Помоги проекту - поделись книгой:
— Каким образом? — продолжал недоумевать Константин.
— Он тоже будет проходить КМБ.
— Чего?! — вытаращил глаза Константин. — Пацану одиннадцатый год идет всего, а ты его в армию? Не дам!
— Скажите, пожалуйста, какой ярый представитель комитета солдатских матерей выискался, — возмутился Вячеслав. — Ты выслушай вначале, а то сразу бухтеть начал.
— Выслушать выслушаю, — согласился Константин. — Но я все равно против. К тому же он и без того занят под завязку.
Святославу и впрямь скучать не давали. Занятия сменялись одно за другим: на смену греческому языку шли чтения философов и риторов, а там подходил немчин, который давал основы латыни. В учебном процессе участвовала даже… Доброгнева, которая, по настоянию Константина, преподавала княжичу азы траволечения. А еще ему приходилось зубрить многочисленные статьи законов и не только Русской Правды, но и «Номокануна», а также «Мерила праведного» и постигать по корявым летописям историю Руси.
— Некогда ему, — вспомнив обилие учебных предметов, еще раз, но менее уверенно повторил Константин.
— Ничего, лишь бы ты согласился, а время найдется, — обрадовался Вячеслав и принялся для вящей убедительности загибать пальцы. — Во-первых, вопрос психологического плана. Народ дружинный, особенно по первости, нелепым, на его взгляд, обучением обязательно возмутиться должен.
— Железно, — подтвердил Константин, тут же добавив: — Чего я и боюсь.
— Вот, — не стал спорить Вячеслав. — Возможно, что будут иметь место даже случаи открытого неповиновения. И что тогда делать? Дабы не разлагать дисциплину среди остальных, надлежит выгнать смутьянов в три шеи. А если таковых полдружины наберется?
Константин молчал.
— Если же среди обучаемых твой сынишка окажется, то тем же дружинникам мои команды не так зазорно выполнять будет. Раз сын князя повинуется беспрекословно, куда уж нам вякать. Примерно так они будут рассуждать. Во-вторых, учитывая то, что отрабатываться будет не индивидуальное мастерство, а коллективные действия, никаких напрягов для самого Святослава в обучении не предвидится. От строевой подготовки еще никто не умирал, а учитывая, что дело для княжича новое, к тому же ратное, — учиться он будет в охотку. Тем более, ты сам говоришь, смышленый он у тебя.
— Это точно, — миролюбиво подтвердил Константин.
— А раз смышленый, стало быть, науку эту освоит побыстрее прочих. И тогда вступает в силу в-третьих, то бишь психологический фактор два. Остальным станет попросту стыдно. Как это они, двадцати— и тридцатилетние, за сопляком мальчишкой угнаться не могут? И тут уже пойдет социалистическое соревнование в самом что ни на есть идеальном своем виде.
— Скорее уж феодальное, — не удержался от подковырки Константин.
— Хоть рабовладельческое, — равнодушно махнул рукой Вячеслав, продолжая гнуть свою линию. — Но суть не в этом. Суть, а это уже в-четвертых, заключается в достойном ответе тем смутьянам, которые наотрез откажутся подчиняться и выполнять глупые, на их взгляд, команды начальника. А ответ будет заключаться в следующем. Хотите уходить? Да пожалуйста. Завтра перед строем мы с вами попрощаемся. Зла на вас никто не держит. А на следующий день вызываю я этих дембелей из строя и заявляю, что самолично пожелал их из дружины отчислить. И причину поясню. Дескать, не нужны мне такие дружинники, которые не могут выполнять простейшие команды и не в состоянии угнаться по своей исполнительности даже за Святославом — самым молодым из всех гридней, но уже отличником боевой и политической средневековой военной учебы. И тут же…
Тут Вячеслав перевел дыхание, сделал непродолжительную паузу и, загнув пятый палец, помахал крепким кулаком перед Константином и продолжил:
— И тут же в-пятых. Я предложу всем тем, кто считает себя не в силах угнаться за малолетним княжичем по его исполнительности и дисциплинированности, тоже покинуть строй. Ибо мне для учебы нужны сообразительные ловкие парни, а не горькие неумехи. Как ты мыслишь, княже, выйдет ли после моих слов из строя хоть один человек?
Константин замялся. Все было просто, убедительно, логично и красиво до гениальности.
— Вот только Святослава жалко, — выдавил он, почти согласившись с доводами Вячеслава.
— Ерунда. Ранний подъем и отбой еще никому во вред не пошли. Свое книжное обучение после таких военных игр он легко наверстает, если я его, конечно, дальше не привлеку.
— То есть как это дальше?! — сразу взвился на дыбки Константин. — В бой его первым пошлешь, что ли?! В целях психологии?! Да плевал я на все твои факторы и…
— Погоди, погоди, — перебил разбушевавшегося от таких перспектив князя воевода. — Тут речь совсем о другом. Мужики ведь тоже бухтеть будут. И им тоже многое будет казаться в лучшем случае непонятным, а в худшем — глупым. И тут перед строем вызывается твой Святослав и по команде обучающего выполняет все, что от него требуется. Усовестятся пахари, видя, что князь вначале своего сына обучил всему на совесть, а уж потом только до них добрался, а?
— А что скажет княгиня Фекла? — вздохнул Константин, не зная, что еще противопоставить убийственной логике Вячеслава.
— С каких это пор ты стал свою жену слушать? — удивился воевода-спецназовец. — А потом, не думаю я, что половчанка потомственная, да еще дочь хана, будет возражать против воинского обучения и воспитания. Для нее это в порядке вещей. Да ты не дрейфь, княже, — ободряюще хлопнул он Константина по плечу. — Это ж тебе не двадцатый век. Никаких издевательств и прочей дедовщины в помине нет и, слава богу, не предвидится, так что опасаться ровным счетом нечего.
Как оказалось впоследствии, Вячеслав все спрогнозировал точно. Покинуть дружину на вторую неделю обучения решили всего четверо желающих. Из них двое ушли окончательно, а еще двое после проникновенной речи Вячеслава целый день умоляли своего сурового начальника КМБ взять их обратно и не срамить понапрасну. Больше желающих не нашлось ни одного.
Сразу же после этого — заканчивался сентябрь, но еще царила теплынь — был устроен сбор мужиков, которых недавние ученики принялись гонять по полной программе. У них обучение пошло не так успешно, однако спустя два месяца уже никто не признал бы неуклюжего сельского пахаря в расторопном смышленом ратнике. И если в индивидуальном мастерстве многих надо было еще учить и учить, то строй мужики держали твердо, копья поднимали и опускали одновременно, из походной колонны переходили в боевой порядок за считанные минуты. На вопрос, что означает мудреное словечко «каре», они уже не чесали в недоумении затылок и не пожимали плечами, да и прочие понятия, вроде «черепахи»,[31] стали для них не в диковинку.
Что же касается Святослава, то тут восемнадцатилетний министр обороны Рязанского княжества попал даже не в яблочко, а в самую его сердцевину. Юный ратник хоть и стоял в строю одним из последних по росту, но в учении, памятуя прощальное напутствие батюшки, был чуть ли не самым первым. Особенно ему удавалась одиночная строевая подготовка. Он так лихо и четко выполнял все команды, что лица остальных дружинников невольно расплывались в умиленной улыбке восхищения.
Вот почему сразу после окончания учебы Святослав, представ перед отцом, уважительно, но в то же время с гордостью, спросил:
— Не посрамил я тебя, отче? Не пришлось тебе за меня краснеть от стыда?
— Краснеть как раз пришлось, — улыбнулся ласково Константин, положив сыну руку на плечо. Заметив обескураженность Святослава, он тут же пояснил: — Не от стыда — от гордости краснел.
Святослав смущенно заулыбался и тут же встрепенулся, напрочь забыв про отца, как только услышал знакомый голос:
— Отрок Святослав!
— Я! — стремительно повернулся он к окликнувшему его Вячеславу. Тот, тоже довольно улыбаясь, скомандовал:
— Вольно, — и сразу, обращаясь к Константину: — Славного ты сына вырастил, княже. Я, пожалуй, у тебя его и вовсе заберу.
— Это как? — опешил тот. — На такое мы не договаривались.
— Так мы и о службе его ратной не договаривались, а видишь, как получилось. Ну да ладно, об этом пока помолчим. — Вячеслав заговорщически подмигнул юному ратнику. — Не будем князя-батюшку в такой радостный день расстраивать, — и, властным жестом отправив Святослава к остальным дружинникам, встретившим княжича радостно-уважительным гулом, озабоченно поинтересовался у Константина: — Что с Ингварем? Тишина?
— Пока да, — последовал уверенный ответ.
— А это точно?
— Сведения надежные, — успокоил соратника Константин. — Тем более сразу из нескольких источников.
Одним из них был родной брат купца Тимофея Малого. Сам купец готов был расшибиться в лепешку, после того как ожский князь спас его и всю семью от неминуемого разорения. Хлебосольный и гостеприимный хозяин, Малой в самом деле знал и поддерживал дружбу чуть ли не со всеми рязанскими купцами, включая тех, кто жил и в далеком Зарайске на Осетре, и в Пронске на Проне, и в Переяславле-Рязанском, который был облюбован на жительство его родным братом Иваном.
Поначалу честная натура купца противилась княжескому поручению, припахивающему чем-то грязным. Тайно собирать сведения и доносить Тимофей был не приучен. Хотя впрямую он и не отказывался, но попытку увильнуть от стукачества все-таки предпринял.
— Негоже это, вынюхивать в чужой избе, какую кашу — с мясом али с рыбой — соседка варит, княже. К тому же в таком деле ловкость нужна, навык, а я больше торг вести приучен. Ты лучше поручи мне купить товару подешевше, дабы в дальних краях я его тебе продал подороже. Это по мне, а тут… Не справлюсь я, княже!
— А мне нет интереса, с чем каша у соседки варится, — пояснил Константин. — Мне совсем другое нужно. Точит ли сосед топор, в разбой на мою избу собираясь. А навыков в этом не нужно. Коли рать собирается, ее, как повой[32] бабий, за пазуху не засунешь, чтоб никто узреть не смог. Она сразу видна.
Тимофей замялся, но все-таки высказал наболевшее:
— Так-то оно так, токмо гостям[33] всем от свары[34] князей един убыток. С десяток лет назад памятую я грады рязанские, яко свечки полыхающие, кои Всеволод Юрьевич, князь владимирский, за упокой ставил дланью суровой. А ныне что ж, Переяславль запалить жаждешь, княже? Гоже ли?
— Нет. Не гоже, — сурово отрубил Константин. — Для того и хочу я знать, когда Ингварь с силами соберется. Ведомо ли тебе, что я людей к нему посылал, мир предлагал, он же их восвояси ни с чем отправил?
— То ведомо, — кивнул Малой. — Да и то взять, какой мир с отцеубивцем можно, ой. — Он осекся, испуганно втянул в голову в плечи и замолчал.
— Вот, значит, как, — задумчиво протянул Константин. — И что же, многие из гостей торговых так же, как ты, думают?
— Разное сказывают, княже, — уклонился от ответа Тимофей. — Кому верить — не ведаю. К тому ж это я про Ингваря рек. Не я тако мыслю — княжич младой.
— А ты сам?
— Я, что ж. Мое дело — торговля. Тут купил — там продал. Где уж нам, простым людишкам, в княжьих делах пониманье отыскати. Да и не до того, — заюлил купец.
— Стало быть, никак не думаешь? — уточнил Константин.
Малой вздохнул и с тоской поднял глаза:
— Ин быть посему. Коли душа твоя в самом деле правды жаждет, не сочти, княже, за обиду, но случись оное прошлым летом — я бы поверил, что ты Каином стал. Ныне же, хучь сомненья порой мне сердце и терзают, а все же я тебе верю. Верю, потому как суд твой княжий помню. Нет, нет, — поторопился он с пояснениями, чтобы его не поняли превратно, — не потому, что ты укорот боярину жадному сотворил. Тут иное. Я опосля слова твово на кажный суд твой хаживал, — и глаза его от избытка чувств наполнились слезами, — постоишь тихонечко в сторонке, послухаешь речи твои и веришь — есть еще правда на земле русской. И наказ твой, княже, сполню в точности. Токмо — ты уж не серчай за слово дерзкое — дай ты мне роту,[35] что оными вестями попользуешься не во вред градам рязанским, гостям торговым и прочим людишкам мирным. Да даже роты не надобно, — махнул он рукой. — Слово княжева хватит.
— Даю слово, — кратко ответил Константин.
— Ну, стало быть, и сговорились.
Малой поклонился, нахлобучил пышную волчью шапку себе на голову и побрел в сторону пристани.
Свое слово купец сдержал. Едва Ингварь начал собирать ополчение из мужиков, как весть об этом тут же долетела до Константина. Не успела рать переяславского князя подойти к Ольгову, как из-под Рязани, где Вячеслав занимался, как он их называл, сводными учениями, выдвинулось сразу две рати.
Одна пошла скорым ходом напрямую к Ольгову, а другая, составленная из ратников помоложе, а также привычных к тяжелым переходам полутысячи норвежцев, двинулась в обход, перекрывать обратную дорогу в Переяславль. Помимо тысячной пешей рати в ее состав входила конная дружина, возглавляемая Изибором по прозвищу Березовый Меч, и сотня спецназовцев, с грехом пополам подготовленная Вячеславом и возглавляемая им же.
Для бесшумной и качественной работы Вячеслав и Константину выделил из этой сотни целый десяток удальцов, одетых в маскхалаты. Они-то и сняли безо всякого труда и шума передовые дозоры Ингваревой дружины. Правда, сам воевода относился к ним весьма критически, утверждая, что на краповый берет изо всей сотни сдал бы каждый пятый, не больше. Вот почему уходил воевода в дальний рейд по взятию Переяславля-Рязанского с тяжелым сердцем, о чем не скрывая и доложил при расставании Константину.
— Из этих салаг я всего через полгода классных по нынешним меркам вояк бы сделал. Они у меня, — он сокрушенно вздохнул и махнул рукой, предупредив напоследок: — Я понимаю, что обстоятельства так складываются и ты, княже, здесь ни при чем, но цинковые гробы к ним в деревни я не повезу — и не проси даже.
— Здесь в дубовые кладут, — машинально поправил Константин друга.
— Их матерям от этого легче не будет, — буркнул, уходя, Вячеслав.
На том и расстались. Большая часть двинувшейся в обход рати Ингваря замерла на опушке леса, перекрыв дальнейший путь отступления войска молодого княжича к своей столице и ожидая условных сигналов от Константина. Их могло быть два — либо о немедленном ударе в спину, либо о том, что надлежит изготовиться, потому что Ингварь принял решение пойти на прорыв, не принимая боя с основными силами.
А тем временем две конные сотни (одна со спецназовцами, другая, включившая в себя лучших дружинников) под командованием Вячеслава совершали скоростной марш. Под покровом ночи, вырезав сонных часовых и открыв ворота, бравый спецназ вошел в Переяславль-Рязанский. Вячеслав лично контролировал, чтобы жителей не обижали и дома их не разоряли. К утру часть дружинников, заняв детинец, уже по-хозяйски разместилась в просторных княжеских палатах.
Поруб на княжеском дворе к тому времени был забит под завязку — происходила чистка караулен. Оставленные в городе вои являли собой довольно-таки жалостное зрелище. Большая часть их была обута в лапти. В сапогах щеголяли лишь два десятка дружинников — основной руководящий состав городской охраны. Из них бесшумно удалось захватить почти три четверти. Остальные не растерялись, заняли оборону и успели подранить троих «спецназовцев» Вячеслава.
Лишь ворвавшиеся опытные дружинники, не привычные к бесшумному лазанию по крепостным стенам, не ведающие приемов самбо и карате, но зато в совершенстве владеющие мечом, сумели утихомирить последних защитников брата Ингваря — Давыда, ложницу которого они обороняли.
Сам Давыд, хрупкий, болезненного вида отрок, никакого сопротивления ворвавшимся к нему в ложницу незнакомым воям не оказал. Когда туда вошел Вячеслав, юноша продолжал, не оборачиваясь на вошедших, молиться. Его не прерывали, терпеливо дожидаясь окончания. Произнося последние слова молитвы, Давыд поднялся с колен и повернулся к Вячеславу. Лицо его было бледным, без единой кровинки, но голос тверд.
— Коли настал мой остатний час — не медлите, вои, — обратился он к своим врагам, поочередно обведя их взглядом и остановившись на Вячеславе, почувствовав, что, несмотря на молодость, всеми ими командует этот худощавый высокий отрок, хоть он и не намного старше самого Давыда.
— Ишь какой, — уважительно крутанул головой один из дружинников. — Готов, стало быть, живота своего лишиться?
— Все в руце Господа, и коли он поведет… — начал было Давыд, но Вячеслав перебил его.
— Нам тут поспешать надо, пока народ не проснулся, а посему я коротенько, — предупредил он Давыда. — Ты, княжич, босиком на полу стоишь, это вредно — простудишься и заболеешь. Так что ты ложись-ка спать — время раннее еще. Убивать тебя никто не собирается, а вот взаперти тебе побыть придется, да и то ради твоей же пользы. Опять же охране твоей новой сподручнее. Если просьбы какие будут, то вот тебе сотник князя Константина, который в граде этом остается. — Он указал на сурового вида дружинника лет сорока. Тот хмуро кивнул. Вячеслав продолжил: — Не гляди, что он мрачен так. Зато звать его Улыбой. Меня же дела требуют назад возвращаться, а дабы путь мой спокоен был и звери лютые по пути не растерзали — дай-ка ты мне икону, на которую чаще всего твой брат Ингварь молился.
— Он… жив? — испуганно вопросил отрок, нетерпеливо ожидая и одновременно боясь услышать ответ.
— А чего с ним случиться может? — беззаботно улыбнулся Вячеслав. — Обещаю, что как до места доберусь, так Ингварю твою икону из рук в руки передадут. Пусть она его и дальше хранит.
Давыд с облегчением вздохнул:
— Токмо икона та в его ложнице, где он всегда спал.
— Ничего. Сходишь. Тебя проводят.
Вскоре княжич спустился, держа в руках грубую деревянную икону Богородицы, осмотрев которую Вячеслав буркнул:
— Грубая работа. Явно не Рублев. Но зато старина — тринадцатый век.
— На эту икону еще наш дед, Игорь Глебович, молился. Мастер с самого Царьграда ее писал. Она у нас так и передается — от отца к сыну.
— Значит, двенадцатый век, — поправился Вячеслав. — А все равно не Рублев.
Он небрежно замотал ее в кусок первой попавшейся на глаза холстины, сунул себе в заплечный мешок и через час, после раздачи последних указаний, в сопровождении половины дружинников из числа бравших город уже мчался по направлению к Константиновому войску. Всех своих спецназовцев хитрый Вячеслав, не желая, чтобы они участвовали в возможной битве, оставил для поддержания в городе порядка, придав их Улыбе вместе с полусотней конных дружинников.
Когда посол князя Константина призывал Ингваря для переговоров в шатер к своему дяде, Вячеслав уже был в пути.
Несколько десятков верст по раскисшей от начавшейся оттепели дороге — достаточно тяжелое испытание даже для выносливых полудиких половецких коней, и в свой стан они прибыли лишь ближе к полудню другого дня.
Без предупреждения зайдя в княжеский шатер, Вячеслав лишь утвердительно кивнул в ответ на вопросительный взгляд Константина, добавив:
— Мои обошлись и без цинковых, и без дубовых. А это — то, что ты велел, княже. — И положил подле Константина тряпичный сверток с иконой.
— Исполать[36] тебе, воевода, — улыбнулся Константин.
— Та нема за що, — отозвался у выхода Вячеслав, скромно добавив: — Я тут малость вздремну неподалеку, с твоего дозволения, княже. Но ежели что — буди сразу.
— Непременно, — пообещал Константин и повернулся к Ингварю: — Продолжим?
И повелеша Константине-княже учити воев своих строю бесовскаму, кой для русича вольнаго вовсе негож. Тако же оторваша князь оный от рала честнова смердов нещитано множество, и запустеша земля Резанския, ибо не сташа в ей ратарей, но токмо вои едины. И возопиша народ резанский в скорби и печали безутешнай…
Дабы не гибли ратари, во ополченье беромые от несвычного дела, дабы возмогли, ежели нужда буде, заместа косы мечом володети, а топором вострым не токмо древо в чаще лесной, но и главу вражью с плеч долой снести, повелеша Константине-княже и собраша всю молодь с селищ и погостов, едва токмо бысть убран урожай по осени. И учиша их воеводы оного князя тако: «Не токмо ежели порознь ворога лютаго встретить — беда смертная всем буде. Ан и вместях спасенья ждать неча, ежели вои ратиться не навычны». А Константине-княже и ратарей всех обучати повелеша, и сына свово Святослава отдаша в учебу, дабы и княжич младой тако же постичь возмог все премудрости ратныя…
Судя по туманным отголоскам летописных источников, именно осенью 6725 года (1217 год от Рождества Христова) началось зарождение русского пешего строя — монолитного и непобедимого впоследствии, неуязвимого и страшного для любого врага. Прототип его — легендарная фаланга Александра Македонского. Свитки и рукописи на древнеславянском языке, подробно повествующие об устройстве войска знаменитого воителя древней Эллады, до нас, к сожалению, не дошли. Однако факт, что таковые труды в то время существовали, не подлежит никаким сомнениям. Просто так, на голом месте, при всем уважении к талантливым воеводам и полководческому гению князю Константину, они никогда не сумели бы создать ничего подобного. Зато творческое переосмысление и блестящее применение воинского искусства древних греков на практике — это уже целиком заслуга полководцев земли Рязанской…
Глава 3
Переговоры
Глостер. А если я не истреблял?
— Да ты уже вроде все обсказал, — тихо молвил Ингварь. — И как под самими Исадами было, и что далее с тобой приключилось.
— Иными словами, веры у тебя моим словам нету, — нахмурился Константин.
Поделиться книгой: