Пламя над тундрой

— Хорошо. На следующей неделе приведешь Мандрикова и Берзина ко мне. О дне сообщу. — Роман поднялся. — Ну, будь здоров! Передавай поклон своей половине. Скажи, зайду как-нибудь ее картофельных оладей отведать. Соскучился уже.

Они пожали друг другу руки, и Новиков остался один. Он посмотрел на часы и покачал головой. Ох уж эта молодежь. Наверное, Антон и Наташа бродят по Светланке и забыли о нем.

В коридоре послышались громкие женские голоса, плач. Новиков поспешил из комнаты и увидел Наташу, прижавшуюся к косяку двери. Плечи девушки вздрагивали, а по ее лицу из широко раскрытых черных с монгольской косинкой глаз бежали слезы.

— Что случилось, доченька? Что случилось?

Руки женщины были в мыльной пене, но она, не замечая этого, гладила дочку по плечам. Увидев Новикова, девушка поднесла к губам руку, прикусила ее, потом с отчаянием выкрикнула:

— Антона забрали… били его… вся голова в крови… его тащили и били… О-о-о… — Наташа закрыла лицо руками, заплакала еще громче…

4

Антон пошарил вокруг себя. Рука нащупала грубую колючую мешковину, на которой он лежал, и уперлась в сырую, липкую коричневую стену, Он хотел подняться, но острая боль во всем теле заставила его сжать зубы, чтобы не застонать. Он открыл глаза и увидел над собой низкий свод. В узкое, забранное решеткой оконце под потолком лился серый свет, Антон с необычайной отчетливостью вспомнил все, что произошло накануне.

…Расставшись с Новиковым, Антон миновал Жариковский сад, взобрался по крутому склону сопки к домику, прилепившемуся к каменной стене, кое-где покрытой зеленоватым мхом.

На кухне, при свете керосиновой лампы, хлопотала у плиты мать. Антон, обняв ее за плечи, поцеловал в лоб.

— Антоша, — сказала мать, с любовью глядя на сына, — тебя ждет Наташа.

Антон, не снимая тужурки, быстро прошел в комнату. На диванчике сидела девушка лет двадцати в легком коричневом платье с белым кружевным воротничком. Наташа поднялась навстречу и протянула Антону руку:

— Здравствуй.

Говорила она певуче. Ее лицо с продолговатыми черными глазами было приветливым, открытым, как у людей с добрым сердцем.

— Здравствуй, — отрывисто сказал он. — Почему так рано? Что-нибудь случилось?

— Нет, — Наташа обиженно приподняла гладкие темные брови. — А ты недоволен, что я пришла?

Антон с досадой махнул рукой.

— Мы же договорились, что принесешь листовки вечером?

— Очень умно! — с укоризной и насмешкой сказала Наташа. — Завтра колчаковцы да иностранцы парад устраивают. Сегодня по всему городу с вечера патрули начнут бродить. Почему же я должна ждать вечера? А вот днем кто на мою корзинку обратит внимание?

Она указала на плетенную из желтоватого лозняка закрытую корзинку, стоявшую на полу.

— Ну, молодец! — забыв о своем недовольстве, восхитился Антон и, не замечая, как засияли глаза девушки, опустился на колени, достал из корзинки квадратные свертки в желтой бумаге, туго перетянутые шпагатом. На каждом свертке была этикетка: «Мазь противочесоточная».

— Здорово придумано, — расхохотался Антон, — «Мазь противочесоточная». Вот и будем выводить всякую нечисть!

Он разорвал шпагат с одного свертка, содрал обертку. В картонной коробке лежали аккуратно отпечатанные на тонкой бумаге листовки. Он взял верхнюю и быстро пробежал ее взглядом. Наташа с нежностью смотрела на склоненную голову Антона, на его густые, вьющиеся крупными волнами каштановые волосы, спадавшие прядями на лоб. Смуглое лицо со сжатыми губами и широким подбородком было сосредоточенным. «Какой он гордый и смелый, — подумала Наташа и робко, точно таясь сама от себя, прошептала. — И красивый».

Она почувствовала, как запылали ее щеки… и отвернулась к окну, чтобы скрыть свой румянец, свое волнение. Антон вскочил на ноги, быстро заговорил:

— Ты читала листовку? — и, не дожидаясь ответа девушки, продолжал: — Слушай, «Всероссийское правительство (Омское) считать врагом народа и беспощадно бороться с ним. Единственной властью в России признать Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов и Совет Народных Комиссаров — власть, служащую интересам трудящихся всего мира и находящуюся в Москве…» — Антон прервал чтение и взглянул на Наташу. — Правда, здорово?! Колчака не признаем! А вот и интервентам: «Пока вы поддерживаете наших врагов, мы будем бороться до последней капли крови».

Антон опустил руку с листком, помолчал, о чем-то думая, потом встретился взглядом с Наташей и спросил неожиданно тихо:

— Будем, Наташа? Верно, будем?

— Да, — Наташа подалась навстречу Антону, и их руки сплелись. Они, счастливые, смотрели друг другу в глаза. Наташа первая отвела взгляд и тихо повторила. — Да, будем… Вместе…

Пожатие их рук стало еще крепче.

— Антон! Наташа! — послышался голос матери Антона. — Идите кушать! Слышите? Идите, а то все остынет!

— Идем! — откликнулся Антон и, крепко сжав руку Наташи, пошел с ней к двери.

За столом мать любовалась сыном и в то же время тревожилась за него. Один он остался из большой когда-то семьи, но, видно, и он скоро уйдет. Старушка ревниво посмотрела на Наташу. Мать уже давно, раньше Антона и Наташи, поняла, что их дружба перешла в любовь, и с тревогой ожидала, когда наступит это неизбежное и радостное событие — свадьба, которая, конечно, отдалит ее от сына.

Наташа — дочь грузчика торгового порта, училась на курсах медицинских сестер, была членом красной десятки и работала в подпольной большевистской организации Дальзавода.

Наташа любила Антона, в этом она давно призналась себе, но всякий раз, как только Антон начинал ей говорить о своей любви, она резко обрывала его, быстро меняла разговор, хмурилась, и Антон покорно подчинялся ей.

После ужина, когда мать легла спать, Антон и Наташа распаковали листовки. Они были на японском, русском, английском и французском языках. Девушка осторожно спросила:

— Ты не боишься, Антон?

— Чего? На крышу лезть? — он засмеялся. — Я мальчишкой голубей по крышам гонял.

Наташа сердито прикусила губу. Ей не нравилось, что всегда он на серьезные вопросы отвечал ей шуточкой. Она связала пачку листовок:

— Это я возьму с собой. Тебе будет много.

— Хорошо, — кивнул Антон. Они стояли рядом. Антон привлек Наташу к себе и поцеловал. Оба, смущенные, торопливо оделись, и Антон пошел провожать Наташу.

Шли по пустынной Ботанической улице. Город лежал внизу в темноте. Горели золотистыми бусами фонари на Светланке и в порту. Мигал огоньком, переговариваясь с берегом, невидимый корабль.

Наташа шла, прижавшись к шершавому рукаву куртки Антона.

— Наташа, я…

— Не надо, не надо, молчи, — остановила его девушка, зная, о чем он хочет сказать. — Пусть будет тихо. Хорошо…

Так они молча дошли до Ключевой улицы. У калитки Наташа сказала:

— До свиданья, милый…

Антон хотел обнять Наташу, но она убежала. Он слышал, как хлопнула дверь, и все стихло. Домой Антон вернулся почти бегом. Улыбка скользила по его губам.

Рано утром он разложил листовки по карманам, за пазуху, в голенища сапог и направился к Наташе. С высокого темно-голубого неба с очень редкими мягкими облачками, похожими на пушинки, ярко светило солнце. С моря тянул легкий бриз.

Антон быстро шагал по каменистой улице, вьющейся по склону сопки. От ночного тумана на траве осталась только роса. Город был хорошо виден, точно под увеличительным стеклом. Антон весело насвистывал. Он взглянул на гладкую синеву бухты, и его лицо помрачнело. Серые утюги иностранных крейсеров ощетинились орудиями.

Антон сердито сплюнул и прибавил шаг. Его приподнятое настроение сменилось озабоченностью. Но когда он увидел Наташу, которая уже ждала его у калитки, Антон широко и радостно улыбнулся. Наташа была в белом с крупными синими и розовыми цветами платье. Оно облегало ее стройную фигуру, крепкие плечи. «Сама похожа на цветок», — сравнил Антон и пожалел, что длинные рукава скрывают ее руки, которые так нравились ему. Наташа была гладко причесана, и светло-коричневая коса с белым бантом, переброшенная через плечо, лежала на ее груди. Невысокий выпуклый лоб прорезали две морщинки.

Наташа придирчиво осматривала Антона, не замечая его восхищенного взгляда. Сама она волновалась, хотя уже не в первый раз шла распространять листовки. В руках у нее была большая потертая дамская сумка, которую она держала крепко, будто боялась, что вот сейчас кто-то попытается отобрать ее.

— Нет, незаметно, — наконец удовлетворенно вздохнула Наташа. — И не подумаешь, что у тебя столько листовок. Больше тысячи.

— Я не завтракал, чтобы тоньше быть, — блеснул зубами Антон и похлопал себя по животу. — Листовочки, вместо хлеба с чаем да жареной камбалы.

— Пошли, — Наташа недовольно хлопнула калиткой. — И когда ты станешь серьезным?

— Как только буду папашей…

— У! — Наташа круто отвернулась от него и быстро пошла по улице. Антон видел, как зарделись кончики ее ушей. Он догнал девушку, и они пошли рядом, молча. Наташа думала, искоса поглядывая на Антона: «И как он может шутить? Идем же на опасное дело…»

— Смотри, петухи! — прервал ее мысли Антон.

Из-за угла выходил отряд греческих войск. Они были так живописно одеты, что казались опереточными вояками.

Наташа фыркнула:

— Почему петухи, а не куры?

— А ты смотри на офицера. Видишь, как он задрал голову.

— Ох, и верно, — Наташа уже смеялась, глядя, как он вскидывал ноги, не сгибая их в коленях. На нем были несуразно короткие штаны и длинный мундир.

Антон и Наташа вышли на Суйфунскую улицу. Площадь у подножия Орлиной сопки была занята японскими войсками. Маленькие желтолицые солдаты в зеленоватых мундирчиках стояли неподвижно, как манекены. Бегали офицеры, что-то гортанно и громко кричали. Несколько раз пропели трубы.

— Пойдем скорее, — поторопил Антон девушку и, схватив ее за руку, повел за высокое белое здание Коммерческого училища. Отсюда, узкой тропинкой, что круто сбегала по каменистому обрыву, они спустились к кирпичным складам и через пролом в заборе пробрались во двор магазина Чурина.

Огромное из серого базальта здание фасадом выходило на центральную улицу города — Светланскую. Там уже гремели оркестры.

— Слышишь, начинается парад, — понизив голос, сказал Антон.

Наташа и Антон остановились в небольшом тупике двора, образованном забором, стенами склада и магазина. На стене была металлическая пожарная лестница, невидимая с улицы.

— Жди меня здесь, — сказал Антон. Он скинул пиджак, передал его Наташе, забрал у нее листовки и взялся за нижнюю ступеньку лестницы.

— Будь осторожен, Антоша, — прошептала Наташа.

— Ладно. — Антон подтянулся и встал на лестницу. — Пойду парад принимать!

— Тише… — девушка приложила палец к губам и ободряюще улыбнулась. — Скорей возвращайся.

Антон полез, изредка поглядывая вниз. Он видел, как Наташа припала к щелке в заборе. Парад уже начался. Гремела музыка, слышались крики:

— Ур-ра-а!

— Банзай!

— Гип-гип!

Восторженно ревела толпа. Антон взобрался на крышу и подполз к ее краю, выходившему на улицу.

Перегнувшись через оградительную решетку, он смотрел вниз. По Светланке шли японские войска. На боковой улице стояли американские в ожидании своей очереди.

— Скучно вам! — крикнул Антон, хотя его голоса никто не слышал. — Так почитайте!

Он стал швырять листовки. Пачку за пачкой выхватывал Антон из карманов, из-за пазухи и бросал.

Листовки сыпались на головы солдат, на людей, толпившихся на тротуарах. Антон увидел обращенные кверху тысячи глаз и подумал, что такая же картина сейчас и на многих других улицах, где разбрасывают листовки его товарищи. Он чувствовал, что внизу на него с гордостью смотрит Наташа.

Грохот за спиной заставил Антона обернуться, и он увидел бегущих к нему по крыше колчаковского офицера и нескольких солдат. Они что-то кричали, но слов нельзя было разобрать. Антон рванулся в сторону, к чердачному окну, но поскользнулся, упал, тут же вскочил, ухватился за раму. Но удар по голове отшвырнул его в сторону. Красная с облупившейся краской крыша поплыла ему навстречу… Антон потерял сознание…

— Болван! — обругал офицер солдата, ударившего Антона прикладом. — Убил?

— Не, — мотнул головой тот, — я чуточки!

— Тащи его вниз!

…В себя Антон пришел на мраморной лестнице верхнего этажа магазина. Его окатили водой из пожарного шланга, пинками подняли на ноги и повели вниз. Когда он оказался на улице, то краем глаза за углом магазина увидел Наташу и рванулся из рук колчаковцев. Но его поволокли дальше. Антон успел заметить, что Наташа закрыла лицо руками.

«Наташа осталась. Ушла ли она благополучно? Сообщила ли Новикову, что я нахожусь в колчаковской контрразведке?..» Антон тихо застонал и, опершись рукой об пол, сел, прислонившись спиной к холодной стене. Стало немного легче. Он облизал сухие вспухшие губы.

Допрашивал полковник с какими-то неподвижными плоскими глазами.

— Где взял листовки, кто тебе их дал?

Антон молчал.

Американский офицер с сухощавым лицом, сидевший рядом с полковником, изредка что-то говорил ему, и тогда полковник делал знак солдатам.

— Ничего, голубчик, заговоришь! У нас даже немые поют! — насмешливо сказал полковник.

Но сколько они его ни били, Антон молчал. Он не произнес ни одного слова, даже не назвал своей фамилии. Когда Антон вновь потерял сознание, его бросили в этот подвал.

Антон сидел, опустив голову на грудь. Сколько прошло времени, он не знал. Думал о Наташе, о задании Новикова встретить на вокзале прибывающего подпольщика. Да, задания он не выполнил — выбыл из строя. Теперь осталось одно — молчание. Молчать, молчать…

Мысли Антона прервало щелканье замка. Скрипнув ржавыми петлями, открылась дверь. На пороге стоял часовой.

— Выходи!

Глава вторая

1

Карандаш в тонких крепких пальцах Титова медленно полз по телеграфному бланку. Охотская радиостанция неторопливо передавала принятое из Владивостока правительственное сообщение за подписью генерала Хорвата, по нескольку раз повторяла каждое слово: мешали атмосферные разряды. Писк, завывания, треск в наушниках заставляли телеграфиста страдальчески морщиться. Его продолговатое бледное лицо с давно небритой редкой щетиной было усталым. Под светлыми выпуклыми глазами залегли тени. Василий Никитович Титов дежурил третью смену.

Начальник радиостанции Учватов, склонившись над Титовым, шумно дыша, читал телеграфную ленту:

«…Начальником Анадырского уездного управления назначен Громов, секретарем управления — Толстихин, мировым судьей — Суздалев. Имя начальника милиции будет сообщено дополнительно. Вся полнота власти передается полномочным представителям…»