Пламя над тундрой

— Будем надеяться, что все будет хорошо, — перебил его Бирич. — Надеюсь, не откажетесь со мной поужинать? Вдвоем, по-холостяцки.

— О, благодарю, с удовольствием! — широкое лицо Учватова расплылось в улыбке. Он был несказанно польщен. Бирич впервые приглашал его к своему столу. А это значило многое, и прежде всего то, что Бирич в нем нуждается.

2

Оттыргину исполнилось шестнадцать лет, когда он должен был исполнить самую тяжелую в жизни чукчи обязанность. Его мать пожелала уйти к богам. Вот уже третий день она лежит в яранге и не принимает пищи. Да и не может ее принять, нет зубов, чтобы жевать мясо. А какое мясо? Давно уже его не было в яранге Оттыргина. При воспоминании о мясе, мягком, сочном, варящемся в котле, над которым поднимается густой пар с ароматным запахом, у Оттыргина рот наполнился слюной. Он проглотил ее и еще сильнее ощутил голод. В желудке появились рези.

Эта боль вернула юношу к действительности. Он поднял голову и печальными глазами посмотрел на пустынное море, которое в это раннее утро было удивительно спокойным. Точно спросонья оно как будто что-то тихо бормотало. В этом бормотании Оттыргину слышалось рычание зверя, неторопливо поджидающего свою жертву.

Юноша вздрогнул, отступил от обрыва, посмотрел назад, на маленькие хибарки Ново-Мариинска. Погруженный в печальные думы, он далеко ушел от поселка, от своей ветхой яранги, оставшейся от отца, ушел, гонимый страшной просьбой матери, которую он обязан выполнить. Можно пробить сердце копьем, можно задушить или отравить. Ведь, по обычаю, он должен умертвить старуху-мать. Но Оттыргин не смог бы этого сделать. Он лучше сбросит ее с утеса. А что, если не исполнить ее просьбы? И тут же юноша испуганно оглянулся: не подслушали ли боги его мысли? Нельзя чукче отказываться от просьбы родных лишить их жизни. Иначе злые духи страшно накажут отступника.

Оттыргин присел на камень, поросший лишайником, подпер голову руками и устремил взгляд в море. Солнце теплыми лучами ласкало широкоскулое, с медным отливом, лицо юноши, по которому сбегали горячие крупные слезы. Сквозь их туман он словно увидел мать, которая сейчас одна лежит в яранге и ждет, когда вернется ее сын, чтобы помочь ей добровольно уйти из жизни. В этой она никому, даже себе не нужна. А в той добрые духи сведут ее с отцом Оттыргина и его тремя старшими братьями. Во время весенней охоты их унесло на льдине в море, они так и не вернулись. А сестру Тыненеут два года назад взял в жены старый Аренкау, владелец больших оленьих стад. Как тогда радовалась мать Оттыргина! Думала, что придет конец нищете, рассчитывала на помощь Аренкау, но он словно забыл о родственниках своей молодой жены. Увез ее в тундру, и больше Тыненеут не видели. Когда Аренкау приезжал в Ново-Мариинск, то даже не желал повидаться с матерью Тыненеут и ее братом.

Оттыргин тяжело вздохнул. Он очень любил сестру, Ведь они были близнецами. Какие у нее веселые блестящие глаза. Кажется, что с неба сорвались звездочки и попали ей прямо в глаза и там светятся как два маленьких солнышка. А как она смеялась: звонче, веселее всех…

И тут Оттыргин поймал себя на том, что он уже думает не о сестре, а о Вуквуне, которую встретил зимой на ярмарке в Марково. Тогда ему повезло. Американец Мартинсон нанял его, как и многих других каюров, для перевозки товаров в Марково. Там, на ярмарке, он увидел впервые эту девушку с таким необыкновенным смуглым лицом, как солнце перед пургой. Она встретилась взглядом с Оттыргиным, но не смутилась, не отвела глаз. А он стоял около нарты и смотрел на ее маленькую ладную фигурку в новом кэркэре[5] и в праздничной камлейке[6]. На душе у него стало светло и празднично, он радостно ей улыбнулся.

— Смотри, как бы тебе в рот солнце не упало, обожжешься, — звонко засмеялась она и убежала, смешавшись с толпой.

На другой день Оттыргин снова увидел ее около церкви. Девушка стояла и слушала, как на низенькой колокольне трезвонили три маленьких колокола. Лицо ее было задумчивым, глаза мечтательными. Оттыргин остановился около девушки, и она сказала ему:

— Слушай, как хорошо говорят колокола. — И, понизив голос до шепота, добавила: — Это они с богом русских говорят.

— Как тебя звать? — так же шепотом спросил Оттыргин, с опаской косясь на колокольню: как бы не услышал и не обиделся на него бог русских.

— Вуквуна, — просто ответила девушка. — А тебя?

Он только успел назвать свое имя, как его тряхнул за плечи неожиданно появившийся Мартинсон:

— Я тебя, паршивец, ищу, а ты тут с девкой болтаешь. Марш к нартам!

— Приезжай еще! — крикнула Вуквуна. — Яна всех ярмарках бываю!

Всю обратную дорогу Оттыргин с негодованием смотрел в широкую спину американца, который торопился назад, в Ново-Мариинск, с партией меха. Оттыргин надеялся снова съездить в Марково, но американец его больше не нанимал, сказав, что собаки у него слабые, плохо бегают. А откуда им быть сильными, когда их кормить нечем. Вот и не знает Оттыргин, когда он снова попадет в Марково. А Вуквуна, наверное, ждет его, раз приглашала приезжать. Какая она красивая, и одежда богатая. Видно, дочь богатого хозяина оленей. Оттыргин приуныл — он же бедняк. Вот у матери нет даже белой одежды, в которую полагается переодеть перед смертью, нет ни сушеной рыбы, ни жира для саламат[7].

Оттыргин поднялся с камня и растерянно оглянулся. Зачем он пришел сюда, на край утеса, у подножия которого ворчливо шуршит галькой море? Юноша тихо застонал, не в силах побороть боль и ужас. Он здесь для того, чтобы посмотреть, с какой скалы он сегодня сбросит мать… Вот с этой… Оттыргин остановившимися глазами смотрел на темные изломы скалы… В ее расщелинах поросла редкая жесткая трава, и ветер с моря шевелил ее. От этого скала показалась Оттыргину живой, ждущей жертвы. Оттыргин невольно представил, как тело матери будут терзать острые каменные зубы утеса.

Закрыв лицо руками, чукча побежал от обрыва, С трудом сдерживая рыдания. Он спотыкался, падал, исцарапал руки, разодрал кухлянку, снова поднимался и бежал, не разбирая дороги, пока его не остановил голос:

— Что с тобой, Оттыргин?

Юноша остановился и увидел высокие, уходящие в небо мачты и каменный дом ветьхавельгына[8]. Навстречу ему шел чернявый моторист Фесенко в короткой нерпичьей куртке нараспашку. Нахмурив рыжеватые брови, он пристально всматривался в лицо чукчи.

— Не заболел ли ты, Отты? Я подумал, что ты пьяный.

Оттыргин покачал головой. Он был рад встрече с Игнатом. Ему сразу стало как-то легче, заботы словно отступили. С Фесенко он хорошо знаком. Прошлой зимой Оттыргин возил на радиостанцию уголь, и Фесенко помогал ему, ездил вместе с ним на шахту, угощал табаком, хлебом, колбасой. Держал себя с ним так, словно они были однолетки, хотя Игнат лет на десять старше. У Оттыргина мелькнула мысль: а что, если попросить Фесенко?.. Игнат ведь такой добрый…

Фесенко хлопнул Оттыргина по плечу:

— О чем задумался?

Чукча испуганно прогнал свою мысль. Нет, он не скажет ему о просьбе матери. Фесенко, наверное, общается с духами, которые приносят ему новости… Оттыргин что-то неразборчиво проговорил, но Фесенко, занятый своими думами, не обратил на это внимания и, оглянувшись на поселок, который лежал внизу, спросил:

— Хочешь мне помочь?

— Да, да, — закивал Оттыргин.

Фесенко в раздумье смотрел на юношу — рискнуть или нет. Когда Игнат в окно заметил чукчу, то сразу же подумал, что через него можно передать на шахту записку Булату о вчерашней радиограмме. Сам он не мог надолго уйти с радиостанции: это было бы заметно. Фесенко набросал несколько строк и выбежал навстречу Оттыргину. Но сейчас, сжимая в кармане квадратик бумаги, он медлил его передать. А что, если вызвать сюда Булата и поговорить с ним подробнее? Они уже давно не виделись. Да и весть о прибытии колчаковцев важная. Надо ее хорошо обсудить.

Оттыргин охотно согласился съездить на шахту, разыскать там Александра Тихоновича Булата и привезти его в поселок.

— Нымэлкин[9], быстро привезу, — закивал Оттыргин, довольный тем, что у него появилось дело, которое позволит ему отложить исполнение просьбы матери.

— Нет, ко мне его не привози, — предупредил Фесенко, — а к себе в ярангу. Я приду. Эх, да ты все перепутаешь.

Фесенко оторвал от записки клочок бумаги, положил на ладонь и написал несколько слов.

— Вот, передай Булату. — Фесенко протянул Оттыргину записку. — Только никому не показывай.

Чукча бережно взял бумажку и спрятал ее на груди. По его лицу блуждала радостная улыбка. Значит, русские узнали о желании матери и решили ему помочь. Оттыргин заторопился: как бы Фесенко не раздумал. Он быстрее побежал к поселку.

Игнат смотрел ему вслед, по привычке наматывая на палец рыжую, свисающую на лоб прядь. И чему так обрадовался Оттыргин? Как дети, эти чукчи. Этим и пользуются всякие проходимцы.

Игнат Фесенко недавно здесь, в Ново-Мариинске. Судьба моряка забросила его с родного Черного моря на Чукотку. Хоть прожито на свете немного, а горя людского, несправедливости увидел он столько, сколько иному не доведется увидеть за всю жизнь. Но такого, как здесь, пожалуй, нигде нет. И русские купцы, и американцы за бесценок берут у чукчей пушнину. Голод и хворь косят чукчей, и нет для них защиты и помощи.

Игнат вскинул голову, посмотрел на поселок гневно вспыхнувшими глазами. Придет черед и для грабителей, что живут в лучших домах у Казачки. А когда наступит? Вот колчаковцы едут сюда. Игнат чувствовал свое бессилие, свое неумение помочь беднякам, и это рассердило его. «Эх, Игнат, Игнат, знали бы твои дружки из Николаевского порта, что ты, как мышь в хлебном амбаре, сидишь, перестали бы за моряка считать». Он вспомнил, как помогал прятать в трюмах пароходов людей, которые пробирались из Марселя и Гамбурга в Россию. Вспомнил, как они страстно говорили об освобождении России, о свободе и равенстве всех людей, давали читать брошюрки. Каким революционером тогда чувствовал себя! А сейчас только и всего, что с Булатом поговоришь да в мыслях побушуешь. А там, в России, люди действуют. Уже за Урал свободу принесли. Дойдут они и сюда и спросят, что же он делал, как отомстил за своего батьку, клепальщика с судоремонтного, забитого до смерти жандармами за расклейку листовок против царя.

Нехорошо было на душе у Фесенко. Понимал, что должен, обязан действовать, что-то делать. А что, как? Вот только с Булатом, этим литовцем-гигантом подружился. Одной мысли с ним человек. От Балтики до Тихого океана прошел он в поисках лучшей доли, да так и не нашел ее. Гнет спину на копях. Пытался Игнат и с другими дружбу завести, но стали люди подозрительны, провокаторов опасаются, сторонятся, в себе думы и надежды таят, вот как этот молчун Титов. Видит Игнат, что Василий Никитович мается, думы его грызут, а вот подхода к нему найти не может.

Не заметил Фесенко, как вернулся на радиостанцию. Учватов встретил его подозрительно:

— Что это ты там с чукчей?

— Договаривался, чтобы в тундру свозил. Гусей хочу пострелять, — небрежно ответил Игнат, стаскивая тужурку.

Учватов исподлобья смотрел на Фесенко маленькими глазками. После вчерашнего разговора с Биричем он был в приподнятом настроении и чувствовал себя великой персоной. Бирич дал ему понять, что если он будет его держаться, то может со временем и разбогатеть. Чтобы показать свою власть, испытать приятно волнующее самолюбие, Учватов многозначительно сказал:

— С охотой повремени. Скоро работы будет много.

— Ладно, — равнодушно откликнулся Фесенко, но сам насторожился и незаметно стал наблюдать за Учватовым.

Начальник радиостанции несколько раз бегал в поселок, относил радиограммы, хотя они не были срочными. Ни от кого из служащих радиостанции не укрылось возбужденное состояние Учватова.

— Ишь, как наш Иван Захарович носится! — заметил Фесенко.

— Надеется, что ему с господского стола кусочек бросят, — откликнулся Титов, но больше в разговор не вступал.

В конце дня Фесенко направился на окраину Ново-Мариинска, где стояло несколько яранг чукчей, кормившихся перевозкой товаров, угля, мелкими работами. Между ярангами бродили дети, собаки. У входов в жилье сидели взрослые и молча курили трубки. Во всем проступала нищета — в старых вытертых меховых одеждах, в ветхих меховых покрытиях яранг, в голодно блестящих глазах.

Игнат подошел к небольшой яранге, покрытой лохмотьями моржовых шкур. Его встретил Оттыргин.

— Привез.

Фесенко шагнул в ярангу, не замечая встревоженного вида Оттыргина, который остался на улице. Булат лежал на шкуре и курил. Его крупная фигура, казалось, занимала всю переднюю часть яранги. Голова была не покрыта — Булат только в сильные морозы и пургу надевал шапку, — его светлые волосы рассыпались длинными прядями. При виде Фесенко Булат встал, и они пожали друг другу руки.

— Что звал? — спросил Булат с легким литовским акцентом.

— Новость есть. — Фесенко рассказал о полученной накануне телеграмме. Лицо Булата стало озабоченным. Он несколько раз затянулся, подумал, потом проговорил:

— Плохо. Не к добру сюда колчаковцы лезут.

— Наш Учватов обрадовался. Как юла вертится.

— Все они обрадовались, — кивнул в сторону поселка литовец. — Теперь под защитой будут. Так все-таки опасались чего-то. Сколько колчаковских солдат сюда прибудет?

Фесенко пожал плечами. Булат замолчал. Игнат знал эту его манеру и терпеливо ждал. Наконец Александр заговорил:

— Самим нам тут с колчаковцами не управиться. Сила на их стороне, купцы с ними будут, американцы тоже. А чукчи, как своих шаманов, их слушаются. Что мы можем сделать?

Моторист в недоумении смотрел на Булата. Неужели струсил, отступил? Булат заметил это и раздвинул в улыбке широкие губы:

— Думаешь, испугался? Нет, Игнат. Они силу собирают, и мы тоже будем. У себя на шахте я кое-кого присмотрел. А ты тут должен. Слышал я, что в поселке учитель есть. Кажется, Куркутский его фамилия.

— Есть, есть, — закивал Фесенко. — Михаил Петрович, чуванец.

— Знаком с ним?

— Нет.

— Надо познакомиться. — Булат говорил медленно, словно хотел, чтобы Игнат запомнил навсегда его слова. — Он раньше на шахту приходил, рассказывал, как Николашка был свергнут, о Ленине говорил, Да, видно, его кто-то запугал. Больше не бывает. Так вот, ты с ним поговори, присмотрись.

Игнат почувствовал себя виноватым. Живет бок о бок с учителем, а не знает его. Булат прервал его мысли:

— Вот так, по человеку, силу собирать будем, Понадобится она. Будь осторожным, Игнат. Только высадятся колчаковцы, как с доносами к ним побегут. Твой же Учватов первым.

— Это верно, — согласился Фесенко. — Такой за копейку человека продаст.

— Все они такие, что Бесекерский, что Свенсон, — сказал Булат, — друг друга тоже готовы продать.

— И все же их больше, власть у них, — с горечью проговорил моторист. — Ну, а мы… Соберем десять, сто человек, а что будем делать? Оружия нет. С голыми кулаками и дурак не в каждую драку полезет.

— Ну, до драки далеко, — Булат выбил погасшую трубку. — А мы в одиночестве не будем. Если Колчак сюда своих головорезов посылает, то, ты думаешь, советская власть об этом крае забота не имеет? Может, сам Ленин думает, как здесь Советы поставить…

Долго говорили Булат и Фесенко. Терпеливо сидел у входа в ярангу Оттыргин, ждал, когда русские закончат свои разговоры с духами, хотя Оттыргин и не говорил с Фесенко и Булатом о просьбе матери, он был уверен, что они знают О ней и для того встретились, чтобы помочь ему. Поэтому он был несказанно обрадован, когда из яранги вышел Фесенко.

Чукча уставился на него немигающими глазами. Как? Русские уже помогли его матери и даже не сказали ему? Он стремглав бросился в ярангу, чуть не сбив с ног Булата. Забрался в полог, освещенный нерпичьим жирником, и вскрикнул от неожиданности. Мать была жива. Она перевела на него глаза и что-то сказала, но Оттыргин выбежал из яранги к стоявшим Булату и Фесенко.

— Моя мать не ушла… почему?

От волнения, от горькой обиды, что его обманули, он не мог связно говорить.

— Что-то с его матерью, — встревожился Булат.

За все время, пока они находились в яранге, до них не донеслось ни одного шороха или стона. Они прошли в полог, к матери Оттыргина. Достаточно было взгляда, чтобы определить крайнее истощение старой женщины. Булат посмотрел на Фесенко. Чем они могли помочь Оттыргину, который с надеждой смотрел на них?

— Доктора надо бы, — сказал Фесенко.

— Накормить вдоволь надо, — сердито ответил Булат.

Он порылся в кармане и достал зеленую долларовую бумажку, японскую коричневую иену, несколько серебряных монет.

— Купи матери еды, — протянул Булат деньги юноше.

Оттыргин стоял, не двигаясь, не обращая внимания на русских, обманутый в своих надеждах. Булат вложил ему в руку деньги и вместе с Фесенко вышел. Оттыргин не последовал за ними. Русские отказались ему помочь, и он должен сам исполнить просьбу матери…

До полуночи Оттыргин сидел около матери. Они не произнесли ни слова. Мать лежала на спине, глядя вверх слезящимися глазами, а сын, точно окаменев, не сводил глаз с ее костлявого морщинистого лица. Мысли у него были бессвязные, путаные. Наконец он взял мать на руки, вышел из яранги под ночное, усыпанное звездами небо и направился к вершине утеса.

Оттыргин шел в темноте, почти не чувствуя тяжести маленького высохшего тела матери. Она обхватила его за шею руками, прижалась лицом к его груди и тихо, чтобы не слышал сын, плакала.

Море шумело в ночи и обдувало соленым холодноватым ветром землю, сына и мать, съежившуюся у него на руках. Оттыргин шел навстречу ему, смотря перед собой широко открытыми глазами…

Вот и утес. Оттыргин остановился на его краю. Внизу под ногами, билось о скалы море. Где-то бушевал шторм, сотрясая воздух, разламывая на высоких гребнях гнилые корабли.

Шторм шел к северным берегам с юга. Оттыргин уже чувствовал его. Он сделал еще шаг, и мать разжала руки, убрала их с шеи сына. Рокочуще-шипящий звук моря нарастал. Это шторм гнал к берегу крутую, могучую волну… Вот она совсем близко… Вот-вот она хлынет на берег, захлестнет утес…

Оттыргин отпустил мать, и она исчезла во мраке, не издав ни звука. Волна с пушечным грохотом ударила в гранит, потрясла утес, брызнув в лицо Оттыргина тяжелыми холодными каплями, рассыпалась и поползла назад во мрак… Оттыргин сбежал с утеса. Он прижал к груди руку и почувствовал, что мех его кухлянки против сердца мокрый от слез его матери…

Юноша повалился на землю и забился в горе.

3

Шхуна «Нанук» вошла в порт Ном[10] и бросила якорь на рейде, хотя пристани были свободны для швартовки. Свенсон не собирался здесь долго задерживаться. Он стоял на мостике рядом с капитаном и прищуренными глазами осматривал залитые августовским солнцем скалистые темные берега, лоснящуюся синюю воду, постройки порта и залегший между гор небольшой городок. По темно-красноватому лицу, обожженному северным солнцем и выдубленному ветрами, нельзя было догадаться, какие чувства обуревали Свенсона. Он ровным голосом сказал капитану:

— Спустите шлюпку.

А сам не сводил глаз с хорошо знакомых берегов. Когда он впервые двадцатилетним парнем высадился на них, здесь не было ни пристаней, ни этого чистенького порта, ни городка. На их месте шумел огромный лагерь «джентльменов удачи», как невесело называли себя люди, привлеченные сюда запахом легкой наживы. Золотая лихорадка цепко держала их в своих безжалостных щупальцах. В них задыхался и молодой Олаф Свенсон со своим отцом Хаббардом. Они не остались на строительстве порта и города, а ушли на далекие дикие речушки с трудно произносимыми индейскими названиями и мыли золото. Но аляскинская земля была к ним неласкова. Свенсонов преследовала неудача. Застолбленный ими участок только поманил золотом, но оказался пустым. То же их ожидало и на других. Оборванные, голодные, они были на грани отчаяния. Олаф подумывал вернуться в Ном и там устроиться в порту, где не хватало грузчиков. Однажды дождливой ночью Олафа осторожно разбудил отец и повел за собой. Они бесшумно пробрались к палатке О'Лира, за которым уже давно следил отец Свенсона. Рыжеватый ирландец напал на богатую жилу и уже намыл со своим братом и женой много золота.

В ту ночь это золото перешло к Свенсонам. Они не ожидали, что все произойдет так просто. Отец Свенсона снял с тела убитого О'Лира широкий матерчатый пояс с множеством карманчиков, набитых золотым песком и самородками. Свенсоны ушли из палатки и исчезли в ночном мраке. Дождь замыл их следы.

Вскоре в Сиэтле в доме № 1210 на Вестерн-авеню открылась контора меховой фирмы Хаббарда Свенсона и К0. Больше никогда Свенсоны не занимались поисками золота. Скупка и перепродажа мехов оказались куда более прибыльным и спокойным делом чем поиски золота.

После смерти отца Олаф стал единственным владельцем фирмы и всю ее деятельность перенес на русский Север. Последние годы там дела шли так хорошо, что Олаф уже стал владельцем нескольких больших домов в Сан-Франциско и Сиэтле, приличного счета в банке, хозяином двух шхун. «Нанук» — его последнее приобретение и самое удачное…