Помоги проекту - поделись книгой:
Перикл
Перикл — знаменитый государственный деятель Афин, с именем которого обыкновенно связывается представление о поре расцвета афинской демократии, греческой литературы и искусства (Периклов век). Сын Ксантиппа, победителя при Микале, и Агаристы, племянницы Клисфена, он родился между 500 и 490 гг. до Р. X. Особенно сильное влияние оказал на него Анаксагор своей возвышенной философией, признававшей разум началом регулирующим и управляющим. Начал свою карьеру Перикл воином, а затем вступил на общественно-политическое поприще. Сам знатного происхождения (по матери Алкмеонид), он примкнул, однако, к демократической партии. Его первым делом было выступление обвинителем в процессе против Кимона, главы аристократической партии, по поводу его действий во Фракии. Перикл был другом Эфиальта, тогдашнего вождя демоса; основываясь на Плутархе, полагали даже, что именно Перикл был истинным виновником и инициатором реформы ареопага, проведённой Эфиальтом и положившей конец политическому влиянию этого учреждения; но это противоречит свидетельству Аристотеля (в «Афинской Политии»). Со смертью Эфиальта (462-461) руководство демократической партией перешло к Периклу. В то время на первом плане стояла борьба с внешними врагами, требовавшая страшного напряжения сил, так как Афинам приходилось воевать и в Египте (с персами), и в самой Элладе (с Коринфом, Эпидавром, Эгиной, затем и со Спартой). Перикл участвовал в битве при Танагре, в которой афиняне были побеждены спартанцами (457). Когда под влиянием этой неудачи обнаружилась реакция в пользу изгнанного посредством остракизма (во время борьбы из-за реформы ареопага) Кимона, то Перикл пошёл навстречу народному желанию и сам внёс предложение о возвращении своего соперника из изгнания раньше срока. Когда спартанцы, вопреки заключённому в 451-450 гг. перемирию, вторглись в Среднюю Грецию, чтобы помочь дельфийцам против фокидян, Перикл тотчас после их удаления возвратил фокидянам обладание дельфийским святилищем. Вскоре в Беотии поднялось восстание против афинского господства; Толмид, поспешивший туда, вопреки совету Перикла, с небольшими силами, пал в битве при Коронее (447-446), окончившейся поражением афинян; вслед за тем восстала Эвбея, отложилась Мегара, спартанцы вторглись в Аттику. Перикл, переправившийся было с войском в Эвбею для подавления восстания, должен был спешить на спасение Аттики. Действуя с большой осторожностью и не вступая в битву, он достиг отступления спартанцев, что объясняли подкупом. Теперь Перикл направил все силы на покорение Эвбеи, которая и подчинилась афинянам. В 445 г. между Афинами и Пелопоннесским союзом заключён был тридцатилетний мир (иначе Периклов), по которому афиняне отказались от всего, что принадлежало им в Пелопоннесе, и возвратились к тому положению, какое занимали до войны; оба союза взаимно признали друг друга. С прекращением войны снова возгорелась борьба внутренняя. Столкновение произошло по вопросу об употреблении союзной казны на украшение города: глава аристократической партии Фукидид находил такое употребление несправедливым. Перикл имел опору преимущественно в городском населении, его противник, вероятно, — в сельском. Только остракизм мог положить конец борьбе, и Фукидид принуждён был отправиться в изгнание. Влияние Перикла достигает теперь своей высшей степени. В течение почти 15 лет он правит Афинами без соперников; из года в год он избирается в стратеги, облекается иногда особыми полномочиями. Значение Перикла основывалось, однако, не столько на этой должности, в то время очень важной, сколько на самой его личности. Перикл являлся благороднейшим типом эллина, в котором гармонически сочетались разнообразные таланты и качества. При тогдашнем строе Афин всего важнее был талант ораторский, столь необходимый для того, кто желал подчинять своей воле народное собрание. Перикла называли олимпийцем; говорили, что он мечет перуны, поражая своим словом, как громом и молнией, и что само убеждение восседает на его устах. С талантом ораторским, со способностями государственного человека, с опытностью и благоразумием полководца Перикл соединял высокую честность и бескорыстие, простоту и умеренность в образе жизни. Почти всё время посвящал он государственным делам; единственным развлечением для него служила беседа в домашнем кругу, среди друзей, избранных умов и талантов Греции. В его доме сходились философы, как Анаксагор, Зенон, Протагор, молодой Сократ, поэты, как Софокл, художники, как Фидий и архитектор-философ Гипподам. Душой этого кружка была талантливая, образованная Аспазия. Демагогом в позднейшем смысле слова Перикл не был, хотя при нём афинская демократия и достигла своего расцвета. «Перикл, — говорит Фукидид, — был первый из афинян своего времени, сильный словом и делом... Стоя во главе государства в мирное время, он правил умеренно и охранял безопасность. Афины достигли при нём высшего могущества... Не столько масса руководила им, сколько он — массой, потому что он приобрёл власть, не прибегая к недостойным средствам, и не имел вследствие этого нужды льстить толпе, но, пользуясь уважением, мог и резко противоречить ей. Когда он видел, что афиняне не вовремя смелы, он своими речами пробуждал в них страх — и наоборот, видя их падающими духом без основания, внушал им смелость. По имени это была демократия, на деле же — господство лучшего мужа». Перикл не был реформатором, пролагающим новые пути: по творчеству и смелости мысли он уступал некоторым из своих предшественников, и его реформы — лишь один из моментов в последовательном, органическом развитии афинской демократии, естественное и логическое следствие предшествовавшего хода афинской истории. Перикл — лишь продолжатель дела Солона, Клисфена, Фемистокла. Неизвестно, способствовал ли Перикл открытию зевгитам доступа к архонтству (457-456) и к восстановлению так называемых судей по демам (453-452); он несомненно внёс закон касательно права гражданства (451-450), по которому тот не мог иметь этого права, кто не происходил от афинянина. Чем больше стекалось разного люду в Афины и чем больше прав и выгод предоставлялось афинскому демосу, тем более казалось необходимым сохранить эти права только за настоящими афинянами и удалить из среды гражданства посторонние элементы. Затем Перикл ограничил права ареопага ещё более, нежели Эфиальт (в чём состояло это ограничение — неизвестно). Главной и наиболее характерной реформой его является введение денежного вознаграждения гелиастам (первоначально 1 обол), членам совета (1 драхма пританам и 5 оболов остальным)[1], войску и флоту. Введение платы гелиастам (присяжным) источники объясняют тем, что иначе Перикл не в состоянии был соперничать с богатым и щедрым Кимоном; но это нововведение вызывалось необходимостью и стоит в связи с расширением деятельности гелиэи (суда присяжных). Не будь вознаграждения, не было бы и нужного числа гелиастов; суд очутился бы в руках одних знатных и богатых и не был бы народным; это учреждение тем важнее было не допускать, чтобы оно оказалось в руках одной аристократической партии; наконец, отправление обязанностей судьи по делам не только сограждан, но и многочисленных союзников было немалым трудом, и плата являлась тут вполне заслуженным вознаграждением. То же, ещё в большей степени, можно сказать о плате членам совета, а также о жалованье войску и флоту ввиду войн 50-х гг. и продолжительных морских манёвров в мирное время. Плата за посещение народного собрания введена не при Перикле, а лишь в начале IV в. Что касается феорикона (зрелищных денег), то тут возникает сомнение: если феорикон отличать от диобелии и видеть в последней отдельную от него денежную раздачу в праздники, то мы имеем основание введение феорикона приписывать Периклу; если же отождествлять их согласно обычному мнению, то введение феорикона нужно приписать не Периклу, а Клеофонту, по словам Аристотеля (в «Афинской Политии») впервые введшему диобелию (в конце V в.). При Перикле получила большое развитие система колоний и клерухий, служивших средством поднятия благосостояния наименее состоятельных граждан путём наделения их землёю за пределами Аттики. Клерухии являлись в то же время наблюдательными постами, опорой и охраной афинского могущества; они имели также большое торговое значение. При Перикле они основывались обыкновенно в важных стратегических или торговых пунктах. Так, афинские клерухии поселены были в Херсонесе Оракийском для поддержки тамошних греков, в отдалённом Синопе и в некоторых других припонтийских рородах, на островах Наксосе и Андросе и, вероятно, на Имбросе и Лемносе. Во Фракии основана колония Брея. На нижнем течении Стримона, где был узел дорог, шедших по разным направлениям, и окрестности были богаты корабельным лесом и драгоценными металлами, основан Амфиполь (437); в Италии, недалеко от прежнего Сибариса, положено начало Туриям, куда отправились поселенцы из разных греческих городов. В связи с демократическим направлением Перикловой политики находится и его строительная деятельность. С одной стороны, она имела целью укрепление и украшение города, с другой — доставку заработков городскому населению, массе рабочих и ремесленников; «весь город, — выражаясь словами Плутарха, — находился как бы на жалованье, сам себя украшая и в то же время содержа». И в строительной деятельности Перикл является, в сущности, лишь продолжателем и завершителем дела своих предшественников, в том числе Кимона. Ещё в 457 г., около времени танагрской битвы, возведены были так называемые Длинные стены, из которых одна шла от Афин к Пирею, другая — к Фалеру; но пространство между ними не было защищено. Чтобы завершить укрепление Афин и сделать их неприступными, по предложению Перикла построена была третья, так называемая «средняя» или «южная» стена, между двумя уже существовавшими, параллельно северной и недалеко от неё, т. е. от Афин к Мунихии. С возведением этой стены значение Пирея ещё более поднялось. При Перикле он был перестроен вновь; арсеналы, верфи, доки приведены в исправность, число их увеличено; военная гавань отделена от торговой; на берегу последней тянулись хлебные магазины, из которых самый большой построен при Перикле; при нём же построена и биржа. В Афинах воздвигнуты замечательные памятники искусства, по выражению Плутарха, «величественные по своей громадности, неподражаемые по красоте и изяществу», которых «и время не коснулось, как будто кто вдохнул в них вечно цветущую жизнь и нестареющую душу». При Перикле закончена постройка Парфенона, начатая ещё при Кимоне или, быть может, даже при Фемистокле (мнение Фуртвенглера, Бузольта), начат Эрехтейон, построены так называемые Тезейон и Пропилеи, вне Афин на мысе Сунии — храм Афины, в Рамне — храм Немезиды; в Елевсине возобновлена постройка святилища для мистерий. Созданы статуи Афины Промахос, Афины Лемнии и Афины Парфенос. Украшенные такими зданиями и произведениями Фидия, Афины являлись как бы «школой» и столицей Эллады. Средства на украшение города брались не только из союзной казны, но также из городской кассы, из храмовых сумм и проч., причём деньги союза употреблялись, по-видимому, лишь на такие здания и произведения, которые имели какое-либо отношение к союзу или его покровительнице, богине Афине. Несмотря на крупные расходы, финансы Афин никогда не были в таком цветущем состоянии, как при Перикле. Понимая, каким могущественным орудием являются денежные средства, особенно на случай войны, Перикл старался увеличить финансовые силы Афин. В середине 30-х гг. в казне хранилось 9700 талантов и ещё к началу Пелопоннесской войны, несмотря на громадные издержки по постройке Пропилеев и на осаду Потидеи, в ней оставалось 6000 талантов, не считая священных предметов, которыми в крайнем случае государство также могло воспользоваться. В самом управлении финансами господствовали порядок и строгая отчётность, о чём свидетельствуют дошедшие до нас постановления: одно из них определяет порядок уплаты долга «другим» (кроме Афины) богам и полагает основание казне этих богов, другое касается казны богини Афины. Материальное благосостояние афинян в век Перикла достигло своего высшего развития. Владычествуя на море, они властвовали и над торговлей, господствовали на денежном рынке. Их торговые связи обнимали Восток и Запад; Афинам принадлежало посредничество между восточной и западной половинами Средиземного моря; они были торговым центром и главным складочным местом греческого мира, богатейшим и многолюднейшим городом, Пирей — самой оживлённой гаванью. Сюда свозились самые разнообразные продукты из отдалённых краёв. Главную силу Афин Перикл видел во флоте и обращал на него особенное внимание. Афинский флот состоял при нём из 300 триер. Перикл завёл морские манёвры, происходившие ежегодно в течение 8 месяцев. Сухопутное войско при Перикле состояло из 29 000 гоплитов разных категорий, 1600 всадников, 200 конных и 1600 пеших стрелков. Внешняя политика Перикла направлена была к расширению сферы влияния Афин и к упрочению и охранению существующего. Перикл был враг рискованных предприятий, от которых старался удержать афинян. Борьба с Персией прекратилась. Экспедиция Перикла к Херсонесу Фракийскому имела в виду лишь оказать помощь тамошним грекам; экспедиция в Понт (Чёрное море), предпринятая им во главе многочисленного и блестящего флота, имела целью, кроме того, показать во всём блеске могущество Афин, подчинить их протекторату припонтийские города и упрочить торговые связи, что было особенно важно, так как из припонтийских стран Аттика получала столь необходимый для неё хлеб и многие другие продукты. На Западе заключены были договоры с Эгестой (ещё около середины V в.), затем, накануне Пелопоннесской войны — с Регием и с Леонтинами (433-432). Перикл сделал попытку созвать в Афины национальный конгресс из представителей греческих городов по вопросам религиозно-национальным, в интересах мира и общей безопасности; но попытка эта не удалась вследствие противодействия Спарты. Зависимость союзников от Афин при Перикле увеличилась, союзная казна с острова Делоса перенесена была в Афины (вероятно, в 454 г.); но это было лишь естественным развитием процесса, начавшегося уже раньше, ещё при Кимоне, и заключавшегося в том, что члены Делосско-Аттического союза из автономных мало-помалу превращались в зависимых. Общая сумма ежегодного фороса (дани) перед Пелопоннесской войной равнялась, по Фукидиду, 600 талантам, а по надписям — приблизительно 400-500 талантам. Характерно, однако, что, несмотря на перенесение казны, форос при Перикле не увеличивался, а, напротив, с прекращением войны 50-х гг. обыкновенно понижался. Тем не менее союзники были недовольны своей зависимостью, особенно аристократическая партия, вообще враждебная Афинам. В 450-449 гг. произошли смуты в Милете; в 440 г. восстал Самос, бывший автономным союзником и имевший сильный флот. В восстании приняла участие и Византия. Перикл, разбив самосский флот у Трагии, осадил Самос; несмотря на применение усовершенствованных орудий, прошло около 9 месяцев, прежде чем Самос сдался, обязавшись выдать флот, срыть стены, дать заложников и уплатить контрибуцию. Пока Афинам не грозил внешний враг, они могли справляться с недовольными союзниками; опасность увеличилась, когда началась Пелопоннесская война. Когда Керкира, вступившая в столкновение с Коринфом, обратилась в Афины, ища там союза, то Перикл склонил афинян в пользу этого союза, ввиду того что Керкира обладала сильным флотом и занимала важное географическое положение на пути в Италию. До тех пор старавшийся сохранить мир, Перикл высказался теперь в народном собрании против требований спартанцев, видя в них лишь предлог к заранее решённому разрыву. Он старался ободрить афинян, указывая на их богатые денежные средства и сильный флот; он предостерегал лишь от рискованных предприятий, и согласно его совету, афиняне дали ответ, сводившийся к тому, что «сами они войны не начнут, но с тем, кто начнёт её, будут сражаться». К общим соображениям в пользу войны у Перикла могли присоединяться и мотивы личные: положение его начинало колебаться; против него была крайняя демократическая партия; враги, не смея ещё нападать на него самого, преследовали процессами его друзей — Анаксагора, Фидия, Аспазию. Перикл мог надеяться, что война отвлечёт внимание от внутренней борьбы, заставит умолкнуть мелкие интриги и раздоры, даст почувствовать всю необходимость его для государства. Первый год войны закончился торжественным погребением павших в бою воинов, причём Перикл произнёс знаменитую речь, приводимую Фукидидом и являющуюся, быть может, больше произведением самого историка — речь, в которой прославлялась и идеализировалась афинская демократия. На следующий год, когда в Афинах появилась чума, положение Перикла было тяжёлое. Предпринятая под его начальством экспедиция к берегам Пелопоннеса не имела существенного результата; подавленные бедствиями афиняне негодовали на него, винили во всех несчастиях и готовы были просить мира у Спарты. Перикл созвал народное собрание и убеждал не падать духом, терпеливо переносить невзгоды и прервать переговоры со Спартой. Афиняне последовали совету Перикла, но недовольство не прекратилось. Он не был избран вновь в стратеги и, с целью окончательно уничтожить его влияние, был даже обвинён в растрате денег и приговорён к штрафу. Правда, вскоре Перикл опять был призван к государственной деятельности, но прежнее влияние к нему не возвратилось; силы его падали, и осенью 429 г. он умер.
ПРОЛОГ
Тело Ликурга было сожжено, а пепел развеян над морем у берегов Кипра. С той поры волны разнесли частицы Ликургова пепла по всем морям и заливам, омывающим Элладу. Возможно, что и в этой волне, тихо подкатившейся к ногам Перикла, — крохотная частица, мельчайший атом того, что прежде именовалось Ликургом, было живым человеком, который мыслил, властвовал над другими людьми, над Пелопоннесом и устанавливал законы — законы Ликурга.
По чьей вине творил он законы? По воле богов или по воле обстоятельств?
Одни отвечают: по воле богов, другие — по воле обстоятельств. Так ставят вопрос и так отвечают на него обыкновенные люди.
Полководец Ксантипп, отец Перикла и его первый учитель, не был обыкновенным человеком, а потому на вопрос, кто и что руководит человеком, отвечал иначе, чем все. «Ты сам себе и бог и обстоятельства, — поучал он сына. — Если у тебя есть цель, страсть и ум, ты будешь властвовать над собой и над своею судьбой». Он ставил сыну в пример Ликурга. И Солона. О Фемистокле же, великом победителе персов, говорил: «А этого ты сам видишь. Наблюдай».
Времена Ликурга и нынешний день разделяют века. Солон умер за шестьдесят пять лет до рождения Перикла. Фемистокла изгнали из Афин, когда Периклу исполнилось двадцать пять. Перикл хорошо знал славного стратега: он участвовал в битвах под его началом, ходил с ним в дальние морские походы, в Халкидику, Эолиду и Ионию, где украсил свой меч первыми боевыми зазубринами, внимал страстным речам Фемистокла, овладевая искусством красноречия, участвовал в празднествах, устраиваемых афинянами в честь побед Фемистокла, и испытал несказанную сладости, купаясь в лучах его славы. Фемистокл и теперь жив, нашёл убежище при дворе персидского царя, скрываясь от афинян, приговоривших его к смертной казни. Может ли человек сам пожелать себе такой судьбы — стать врагом своих друзей и другом своих врагов? Что помешало Фемистоклу прожить жизнь и встретить свой смертный час в славе и почестях на родной земле? Боги и обстоятельства? Или он неверно выбрал цель жизни и ему не доставало страсти и ума?
Трудно поверить, что он сознательно, без вмешательства богов и обстоятельств, растоптал своё счастье. Значит, всё-таки боги и обстоятельства привели Фемистокла к столь печальному концу. А цель у него была высокая, и страсть могучая, и ум недюжинный.
Конечно, не боги затуманили разум и ослепили афинян, вынесших Фемистоклу несправедливый приговор, не обстоятельства. Боги — чисты, а неблагоприятные обстоятельства для людей честных и мужественных создаются по воле врагов, которым помогают бесчисленные людские пороки. Достоинств мало, а пороков — тьма. Потому и написано на стене Дельфийского храма: «Худших большинство». Даже хороший человек сохраняет своё достоинство ценою ежедневных побед над собственными пороками.
Перикл это знает не только потому, что так говорит Анаксагор, ставший его учителем после смерти отца. Он сам ежедневными усилиями искоренял в себе лень, равнодушие, неразборчивость в выборе друзей и удовольствий, природную робость, брезгливость к простолюдинам, неумение держать слово, зависть, высокомерие. Он — аристократ, потомок древнего рода Алкмеонидов, в котором пороки вытравливались не только воспитанием и усилием воли, но и кровью, страданиями, смертью.
И всё же пороки не изжиты до конца. А что говорить о тех, для кого они — как перья для птицы, как привычная одежда, как само невежество, с которым человек приходит в этот мир и которое является источником всех пороков, ибо для невежества ничто не различимо — ни благо, ни истина, ни гармония.
Пороки боятся трёх вещей: воспитания, образования и законов. Воспитание и образование — дело частное. А законы обязательны для всех. Пороки боятся законов, если за исполнением законов следят достойные люди. И если эти законы написаны достойными людьми.
Перикл провёл инспекцию Длинных стен, соединявших Афины и Пирей, и теперь стоял на берегу в бухте Мунихий, любуясь стройными рядами боевых триер. И Длинные стены, и триеры — надёжная безопасность Афин. Эти стены и этот флот построены заботами Перикла. Длинные стены защищают дорогу, соединяющую Афины с Пиреем, военным и торговым портом. Даже в случае крайней опасности, если врагу удаётся осадить Афины, выход к морю, и, стало быть, к спасению для афинян всегда остаётся открытым. Боевые триеры готовы сняться с якорей, чтобы помчаться на помощь любому острову, любому городу, входящему в Делосский союз, в котором главенствуют Афины, или возглавить карательную экспедицию против тех, кто взбунтовался, объявил о своём отпадении от Делосского союза, переметнулся на сторону врага. Главный враг Афин и Делосского морского союза — Персидское царство, главный соперник — Пелопоннесский морской союз, который может стать врагом, что уже случалось не раз в недавние времена.
Аттика обижена природой: она бедна хлебом, лесом, металлами, производит немного тканей и кожи. Даже вина, которое так любят афиняне, здесь мало, и его приходится завозить с островов Эгейского моря. Нужно завозить также хлеб, металлы, древесину, ткани, кожу, масло, специи, благовония, красители, украшения для женщин, оружие для мужчин. Словом, достаток Аттике обеспечивает торговля, главным образом морская. Но вот чем могут похвастаться афиняне перед прочим миром — наилучшим государственным устройством, свободным духом, мужеством и талантами.
Пирей — торговая столица Аттики. Пелопоннес живёт торговлей Коринфа в западных морях, и Мегар — в восточных. Народное собрание Афин уже не раз требовало потеснить коринфских купцов и запретить мегарцам торговать в Пирее и в городах Делосского союза. Разумеется, в наказание Пелопоннесу за его постоянное вмешательство в ссоры городов и островов Делосского союза. Хотя главный смысл этих требований, конечно же, в другом: в неукротимой жажде афинян первенствовать в торговле в восточных и западных морях.
Это правда, что афиняне выстрадали наилучшее общественное устройство, имя которому — демократия, народовластие, когда все свободные граждане обладают равными правами и в равной мере участвуют в делах своего государства, где ценится достоинство человека, а не его происхождение или имущественное положение, где над всеми царствует закон, утверждённый самим народом. Всё испробовано и отвергнуто афинянами: царская власть, тирания, олигархическое правление, аристократическое, ибо всем им присущ непоправимый изъян — меньшинство властвует над большинством. Афины избрали для себя демократию. И, может быть, со временем придумают что-то лучшее. Они стремятся устанавливать демократию также во всех союзных городах — ради утверждения справедливости.
А там, за Сароническим заливом, господствуют цари и олигархи. Таков Пелопоннес, таков Лакедемон.
Очередная волна совсем близко подползла к ногам Перикла, и он сделал шаг назад, отступая от неё. И снова вспомнил о Ликурге, да и не мог не вспомнить: Ликург создал Лакедемон, государство спартиатов и его законы.
Ликург был потомком Геракла в двенадцатом колене, сыном спартанского царя Эвнома от его второй жены. Первая жена родила Эвному сына Полидекта, которому и досталось царство после смерти Эвнома. Но Полидект прожил недолго, и трон по праву перешёл к Ликургу. Впрочем, вскоре Ликург узнал, что вдова Полидекта беременна, и объявил, что передаст царский трон новорождённому, если это будет мальчик. Родился мальчик. Ликург вынес младенца к народу и объявил: «Вот ваш царь, спартанцы!»
Ликург стал опекуном нового царя, но враги его стали распространять слух, будто Ликург намеревается убить младенца, чтобы вернуть себе трон. Этот ужасный слух выпорхнул из царского дворца, из уст самой матери-царицы и её брата. Ликург так оскорбился, что решил покинуть Спарту. Это было тем более разумно, что младенец мог умереть от болезни, его могли убить заговорщики, а вина в его смерти всё равно пала бы на Ликурга.
Он уехал на Крит, затем отправился в Ионию, оттуда в Египет, в другие страны. И всюду изучал законы, по которым жили посещаемые им государства, надеясь собрать лучшее, чтобы затем передать их в Спарту, на родину, где жизнь, к несчастью, была устроена ужасным образом: кучка богатых спартиатов купалась в роскоши, а прочие прозябали в нищете, нравы были дикие, воспитанием юношества никто не занимался, власть то тиранов, то разнузданной толпы накатывала на Спарту, как волны на берег.
Ликург был царём Спарты меньше года, но многие спартанцы успели полюбить его за доброту, ум и справедливость. И когда он уехал, стали жалеть о нём, искать способ вернуть его на родину.
Ликург, вняв просьбам соотечественников, в конце концов вернулся и стал советником царя Харилая, своего племянника, которому он некогда уступил царский трон. Харилай увидел в Ликурге подлинного наставника и стал исполнять всё, что тот ему советовал.
Желая знать, правильно ли он поступает, и заручиться поддержкой богов, Ликург вскоре по возвращении в Спарту отправился в Дельфы к пифии — и та прорекла ему:
Когда же Ликург спросил, хороши ли те законы, которые он привёз в Спарту, пифия ответила, что лучше его законов нет ни в одном государстве. «Любезный Зевсу» тотчас вернулся в Спарту и приступил к великим преобразованиям.
Прежде всего он учредил Совет старейшин, назначив в него двадцать восемь своих верных сторонников. Совет старейшин стал непреодолимой преградой на пути безрассудств и произвола, которые, увы, так часто обуревают и царей и толпу, — врагом деспотизма и охлократии. Совет старейшин призван был защитить царя от толпы и народ — от царского своеволия. Так был достигнут в Спарте внутренний мир. Мир, но не благополучие.
Благополучие спартанцам принёс другой закон Ликурга, который касался земельного вопроса: Ликург убедил всех землевладельцев отказаться от своих земельных владений в пользу государства, а затем, собрав земли, поровну разделил их между всеми спартанцами. Тридцать тысяч участков получили периэки, свободные граждане Лаконии, и девять тысяч — собственно спартанцы, полноправные граждане Спарты, воины, на которых работали илоты, государственные рабы. Теперь каждый земельный участок приносил его владельцу ежегодно от семидесяти до восьмидесяти медимнов[2] ячменя, небольшое количество вина, масла и овощей, которых, по мнению Ликурга, было достаточно, чтобы жить не болея, в добром здоровье, ни в чём другом не нуждаясь. В Спарте не стало несчастных голодных и бессовестных обжор.
К тому же никто из мужчин теперь не обедал дома. Ликург установил для спартанцев совместные трапезы, сисситии. Теперь они ели за общим столом и только то, что было предписано законом. За столом собирались по пятнадцать человек, и повара выставляли им то, что было положено, ни больше ни меньше. Ведь каждый участвовал в сисситиях с равной долей взноса, которая ежемесячно составляла один медимн ячменя, восемь хоев[3] вина, пять мин[4] сыру, две с половиной мины винных ягод и немного денег, чтобы купить для общего стола масло, соль и другие продукты. За общим столом отныне обедал и царь.
А чтобы окончательно уничтожить в Спарте неравенство, Ликург велел чеканить железные деньги, изъяв из обращения все золотые и серебряные монеты. Новые деньги были тяжелы, достоинства чрезвычайно малого, к тому же не подлежали ни переплавке, ни перековке из-за низкого качества металла — были хрупкими и разъедались ржавчиной при долгом хранении. Десять мин в новых деньгах занимали в доме целую кладовую, а перевезти их можно было только на телеге. Деньги нельзя было копить, их не брали в других государствах, в таких деньгах невозможно было тайно получить взятку — мздоимцу даже для малой взятки понадобился бы мешок, который он не в силах был бы поднять. По этой же причине их нельзя было украсть. Иностранные купцы не заходили в прибрежные города Спарты всё из-за тех же денег. Не стало в Спарте ни золотых украшений, ни драгоценных камней, ни дорогих одежд, ни роскошной утвари.
Ликург запретил зарубежные путешествия, чтобы спартанцы не развращались, наблюдая иную жизнь. В Спарту был также закрыт доступ иностранцам.
Вершиной законодательства Ликурга стали законы о воспитании юношества, которые делали каждого спартанца закалённым, мужественным воином, не боящимся никаких испытаний и самой смерти. О спартанцах говорили: «Лучше всю жизнь есть со спартанцами чёрный ячменный хлеб, чем встретиться с ними в бою».
Когда важнейшие из законов Ликурга вошли в жизнь, когда в Спарте воцарились желанные порядок и мир, Ликург созвал Народное собрание и объявил, что отправляется в Дельфы за новым оракулом, поскольку хочет узнать, что ещё нужно сделать для процветания Спарты. Он взял с собравшихся клятву, что они ничего не изменят в государстве, пока он не вернётся из Дельф.
На самом же деле царь задумал покинуть Спарту навсегда, чтобы спартанцы, соблюдая данную клятву, жили по его законам вечно. На Крите Ликург уморил себя голодом, завещав друзьям сжечь его труп, а пепел бросить в море. Таким завещанием он хотел избавить спартанцев от искушения перевезти в Спарту его останки и тем освободить себя от клятвы — дескать, правитель вернулся и, стало быть, они могут нарушить его законы.
Ликург не вернулся, но частица его пепла — в каждой набегающей на берег волне... Время разъедает установления Ликурга, как ржавчина разъедает железные деньги. Вот и Плистоанакт, молодой спартанский царь, сын Павсания, взойдя на трон, побывал в гостях у ионийских тиранов и персидских сатрапов, наслаждаясь их щедрым гостеприимством и роскошью дворцов, о чём, говорят, теперь тоскует среди грубых и бедных соотечественников, довольствуясь на сисситиях похлёбкой, чёрным хлебом и кислым вином...
Афиняне издавна стремились устроить свою жизнь иначе, чем спартанцы, потому что более всего ценят свободу и естественный порядок вещей. Драконт, который правил Афинами до Солона, так боялся свободолюбия афинян, что ввёл законы, которые едва не погубили их. Да и служил он не афинскому народу, а кучке разжиревших на чужих бедах собственников, к которой принадлежал и сам. За долги свободный афинянин превращался в раба и мог быть продан иноземцам. За любое посягательство на собственность богатеев афинян подвергали смертной казни — украл ли он несколько колосьев с чужого поля, или горсть маслин из чужого сада, или лепёшку с лотка торговца. О законах Драконта говорили, что они написаны кровью.
Солон, став архонтом и получив от народа чрезвычайные полномочия, отменил все законы Драконта, кроме одного — закона об убийстве, по которому виновного приговаривали к смертной казни. Прежде всего Солон простил афинянам все долги и впредь запретил ссужать кому-либо деньги «под залог тела». Свободный афинянин не мог отныне превратиться в раба из-за долгов. Кроме того, Солон выкупил всех афинян, проданных в рабство на чужбину, и вернул их на родину свободными гражданами. Он создал Совет Четырёхсот и созвал Народное собрание, Экклесию. Выборный Совет и Народное собрание решали отныне в Афинах все государственные дела, обсуждая их публично.
Пожалев девушек, которым из-за бедности трудно было сыскать себе жениха, Солон уничтожил обычай давать за невестой приданое, сказав, что женитьба не может быть доходным предприятием, что её цель — рождение детей, радость и любовь.
Он разрешил «дома радости», чтобы юноши не совращали друг друга и постигали искусство любви до вступления в брак.
Это он сказал, что об умерших надо говорить хорошо или ничего, запретил женщинам царапать себе лицо, рвать волосы и бить себя в грудь на похоронах, издал закон, по которому сын не обязан содержать отца, если тот не отдал его в учение, а ещё закон о наказании за праздность.
Солон осудил безучастное отношение граждан к общему делу и утвердил закон, по которому афинянин лишался гражданских прав, если во время междоусобных распрей не примыкал к какой-либо партии. Он говорил, что надо поощрять доброе и правое дело, а не дожидаться без риска, какая из партий победит.
Впрочем, как Солон ни старался для афинян, всегда находились осуждающие, кому его благодеяния казались недостаточными. Архонта постоянно осаждали толпы просителей и хулителей, доброхотов и противников.
«Трудно в великих делах сразу же всем угодить», — сказал Солон, устав от брани и похвал, и упросил афинян освободить его от архонтства хотя бы на десять лет, полагая, что во время его отсутствия афиняне привыкнут к его законам и успокоятся.
Он побывал в Египте, где беседовал с учёными жрецами о египетских богах и Атлантиде, жил на Крите у царя Филокипра, гостил в Лидии у Креза. В Афины Солон вернулся уже очень старым человеком и увидел, что смуты не улеглись, что государствам правит тиран Писистрат, который обманывает народ. Солон пытался умиротворить и образумить Писистрата, но его старания оказались тщетными. Да и прожил Солон всего два года после возвращения в Афины. Смерть настигла его, когда он сочинял поэму об Атлантиде. Говорят, что тело его сожгли, как и тело Ликурга, и пепел рассеяли по острову Саламину, который был завоёван во времена Солона для афинян.
Берега Саламина видны из Пирея. Возможно, что Саламин — самое значительное из завоеваний Солона: Саламин спас афинян во время персидского нашествия — они переселились туда, когда Ксеркс подошёл к Афинам, выиграв сражение при Фермопилах.
Перикл и его отец в те дни также спасались на Саламине. Они так торопились покинуть Афины — Ксеркс был уже совсем рядом, — что не успели взять с собой любимую собаку, которая затерялась в общей панике. На другой день к отцу Перикла пришли люди и сказали, что его собака лежит мёртвая на саламинском берегу — она, оказывается, не желая расставаться с хозяевами, бросилась в море и поплыла вслед за кораблём, на котором Перикл и его отец покидали Афины. У собаки хватило сил доплыть до Саламина, но на берегу она умерла от изнеможения.
Отец разрешил Периклу похоронить собаку на прибрежном холме у Трезена...
Не сам, конечно, Саламин спас афинян от персидского рабства и смерти, но Фемистокл, который уговорил афинян перебраться на Саламин, а затем разгромил персидский флот, заманив его хитростью в узкий пролив между Мегаридой и Саламином. Афины и вся Эллада были спасены. Афиняне вернулись в разрушенный персами город, восстановили его, окружили крепостными стенами, обустроили Пирей. В строительстве Длинных стен и пирейских причалов принимал участие Перикл.
Фемистокл по прошествии нескольких лет был изгнан из Афин по суду остракизма: афиняне всегда считали, да и теперь считают могущество вождей для себя тягостным, поскольку оно несовместимо с демократическими свободами. Герой рано или поздно становится тираном — таков, считают афиняне, непреложный закон, а поэтому изгоняют героев, не дав им согрешить против свободы.
Помня об этом, Перикл старается не выделяться ни в битвах, ни в других государственных делах, предоставляя возможность другим потрудиться на поприще славы. Ради пользы отечества, разумеется, но в соответствии с его, Перикла, планами и замыслами.
Покинув Афины, Фемистокл сначала жил на Пелопоннесе, в Арголиде. Но вскоре вынужден был бежать оттуда, против него ополчились враги и в Афинах и в Спарте, обвинив в заговоре против эллинов. Фемистокл убежал из Аргоса в Керкиру, оттуда — в Эпир, а из Эпира — в Персию, к персидскому царю, которого разбил у Саламина. Фемистокл и теперь там — персидский царь подарил ему три города: Магнесию, Лампсак и Миунт. Говорят, что Фемистокл живёт в Магнесии. Это он сказал об афинянах с обидой: «Они устают от тех, кто делает им добро».
Кимон, пришедший к власти после Фемистокла, потом повторил эти слова, когда и его, как Фемистокла, приговорили к изгнанию. Кимон отличился в битве с персами при Саламине, он перевёз со Скироса в Афины останки легендарного Тесея, некогда победившего Минотавра, очистил от персов всю Азию — от Ионии до Памфилии, подписал с Персией выгодный для афинян мир, победил фракийцев, подчинил Афинам весь Херсонес, захватил земли теосцев, укрепил Афинский морской союз. Очень возвысился Кимон и стал для афинян тягостным в своей славе. Афиняне обвинили его в том, что он не сделал для них ещё одно великое дело — не завоевал Македонию, хотя мог бы завоевать, если бы не заключил тайный предательский договор с македонским царём. Кимона изгнали из Афин на десять лет. Перикл приложил к этому руку, выступив с обвинительной речью против Кимона на суде. Его речь была не главной, но всё же...
После изгнания Кимона Перикл был избран стратегом и вождём народа. Кимон помнит об этом и ждёт, когда афиняне позволят ему вернуться...
Вот судьба тех, кто возлагает на себя бремя власти, тяжкое бремя, зная, что их ожидает неблагодарность народа, возможно, изгнание, позорная смерть и забвение. Но и слава, и благодарность, и любовь, пока не наступит роковой час.
Надо следовать Ликургу, который сказал: если власть — служение народу, то прекрасно всё — и жизнь, и смерть, и слава, и позор, когда они полезны государству. Надо принять эту судьбу, ибо она именно такова по своей природе и другой быть не может. Но она никогда не сбрасывает со счетов дела и мысли человека.
Возница прикрикнул на нетерпеливых лошадей, впряжённых в колесницу. Перикл оглянулся и кивнул вознице головой — пора было возвращаться в Афины.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Сократу было десять лет, когда афиняне изгнали Кимона, своего славного вождя и архонта, которому они были обязаны многими победами над персами и их союзниками. Периклу тогда было чуть больше тридцати. После изгнания Кимона Сократ не ощутил в своей жизни никаких перемен. Перикл же понял, что пробил его час: остракизму подвергается не только Кимон, но и вся его партия, родовитое племя аристократов. Симпатии афинян отныне стали принадлежать другой партии и другим вождям — вождям народа и, стало быть, Народному собранию — Экклесии — и гелиэе, а не Ареопагу, этому сборищу старых архонтов, известных лишь родовитостью, а не подлинными заслугами.
Великий Кимон был не только отважным воином и решительным политиком — этого у него не отнять, но и пьяницей, гулякой, мотом. А те, что заседают в Ареопаге, на холме Ареса, по преимуществу отличились в своё время лишь в домах гетер и пустой болтовнёй на Пниксе.
Эфиальт, друг Перикла, сказал, что время аристократов прошло и человек, идущий к власти, отныне должен опираться на партию народа, даже если он не питает особых симпатий к этому народу — только с ним он победит, получит власть, которую сможет употребить для блага и могущества Афин. Благо и могущество Афин — высшая цель гражданина, всё остальное — в лучшем случае только средство для достижения этой дели: аристократы, народ, союзные города, деньги, власть, жизнь и смерть. Афинам — вся любовь, и тогда Афины позаботятся о достойной жизни всех граждан.
Так говорил вождь демократов Эфиальт, штурмуя холм Ареса. Он преуспел в борьбе с Ареопагом, отнял у него право утверждать или не утверждать решения Народного собрания, право судить и приговаривать к смертной казни должностных лиц и многие другие права, обеспечивавшие Ареопагу исключительную власть в государстве, и вернул их Народному собранию, Совету Пятисот и гелиэе, суду присяжных — иными словами, народу. Эфиальт победил Ареопаг и погиб — враги убили его руками ничтожного Аристодика из Танагры.
Сразу же после убийства Эфиальта демократы назвали Перикла своим вождём, хотя в первые дни многим показалось, что они поторопились: внешний вид Перикла — он был похож на тирана Писистрата — и его манера держаться: кажущееся высокомерие, молчаливость, постоянное серьёзное выражение лица, на котором никто не видел улыбки, болезненное отвращение к фамильярности — всё это делало его непохожим на других вождей демоса, демагогов, этих общительных и, как правило, простоватых людей. Перикл был постоянно сдержан, строг и значителен, не участвовал в кутежах, в ночных похождениях друзей, не разбрасывался подарками — на свадьбе был только один раз, когда женился его близкий родственник, и один раз был хорегом: поставил в театре трагедию Эсхила «Персы». Но умом и сердцем он был вождём: умный, волевой и даже страстный. Впрочем, эта страстность внешне никак не проявлялась, разве что в речах, которые он произносил ровным голосом и, не в пример другим ораторам, не размахивая руками; но от этого его речи становились только более убедительными, мысли в них были чёткими, надёжно составленными и напряжёнными, как хорошо натянутая струна, рождающая высокий и чистый звук. Его выступления были коротки и доказательны. Не он трепетал от чувств, произнося монологи, а те, кто слушал их. Как Зевс Громовержец мечет молнии с Олимпийских горных высот, так и Перикл метал в толпу с трибуны на Пниксе слова. За это его прозвали Олимпийцем. Он был так искусен в ораторском искусстве, что даже очевидные вещи мог по своему желанию истолковать на свой лад. Фукидид, сын Мелесия, который возглавил аристократическую, враждебную Периклу партию после изгнания Кимона, жаловался на то, что Перикл побеждает его во всех публичных спорах не потому, что на стороне Перикла всегда оказывается Истина, а потому, что строй его речей неуязвим, из-за чего слушатели постоянно оказываются на его стороне. «Если бы я и Перикл состязались в борьбе и мне удалось бы повалить его, — говорил Фукидид, — он и тогда сумел бы доказать, что победа на его стороне».
Перикл был избран стратегом в тот же год, когда Кимон покинул Афины; ему сразу же доверили строительство Длинных стен — сооружений, соединивших под своей защитой Пирей и Афины на протяжении всех сорока стадий пути. Таким образом он продолжил дело Фемистокла, который говорил, что Афины никто не победит ни силой, ни измором, пока у них будет выход к морю через Пирей — главный военный и торговый порт Афин. Тогда же Перикл начал участвовать в военных походах, хотя и до этого бывал в сражениях и не раз отличался личным мужеством и полководческим мастерством.
Он был красив, но избегал женщин, а женившись на вдове своего родственника, стал и вовсе недоступен для них, полагая, что женщины — это всего лишь развлечения, на которые занятому государственному человеку не стоит тратить время.
Он и Сократа убеждал в этом, говоря:
— Женившись, человек освобождается для важных дел. Так что поскорее женись, Сократ. И всё то время, что ты проводишь с гетерами, ты употребишь с пользой для себя и для Афин.
— Для Афин будет полезнее, если я ничего не стану делать для них, — отшучивался Сократ. — А для себя я нахожу много пользы в домах гетер — там много вина, хорошая еда, веселье, ласки. Один мудрый человек сказал: надо соблюдать здоровый образ жизни, укреплять постоянно своё здоровье, чтобы затем растрачивать его в любовных утехах.
— Ты, конечно, наговариваешь на себя, говоря о любовных утехах, — заметил Перикл. — Тебе, как я давно приметил, присущи лишь две страсти: ты крошишь и шлифуешь камни и изводишь в спорах всех встречных. Как каменотёс — ты кормишь себя. А чего ты достигаешь спорами, Сократ?
— Тоже кормлю себя, — ответил Сократ. — Но не тело кормлю, а душу. Душа ведь питается мыслями, как чрево — вином и сыром. Кто питает одно тело, у того хиреет душа.
— А кто питает только душу?
— У того хиреет тело, — засмеялся Сократ — ответ был так очевиден. — Но с душой мы обретаем вечность, а с телом едва доживаем до восьмидесяти... Вот и суди, что важнее — питать душу или питать тело. Но лучше одновременно насыщать и душу и тело.
— Стало быть, ты всю жизнь будешь каменотёсом и софистом, — заключил Перикл.
— Нет, — возразил живо Сократ. — Из каменотёса я стану скульптором, ваятелем, а из софиста — философом.
— Философом? Это что же? Объясни, — попросил Перикл.
— Софист — просто мудрый человек. У него на всё есть ответ и доказательство. А философ — любит не просто мудрость, но истинную мудрость, он любит в мудрости истину и овладевает искусством обнаруживать её, а не только искусством убеждать других в том, что ему выгодно.
— Теперь я понял, почему жаловался на тебя Анаксагор, — ты донимаешь его вопросами о способе обнаружения истины. Так?
— Так.
— А он толкует тебе о способах доказательства желаемого, верно?
— Верно.
Поделиться книгой: