало человеку сдержанному и благородному: — Не свинец? Золото? Говорят, что Поликрат Самосский чеканил деньги из позолоченного свинца. — Клеандрид сам развязал мешок и вынул из него несколько золотых брусков, тускло засветившихся в полумраке храма. Передал один брусок Плистоанакту, тот подбросил его на ладони и сказал:

   — Кажется, золото.

   — Да, — подтвердил Клеандрид и, повернувшись к Сократу, приказал: — Теперь уходи! Если сумеешь выбраться из города, — добавил он, засмеявшись. — Все ворота заперты и охраняются.

«Что за глупец, — подумал о Клеандриде Сократ, — неужели он не догадывается, что я предусмотрел на этот случай возможность тайно покинуть Элевсин?»

Охрана, выставленная спартанцами вокруг храма Деметры, не остановила его. Он беспрепятственно добрался до северного заброшенного колодца, спустился в него по верёвке на половину глубины и оказался у двери в подземный ход, который вскоре вывел его за пределы стены акрополя, которая была в то же время и городской неприступной стеной. К вечеру, поднявшись на один из придорожных холмов, он натолкнулся на секретное охранение афинян. Его привели к Периклу, на самый высокий холм в окрестностях Священной Элевсинской дороги.

   — Они взяли золото, — сказал Периклу Сократ, когда остался с ним наедине.

   — Как ты думаешь, не следует ли сообщить об этом в Спарту? — спросил Перикл. — Чтобы спартанцы сами покарали Плистоанакта и Клеандрида за корыстолюбие и предательство. Надо постараться, чтобы до Спарты долетел такой слух.

   — Слух дойдёт, — сказал Сократ. — На бревне коновязи, к которой Клеандрид приказал привязать меня на ночь, я вырезал острым камнем слова: «Плистоанакт и Клеандрид предали спартанцев за золото Афин». В отместку за мои мучения.

На рассвете разведчики сообщили Периклу, что армия спартанцев покидает Элевсин и движется в сторону Мегары.

Афинское войско стояло на элевсинских холмах ещё два дня. На третий день Перикл первым покинул стан и помчался на колеснице в Афины. Сократ вернулся в Афины вместе с отрядом гоплитов, в котором оказался его друг Критон. На площади у Помпейона, сразу же за Дипилонскими воротами, для воинов, вернувшихся из Элевсина, были накрыты столы, где вино в тот день лилось рекой, а юные гетеры под звуки флейт и бубнов танцевали и пели без устали.

Сократ вернулся домой только под утро, пел, входя во двор, всполошил гусей и разбудил соседа, следом за которым из дома вышла и его дочь Мирто. Сократ тут же принялся благодарить их за то, что они присматривали за домом и за гусями во время его отсутствия, что он, как только получит деньги за участие в походе на Эвбею «и ещё кое за что», добавил он хвастливо, тотчас сделает им подарки: соседу подарит новый плащ, а Мирто — браслет с камнями-самоцветами. Сосед хмурился, слушая его пьяную болтовню, а Мирто смеялась, потому что он на самом деле был смешон — держался за ограду, едва не выворотив из неё камни, потому что его качало, и так выпячивал и без того выпяченные губы, будто хотел ими через ограду дотянуться до девушки. Мирто разбудила его, когда солнце было уже высоко в небе — он уснул под навесом среди сваленных там могильных камней. Они не успели ни обняться, ни обмолвиться двумя словами, как в калитке ограды появился чёрный скиф-глашатай и заорал во весь голос:

   — Сократу, сыну Софрониска, явиться с оружием и провизией к Пирейским воротам для отправки на Эвбею — приказ Перикла! Приказ Перикла — срочно явиться к Пирейским воротам Сократу, сыну Софрониска!

   — С этим Периклом не соскучишься, — сказал, вздыхая, Сократ. — Но и ослушаться его нельзя, — пожалел он опечалившуюся Мирто, поглаживая её по плечу. — Так что укради мне у отца с десяток лепёшек и головку сыра, потом я всё верну.

   — Да уж ладно, — сказала Мирто, — сам вернись.

   — Это я тебе обещаю, как если бы уже вернулся, — постучал себя кулаком по груди Сократ.

В Пирее были собраны самые разные суда: и круглые, купеческие, и широкие, грузовые военные, и боевые триеры. Гоплиты, стрелки, лучники, пращники грузились на них всю ночь при свете факелов в бухтах Зеи и Мунихия. Сократ оказался на купеческом судне, которое утром вышло под широким и высоким парусом из бухты и, обогнув мыс и миновав Саламин, оказалось в Саронийском заливе, держа курс на Сунион, где в голубом мареве белел храм Посейдона над обрывом, с которого бросился в море несчастный царь Эгей, отец Тесея. Другие корабли, более быстроходные, вскоре обогнали купеческую посудину, на которой плыл Сократ, — другие шли на длинных вёслах, а «кругляк» Сократа лениво колыхал свой тяжёлый парус не лёгком ветру. Здесь не скрипели натужно уключины, не свистела флейта келевста, здесь было тихо и всегда можно было укрыться от палящего солнца в тени паруса, подставив лицо воздушным волнам. Сократа вовсе не огорчало то, что его судно причалит к берегу Халкиды Эвбейской позже других — ведь никто из бывалых солдат не торопится на войну, но вручает себя воле богов, и чем ленивее боги, тем спокойнее солдату. К тому же, к удовольствию Сократа, он снова оказался на судне вместе с другом Критоном, который позаботился о себе — а стало быть, и о Сократе — лучше, чем Сократ: среди его провизии оказались не только лепёшки и сыр, но и вино, и запечённые в тесте дрозды, и пирожки с круто прочесноченным мясом, и рыба, и фрукты. Вина было вдоволь, целая большая амфора, которую втащили на судно рабы Критона, да и всего другого тоже. Правда, вскоре к Сократу и Критону присоединились ещё двое гоплитов, но вина и еды хватало всем без ущерба для хозяев, хотя Сократ поначалу ворчал, упрекая своего друга Критона в излишней щедрости. Таким образом, плавание во многих отношениях оказалось приятным. Они плыли даже ночью, не причаливали на ночлег к берегу — на судне было достаточно места на палубе и в трюмах, чтобы улечься, прикрывшись плащом, и безмятежно уснуть, тогда как триеры с заходом солнца устремлялись к берегам — на триерах не найти ни места для сна — там все сидят, прижавшись друг к другу, ни места, где разогреть и приготовить пищу. Из-за того что весельные корабли причаливали ночью к берегам, а парусные не останавливались, к Халкиде они подошли почти одновременно. Подготовка к штурму крепостных стен здесь не прекращалась и в те дни, что Сократ — и Перикл, разумеется! — был в Афинах и Элевсине, теперь же, с прибытием подкрепления и главнокомандующего, работа закипела с новой силой.

Штурм начался через пятнадцать дней и длился всего один день — халкидяне защищались плохо и число защитников оказалось немногочисленным. Так что потерь со стороны афинян было так мало, что это не озлобило их и не побудило к ответной мести. Штурмующие к вечеру перебрались через стены, открыли городские ворота, и армия афинян вошла в Халкиду, не встречая сопротивления. Вопреки приказаниям Перикла были всё же грабежи — победители набрасывались главным образом на винные погреба и склады продовольствия, но порядок вскоре был восстановлен, часть войска уведена в казармы и палестры, другая часть возвращена на суда. Отряд Сократа остался в городе, ему была поручена охрана центральной площади, где уже на другой день после падения Халкиды было созвано Народное собрание, на котором выступил с речью Перикл. Высокий помост, с которого он говорил, был окружён сотней телохранителей, чего никогда не случалось в Афинах, хотя Совет Пятисот несколько раз выносил на заседание Экклесии решение о назначении Периклу вооружённой охраны. Экклесия утверждала эти решения, но Перикл отказывался от какой-либо охраны иод тем предлогом, что всякий вооружённый отряд, находящийся постоянно под началом стратега в мирное время, может быть использован — при злом умысле стратега — для государственного переворота и установления тирании.

Теперь же Перикл выступал в окружении афинских гоплитов, сам был опоясан ремнями с мечом, в латах и в шлеме. От всего этого, наверное, его речь была жёсткой и даже грозной. Он сказал, что отныне из Халкиды удаляются все олигархи, все владельцы богатых поместий, которые задумали и осуществили заговор против Делосского союза и Афин, что всё их имущество будет частью конфисковано (деньги и драгоценности) в пользу делосской казны, частью (строения и имущество) переданы афинским переселенцам. Он провозгласил восстановление в Халкиде демократического правления и предложил Народному собранию проголосовать за возвращение Эвбеи в Делосский союз. Собрание тут же приняло требование Перикла.

   — Все жители Гестиеи, захватившие афинские корабли во время бунта и убившие всех находившихся на них афинян, будут навсегда изгнаны из города, а в городе поселятся афиняне, — объявил он. — Что же касается Халкиды, то вот какое решение я предложу принять афинской Экклесии. — Далее он прочёл по табличке: — Я не изгоню халкидян из Халкиды и не разорю их город и честного человека без суда и постановления народа афинского не стану лишать гражданских прав, не накажу изгнанием, не арестую, не убью, не отниму ни у кого денег, не поставлю без предуведомления на обсуждение приговор как против общины, так и против какого-либо частного лида. Это я буду соблюдать по отношению к халкидянам, если они будут повиноваться народу афинскому. Вам же, халкидяне, я предлагаю принести сегодня присягу по следующим пунктам. — Перикл взял другую табличку и прочёл в наступившей глубокой тишине: — Я не изменю народу афинскому ни хитростями, ни какими-нибудь происками, ни словом, ни делом и не послушаюсь того, кто задумает изменить. И если кто-нибудь изменит, я сообщу афинянам. И подать я буду вносить афинянам такую, какую выхлопочу от них. И союзником я буду, насколько могу, лучшим и добросовестным. И народу афинскому стану помогать и содействовать, если кто-нибудь нанесёт ему обиду, и буду повиноваться ему. — Последние слова Перикл произнёс особенно громко и чётко, а потом с ещё большим напряжением повторил их: — И буду повиноваться ему!

Народное собрание молчало, не зная, следует ли сразу голосовать за принятие этой суровой клятвы, или Перикл что-то ещё добавит к ней.

Перикл передал эпистату табличку с текстом присяги и продолжил уже не так громко и грозно:

   — Пусть эту присягу принесут все совершеннолетние халкидяне. Если же кто не даст присяги, да будет тот лишён гражданской чести, имущество его будет конфисковано и десятая часть его сделается собственностью Зевса Олимпийского. О наказаниях пусть халкидяне решают в Халкиде по собственному усмотрению, как афиняне в Афинах, за исключением изгнания, смертной казни и лишения гражданской чести. По этим делам пусть им даётся право апелляции в Афины, к народному суду, гелиэе. Так-то, граждане Халкиды. Об охране же Эвбеи, — сказал в заключение Перикл, — пусть заботятся ваши стратеги, чтобы было как можно лучше для афинян. Мы же пока оставим здесь свой гарнизон, который вы станете содержать.

Уже к вечеру Сократ узнал, что его отряд остаётся в Халкиде для гарнизонной службы.

Он решил тотчас же поговорить с Периклом, но не смог повидать его: в дом, в котором остановился Перикл, охрана не впустила его, заявив, что Перикл устал и приказал до утра никого к нему не пропускать.

   — Он разрушил все мои планы, — пожаловался Сократ Критону. — Гарнизонная служба может продлиться и год и два, а я пообещал Мирто, что женюсь на ней до наступления осенних холодов.

   — Чем осенние холода могут повредить твоей женитьбе? — ответил шуткой на его жалобу Критон. — Холод, как известно, вынуждает нас ещё теснее прижиматься к тёплому женскому телу.

Сократ, казалось, пропустил слова Критона мимо ушей и продолжал:

   — К тому же он обещал, что пойдёт вместе со мной к юной гетере Аспасии, которую ты видел у Феодоты.

   — А это тебе зачем? — удивился Критон. — Зачем вести к гетере, которая тебе нравится, ещё кого-то из друзей?

   — Ты бесчувственный человек, — заключил Сократ. — В холод мои члены становятся вялыми и малоподвижными, в холод я испытываю лишь одно желание — выпить как можно больше согревающего вина. Это во-первых. Во-вторых, я намерен спасти Перикла от душевного ожесточения. Ты слышал, что он говорил сегодня перед халкидянами: он сказал, что превращает их в послушных рабов афинян и что каждый халкидянин должен доносить на другого халкидянина, если тот замыслит что-либо против Афин, отныне афиняне по своему произволу будут решать, подлежит ли халкидянин за свои действия изгнанию, смертной казни или лишению гражданской чести, что хуже изгнания и смертной казни... Теперь я спрошу тебя, Критон, за что Перикл так унизил халкидян? И отвечу: за то, что они отказались вносить форос в делосскую казну, откуда Афины черпали деньги для войны с персами, защищая всех своих союзников. Но войны с персами давно нет, они не нападают ни на Афины, ни на союзные города, которые почему-то продолжают вносить деньги в делосскую казну.

   — Остановись, — попросил Сократа Критон. — Твои слова, думаю, очень не понравились бы Периклу. А если ты произнесёшь их перед халкидянами, Перикл прикажет казнить тебя — ведь здесь идёт война и ты всего лишь солдат.

   — Вот! — поднял указательный палец Сократ. — Ты сам подтвердил, что Перикл ожесточился душой и что он сможет казнить даже меня, своего друга.

   — Я думаю... — Критон хотел сказать, что Сократ слишком много мнит о себе, называясь другом Перикла, но Сократ не дал ему договорить.

   — Молчи! — потребовал Сократ. — И вникни в суть моего замысла: я хочу, чтобы Перикл влюбился, чтобы сердце его расцвело от этого сладкого чувства, чтобы он понял, как дороги могут быть друг другу люди и как может быть ужасна потеря, когда они лишатся друг друга, как много в жизни иного смысла, кроме того, что содержит в себе власть и подчинение, как много счастья в разделённой любви, а не только в победе и как нужно беречь всех, кто живёт одновременно и рядом с тобой, не только для них беречь, для их благополучия, и не столько для них, но и для себя. Для себя — прежде всего. Тогда многое изменится в Афинах и во всём мире, Критон.

   — Это что-то новое в твоих мыслях, Сократ. Прежде ты делил весь мир на мудрецов и глупцов, на умных и невежд и считал, что всё зло — в глупости и невежестве, что глупые и невежественные достойны не только осмеяния, но и принуждения, ограничения их прав. Халкида затеяла бунт по глупости, по невежеству — так ты сказал бы ранее. И заслуживает кары. Потому что светоч мира — это Афины, а все враги Афин выползают из тьмы. Что-то изменилось, Сократ?

   — Я люблю Мирто, — сказал Сократ, зажмурив глаза. — Я преисполнен нежности к ней. Я сгораю от желания поскорее жениться. И будь Перикл влюблён в Аспасию, он понял бы меня, он понял бы, почему я не могу оставаться в гарнизоне Халкиды, которая Афинам если и нужна, то как друг, а не как раб.

   — Бедный, бедный Сократ, — пожалел друга Критон. — Я никогда не видел тебя таким. Но вот что ты забыл: влюблённый властитель выполняет волю не народа, и даже не свою, а волю возлюбленной... Ладно, — сказал он, помолчав. — Утром я пойду к Периклу вместе с тобой. Попробуем уговорить его, чтобы он, нарушив воинские правила, отпустил тебя в Афины к твоей голубке Мирто.

ГЛАВА ВТОРАЯ

У милетской гетеры Таргелии, говорят, было сто любовников-греков. Лишь совершив персидскую измену, которая во всех эллинских городах каралась смертью, любовники-греки покупали ласки обольстительной ионянки. Эта их измена была тем более страшна, что все они занимали в Милете и в Афинах видные государственные посты, были людьми влиятельными. Персидский царь был очень доволен красавицей гетерой и говорил, что она одна стоит целой его армии. Ведь это она добилась того, что совращённый её чарами Милет восстал против Делосского союза. Правда, Афины, возглавлявшие этот союз греческих городов, жестоко покарали изменников-милетцев, едва те заявили о своём отпаде от общегреческого военного договора, направленного против персов, и отказались вносить деньги в делосскую казну. Афиняне, примчавшись в Милет на кораблях, усмирили город, пленили и казнили изменников, установили свой порядок в полисе и, взяв золото и серебро, которое, как они считали, по праву принадлежало им, вернулись домой. Многие милетцы были разорены этим набегом афинян, лишились всех своих богатств.

Тогда-то и Аксиох, отец Аспасии, потерял своё золото, товары и корабли, а дети его, двое сыновей и дочь, разбежались по свету: старший сын уплыл в Египет и утонул во время шторма у входа в нильскую дельту, другой сын отправился на Кипр и погиб в стычке с пиратами, а дочь Аспасия после целого года скитаний по островам Ионии оказалась в Афинах.

Надо грести против ветра, чтобы спастись в шторм. Так учил своих детей Аксиох, когда на их пути возникали опасности и всякие другие препятствия. А ещё он говорил, что самая прочная победа над врагом достигается лишь тогда, когда враг становится твоим верным другом. Впрочем, эти мудрые советы он придумал не сам, а повторял лишь то, что уже было сказано другими. Недостатка в мудрецах Милет никогда не испытывал — мудрость поселилась в нём с первых лет его основания. Фалес Милетский известен во всём эллинском мире как философ, астроном, как один из Семи мудрецов. Он был современником и другом Солона Афинского, вместе с ним путешествовал по Египту и постигал древние тайны египетских жрецов. Это он, Фалес, первым сказал: «Познай самого себя» и «Во всём соблюдай меру», а Солон, кажется, лишь иными словами выразил то, что сказал Фалес, когда советовал: «Ничего слишком».

А после Фалеса Милет своей мудростью прославили другие философы, каких в Афинах тогда не было, — это Анаксимандр и Анаксимен. Анаксагор, который теперь живёт в Афинах, хотя родился не здесь, а в Клазоменах, в Ионии, был лишь учеником Анаксимена Милетского.

Анаксимандр учился у Фалеса, Анаксимен у Анаксимандра, Анаксагор у Анаксимена. Аксиох же, отец Аспасии, учился у всех мудрецов, как и все милетцы. Но очарование Таргелии затмило разум многих из них. Таргелия не училась ни у Фалеса, ни у Анаксимандра, ни у Анаксимена. Её наставником был Эрот. Она читала не сочинения философов, а истории о милетских похождениях бога любви. Их читала и Аспасия. Читала тайно, ибо они предназначались для юношей, а не для девушек. Тому, что такое любовь, им предписывалось учиться только у своих мужей — и это правило строго соблюдалось во всех греческих семьях. Строго, но всё же не под страхом смерти. Аспасия своими ушами слышала, как милетянки, подруги её покойной матери, весело хохоча, рассказывали такой анекдот: у одного милетянина постоянно дурно пахло изо рта; сам он этого не замечал, но кто-то из его друзей однажды сказал ему об этом; милетянин прибежал домой и стал кричать на свою жену, что она скрыла от него его ужасный недостаток. «Ведь ты же чувствовала мой запах? — упрекал он её. — Особенно когда я целую тебя!» — «Прости, но я думала, — ответила разгневанному мужу жена — и тут рассказывающие анекдот женщины принимались весело хохотать, — я думала, что так пахнут все мужчины». Материны подруги хохотали потому, что знали, как пахнут разные мужчины, а не только их мужья.

Пока живы были мать и отец, Аспасия не знала мужчин, разве что по рассказам о похождениях юного Эрота, свитки с которыми она нашла в комнате братьев. Первый раз она легла в постель с мужчиной на острове Самос, куда её забросила судьба после бегства из Милета. Тогда при ней не оказалось ни обола, чтобы уплатить за ночлег и за хлеб. Этот мужчина приютил её, несчастную сироту, и держал запертой в своём доме два месяца, являясь к ней каждую ночь для любовных утех. Он думал, что преподал ей искусство любви, хотя на самом деле она, помня рассказы о похождениях Эрота, превратила самосца-грубияна в искусного любовника. А когда он ей надоел, сбежала из его дома. Впереди на пути в Афины было ещё много больших и малых островов, которые, говоря словами старого анекдота, пахли по-разному.

«Ты стала обыкновенной шлюхой, — сказала она себе однажды, — девкой, которая продаёт себя за ужин и за ночлег. И то, что ты бездомная сирота, тебя совсем не оправдывает. Хотя это судьба многих, но не твоя судьба». Эти мысли посетили её на Андросе, откуда до Пирея было два дня пути при попутном ветре.

Владелец торгового судна, следовавшего из Андроса в Пирей, взял её на борт, и после двух дней — и одной ночи, которой Аспасия расплатилась с владельцем судна, — она сошла на берег в Пирее, афинском порту. Владелец этого же судна отвёз её в Афины, к своей сестре Феодоте, которая жила в Керамике близ Дипилона и содержала порнею, публичный дом с двумя десятками не очень дорогих девушек, открытый ещё во времена Солона предками Феодоты.

Феодота была красавицей, и если продавала своё тело, то совсем не так, как её девушки, эти ласточки, зайчики, комарики, светлячки, милашки, факелочки, воробышки, пчёлки и тигрицы, как называла их Феодота, да и не только она — такие у девушек были прозвища. У самой же Феодоты было прозвище Слоновая Кость — так прекрасно, словно изваянное из слоновой кости, было её тело. Она выставляла его за большие деньги напоказ художникам и скульпторам, приходившим полюбоваться ею с толпами мужчин, которые, распалившись, отправлялись затем к её «зайчикам» и «милашкам». Она могла бы и не содержать порнею, но это была родовая собственность, от которой Феодота не могла бы отказаться даже в том случае, если бы захотела: эта порнея была такой же достопримечательностью Афин, как, скажем, храм Афродиты, и не могла переходить из рук в руки, как какая-нибудь игрушка — от перемены владельца всякая собственность, как известно, портится, а публичный дом тем более: там надо строго придерживаться старых традиций — ведь в искусстве любовных утех мало что меняется от века к веку, — надо соблюдать раз и навсегда установленный порядок, умело подбирать девушек и заменять достойными, когда красота их увянет, а любовный жар угаснет. Такое умение хорошо передаётся только по наследству, и тут закон требует владельцев порнеи не менять. И прабабка, и бабка, и мать Феодоты были гетерами, не просто потаскушками, которых в Афинах называют также «мостовыми», «ремесленницами», «подстилками», «бегуньями», «подметалками», «квашнями» и ещё десятком других имён. Гетера — это спутница, подруга, женщина дорогая, для избранных, состоятельная, умная и красивая, с которой можно не только развлекаться в постели, но и вести интересные беседы. Она в состоянии украсить собой любой симпосий, пир богатых и умных мужчин. Гетерой станет и дочь Феодоты, которой теперь лишь семь лет, — говорят, что Феодота родила её от стратега Кимона.

Феодота долго и внимательно разглядывала Аспасию, дважды обошла её вокруг, словно перед нею стояла не девушка, а изваяние, затем остановилась шагах в трёх-четырёх, взмахом руки отослала прочь брата и слуг и, когда они остались вдвоём на просторной, увитой плющом и виноградом веранде, сказала:

   — Повтори, как тебя зовут.

   — Аспасия.

   — Хорошее имя. Ты и собою хороша. Очень хороша, — добавила она после краткой паузы. — И стройна, и красива лицом, и рост у тебя хороший. Афиняне не любят коротышек, низкорослых. Даже маленькие мужчины любят высоких женщин. Знаешь, как они говорят о высоких женщинах? — весело улыбнулась Феодота. — Они говорят: по высокой лестнице можно добраться до небес. Сколько тебе лет? — спросила она, внимательно вглядываясь в лицо Аспасии.

   — Шестнадцать.

   — Так, — облегчённо вздохнула Феодота. — Прекрасный возраст. Петь, танцевать умеешь?

   — Умею.

   — Играешь ли на флейте, на кифаре?

   — Да, и на флейте и на кифаре.

   — Умеешь ли читать?

   — Умею. Читала и Гомера и Гесиода. — Про то, что читала рассказы о похождениях Эрота, Аспасия умолчала: возможно, Феодота захочет преподать ей несколько уроков искусства любви, поэтому не так уж плохо притвориться приготовишкой в этих делах. Учить учёного — радости мало, сам можешь показаться дураком. А неучёный благодарен учителю за каждое слово и тем несказанно радует его.

   — Что умеешь ещё? — спросила Феодота.

   — Не знаю, — простодушно ответила Аспасия.

   — Хорошо, — не стала донимать Аспасию вопросами Феодота. — Сейчас мои служанки помоют тебя, причешут, накрасят и всё такое. Посмотрим, как ты будешь выглядеть в праздничном наряде... Уверена, что станешь неотразимой. — Хлопнув в ладоши, Феодота позвала служанок и повелела им отвести Аспасию в ванную комнату.

   — Что у тебя в сундучках? — поинтересовалась Феодота, когда Аспасия уже вместе со служанками покидала веранду. — Покажешь мне потом?

Это был самый приятный вопрос: Феодота, задав его, тем самым как бы открылась — да, она женщина, обыкновенная женщина, любопытная, которой нравится заглядывать в сундучки и шкатулки других женщин, где хранятся наряды, украшения, благовония, пудры и мази, щипчики и пилочки, всякие мелочи, которые могут рассказать об их владелице больше, чем самые откровенные слова.

Ванная комната, куда привели Аспасию служанки, была просторной, с мозаичным полом, со стенами, выложенными разноцветными изразцами, из которых складывались рисунки цветов, экзотических растений, животных и птиц. Здесь было светло, приятно пахло. Лежаки для умащивания тела благовониями, красивые сосуды и шкафчики — всё сияло чистотой.

   — Я хотела бы воспользоваться своими натираниями и содой, — сказала служанкам Аспасия. — Принесите мои вещи и тот сундук, в котором одежда.