Помоги проекту - поделись книгой:
Варсеника с Кузьмичом исчезли за крутым поворотом в густых зарослях кедровника, и мы остались втроем. С безоблачного неба ярко светило горячее июльское солнце. В воздухе, напоенном смолистым ароматом хвои, смешанным с дурманящим запахом багульника, стояла неподвижная знойная тишина. Сбоку торопливо с захлебом лепетал о чем-то говорливый ключик. От нагретых солнцем камней несло жаром и только в затененных местах ощущалась живительная прохлада. Здесь зато бесчинствовало комариное племя.
Галя и Наташа оказались способными ученицами, и мы, ведя съемку, постепенно поднимались все выше и выше вверх по долине ключика.
Идти становилось все труднее и труднее. Русло ручья было завалено огромными беспорядочно разбросанными грудами гранитных глыб. Оно постепенно теряло свои очертания и наконец превратилось в заросшую редким кустарником россыпь крупных гранитных обломков. Мы подходили к водоразделу. Когда оставалось всего несколько десятков метров до его высшей точки, откуда-то вдруг беззвучно надвинулась серая масса густого тумана, плотной завесой окутавшая и нас и окружающую местность. Сразу исчезло солнце, и видимость сократилась до каких-нибудь полутора-двух десятков метров.
Держа курс по компасу, поднялись на самую вершину водораздела, тщетно вглядываясь вперед. Все тонуло в густом непроницаемом тумане. Мы медленно продвигались по склону. Начался спуск в другую сторону. Сначала он был пологим, потом стал круче. Заросли кедрового стланика становились все гуще и гуще.
Я шел первым. На некотором расстоянии от меня шли мои спутницы, осторожно продираясь сквозь густые мокрые заросли. Вдруг перед моими глазами открылась далеко уходящая вниз под углом около 20° великолепная снежная поляна, в темно-зеленой оправе густых зарослей. «Как приятно будет идти по такой ровной поверхности», — радостно подумал я и бодро ступил на ровное снежное поле. Не успел я сделать и двух шагов, как тело мое стало быстро скользить вниз. Под тонкой корочкой снега находилась гладкая твердая поверхность фирнового льда. Все мои попытки удержаться или замедлить скольжение были тщетными. Напрасно я старался упереться в поверхность снега геологическим молотком — ничто не помогало. Нелепо изогнувшись, я сделал дикий прыжок, упал, но успел ухватиться за куст окаймлявшего полянку кедрового стланика. Силой инерции меня оторвало от него, но я успел опять вцепиться в следующий куст и задержать свое стремительное продвижение в неизвестность.
Теперь у меня была только одна мысль: «Как бы мои спутницы не вздумали соблазниться этой полянкой и не последовали моему примеру?» Я стал кричать, чтобы они ни в коем случае не ступали на снег, а опускались бы среди зарослей. В густом тумане мне их не было видно. В ответ раздался слабый отклик, а затем послышался испуганный крик. Сердце екнуло у меня в груди, когда показалась черная фигура, катящаяся вниз по снежной поверхности. Через несколько секунд она оказалась на одном уровне со мной. Держась за куст, я успел другой рукой вцепиться в ее одежду. Рывком меня оторвало от куста, но мгновенная задержка дала возможность вновь ухватиться за какую-то ветку. Нам удалось остановиться. Рядом со мной была Галя Шаталова.
Наташа, к счастью, увидев, что произошло с Галей, не рискнула последовать ее примеру и стала пробираться к нам сквозь заросли кедровника. Когда мы опустились немного ниже, то открывшаяся картина заставила меня съежиться от ужаса. Снежная полянка через каких-нибудь двадцать метров от того места, где я успел охватить Галю, крутым, почти отвесным обрывом уходила вниз, теряясь в тумане. По этой щели нам и пришлось опускаться. Отвесные полутораметровые каменные перепады сменялись хаотическим нагромождением глыб, покрытых мокрым скользким лишайником. Все утопало в густом сером тумане. Откуда-то из невидимой глубины доносился монотонный плеск волн и резкие крики морских птиц.
Мне не терпелось скорее добраться до берега, и я быстро стал спускаться вниз. Внезапно туманная пелена раздвинулась. Я увидел свинцово-серую поверхность моря и узкую полоску каменистого берега, которую лениво омывали холодные пенистые волны.
Опустившись к морю, я с облегчением вздохнул, отер с лица пот и присел на камень в ожидании моих путниц. Время шло, а их все не было. Я стал их звать — никакого ответа, только резче стали вскрикивать летающие вокруг чайки. После получасового ожидания я, поминая недобрым словом своих подопечных, стал подниматься вверх по крутому каменистому распадку. Вскоре опять серая пелена тумана поглотила меня. Время от времени я подавал сигналы голосом и свистом, тщетно прислушиваясь к ответу. Наконец, примерно на половине подъема, я услышал слабый ответный крик и через некоторое время увидел две маленькие жалкие фигурки. Они, съежившись, сидели на отвесном каменистом перепаде высотой свыше метра, не решаясь спуститься. Попытка ободрить их ни к чему не привела. Только после того как я довольно грубо выругал их, обе они, одна за другой, стали нерешительно двигаться вниз.
Дальнейший спуск прошел без осложнений, и мы наконец очутились на берегу моря. Мне стало совестно за грубое обращение со спутницами, и я смущенно попросил прощения. В ответ неожиданно раздались слова благодарности. По их мнению, без этой встряски они не смогли бы преодолеть сковавший их движения страх.
Кое-где с отвесных скал струйками стекала вода, и мы, подзакусив консервами с хлебом и напившись, отправились вдоль берега на соединение со вторым отрядом. Через полкилометра нам пришлось остановиться. Узкая полоска галечного берега упиралась в отвесные скалы, круто уходящие в воду. Видно было, как через сотню метров скалы опять несколько отступают, обнажая узкую береговую полоску. Я предложил своим спутницам вплавь преодолеть преграду и продолжать путь далее. В ответ раздался такой взрыв негодования, что мне пришлось отказаться от своего предложения.
Стал накрапывать мелкий дождик, который вскоре перешел в затяжной дождь. Мы собрали небольшое количество застрявшего между камнями плавника, пристроились под каменистым навесом, развели костер и стали обсуждать создавшееся положение. Меня больше всего беспокоила судьба второго отряда. Очевидно, он, спустившись на берег, движется навстречу нам и, вероятно, находится где-нибудь неподалеку. Хорошо, если его участники догадаются вернуться обратно.
Между тем стало смеркаться. Настоящей темноты не было, но сумерки настолько спустились, что двигаться куда-нибудь, да еще под дождем было явно нецелесообразно. Приткнувшись друг к другу, мы зябко задремали, время от времени просыпаясь и подбрасывая в костер добавочную порцию топлива.
Наступило хмурое серое утро. Дождя не было, но густые свинцовые тучи по-прежнему низко висели над морем. Мы позавтракали остатками консервов, вскипятили в банках воду и напились «чаю». Подкрепившись, отправились к месту, где вчера спустились к морю.
Перед нами предстала узкая, почти отвесная щель, высоко уходящая вверх и теряющаяся в густом тумане. Взглянув на нее, Галя и Наташа в один голос заявили, что они не будут подниматься. Напрасно я им доказывал, что подниматься легче, чем спускаться. Все было напрасно. Не придал им мужества и тот способ, который был применен к ним накануне. Они молчали и только отрицательно качали головами.
Я предложил пройти вдоль по берегу в противоположном направлении в надежде встретить более пологий подъем. Они согласились, и мы пошли. Однако через какой-нибудь километр путь нам преградили отвесные скалы, опускавшиеся в воду. Мы были в ловушке.
Пришлось остановиться на следующем варианте: я отправлюсь на базу и организую спасательную экспедицию, которая подъедет на катере. Наташа и Галя должны собрать побольше плавника и с наступлением сумерек разложить большой костер, видный издалека.
Я полез вверх и вскоре был уже в зоне густого тумана. Подниматься всегда легче, чем опускаться, а так как на мне лежала ответственность за моих неопытных спутниц, я чувствовал особый прилив энергии и вскоре был уже на вершине водораздела. Густой, непроницаемый туман плотной стеной висел вокруг. Я взял направление по компасу и быстро зашагал вперед. Меня очень беспокоила мысль о Варсенике и Кузьмиче. Где они? Что с ними?
Прошло некоторое время, издали послышался басовитый протяжный голос пароходной сирены. Все было в порядке: я шел в нужном направлении. Вскоре я вышел из зоны тумана. Передо мной как на ладони открылся вид на бухту и поселок. Завиднелась и наша база. Прямиком, продираясь через заросли стланика, шагал я по направлению к ней. Вот наконец и барак. Мой первый вопрос о Варсенике. Все в порядке. Она с Кузьмичом только что вернулась.
Из расспросов выяснилось, что туман, так же как и нас, застал их на перевале. Когда все вокруг затянуло сырой холодной мглой, Кузьмич категорически отказался идти куда бы то ни было, несмотря на усиленные просьбы Варсеники. Он поступил в данном случае исключительно мудро.
Они основательно продрогли, проведя ночь у костра, а утром, видя что туман не рассеивается, пошли обратно, ориентируясь по компасу, которому, кстати, Кузьмич совершенно не доверял. Он был просто потрясен, когда раздавшийся поблизости гудок пароходной сирены показал, что они шли по верному пути. После этого его отношение к компасу резко изменилось к лучшему.
Известие о том, что Галя и Наташа остались где-то на той стороне полуострова, Шаталов и Билибин восприняли по-разному. Первый очень волновался и внешне и внутренне. Второй внешне был спокоен и даже с некоторым сарказмом произнес: «Какие же это коллектора, если Борис Иванович сумел выбраться, а обе они даже не сделали попытки последовать за ним?»
Начались приготовления к организации спасательной экспедиции. Из Нагаево в Олу должен был идти катер. Мы договорились, что он пройдет вдоль берега с тем, чтобы подобрать наших путешественниц. Было, однако, время отлива, и катер находился далеко на суше. Пришлось ожидать, пока начнется прилив. Мы мобилизовали наши силы и с трудом подтащили Катер поближе к воде, чтобы начинающийся прилив дал возможность скорее спустить его на воду. Со мной вместе поехали Билибин и Шаталов.
Выехали мы довольно поздно — около 7 часов вечера. Дул легкий ветерок, и на море играли небольшие волны. Катер, покачиваясь, быстро скользил вдоль угрюмых каменистых берегов. Прошло немало времени, прежде чем мы вышли из бухты и, обогнув выступающий мыс полуострова, пошли вдоль его противоположной стороны.
Время тянулось томительно долго. Сколько я ни всматривался вдаль, передо мной была Стена угрюмых обрывистых берегов, то отвесно уходящих в воду, то несколько отступающих в сторону. Нигде не виднелось ни одного более или менее подходящего для подъема распадка. Ветер усилился, и катер стало основательно покачивать.
Смеркалось. Все мы тревожно всматривались вперед, стараясь в полумраке заметить огонь костра. На лицах Шаталова и Билибина было написано тревожное беспокойство. Смутно и тягостно было и у меня на душе: я ведь был виновником случившегося. А вдруг у них нечего не получилось с кострам? Что тогда делать? Ведь катер пройдет мимо!
Я представил их себе — жалких, измученных, голодных, тщетно всматривающихся в сумрачную холодную даль, и у меня сильно защемило на сердце. Когда наше беспокойство достигло высшего уровня, далеко слева показалась маленькая огненная точка. Мы подъехали ближе.
Катер шел сравнительно далеко от берега, чтобы не натолкнуться на прибрежные камни. Мотор заглушили, и с катера опустили небольшую лодку. Видно было, как две черные фигурки машут руками и подбрасывают в костер дополнительные порции топлива. Оказалось, что пристать к берегу трудно: начался сильный прилив.
Двое молодых ребят из команды катера сели в лодку и поплыли к костру. С большим трудом удалось посадить обеих женщин. Им пришлось по пояс в воде добираться до лодки, так как подойти к берегу она не могла.
Наконец обе они оказались на борту катера. Со слезами на глазах бросились женщины в объятия своих супругов. А затем произошло нечто совсем неожиданное для меня. Я ведь считал себя основным виновником всех этих неурядиц и ожидал суровой расплаты. И вдруг обе они, как оговорившись, бросились ко мне, и вместо ожидаемых заслуженных упреков я почувствовал, как четыре руки обвились вокруг моей шеи и ураган звонких поцелуев обрушился на мои губы и щеки. Затем посыпались слова благодарности.
В просторах Нелькобы
Отъезд из Среднекана
Поздней весной 1932 года три полевых партии — одна под моим руководством, вторая под начальством геолога Котова и третья, возглавляемая геологом Шаталовым, выехали с устья Среднекана, направляясь в верховья Колымы.
Снабжены мы были из рук вон плохо. На производственном совещании, состоявшемся перед выездом наших дальних партий, заведующий снабжением Сперанский произнес полную оптимизма речь, из которой следовало, что все партии снабжены исключительно хорошо и что только в одном отмечается существенный недостаток — «не хватает рюкзаков, крайне необходимых для работы в условиях вечной мерзлоты». К сожалению, все это было не так.
По словам Сперанского, грузы для полевых партий еще зимой были заброшены оленьим транспортом в заранее указанные точки, поэтому мы направлялись налегке с месячным запасом продовольствия и минимумом необходимого снаряжения. Нам не хватало, помимо злосчастных рюкзаков, очень многого — в первую очередь обуви.
Я должен был работать в бассейне Нелькобы — правого притока Теньки, Котов — по самой Теньке, на ее отрезке, расположенном выше Нелькобы, а Шаталов — в бассейне Берелеха — несколько дальше по Колыме. Нам надо было двигаться в одном направлении, и 26 апреля мы выехали в дальний путь.
На все три партии управление смогло выделить только 40 оленей, вымотанных до отказа тяжелыми зимними грузоперевозками. Четверо из них благополучно скончались в ночь перед отправкой в поле. При взгляде на остальных возникала твердая уверенность, что большинство последует за своими предшественниками.
Делать, однако, было нечего. Надо было отправляться в путь. Нам предстояло подняться по Колыме примерно на 250 километров и далее двигаться вверх по Теньке километров на пятьдесят.
Весна надвигалась бурно и неукротимо. По утрам еще давали себя знать крепкие колымские утренники с температурами минус 20–25 градусов, а днем на ярком обжигающем солнце все вокруг катастрофически быстро таяло.
В состав моей партии, помимо меня, входили прораб — поисковик Перебитюк и коллектор Ковяткин — молодой полуграмотный хлопец, окончивший на Среднекане краткосрочные курсы коллекторов-съемщиков.
Почти — вся огромная территория верховьев Колымы по существу являлась неведомым «белым пятном», на котором мы должны были нанести первые мазки маршрутных и площадных съемок.
Кроме Перебитюка и Ковяткина, в партии числился промывальщик Пульман — пожилой рослый дядя, бывший старатель, и трое рабочих — демобилизованные красноармейцы Гоша Родионов, Филипп Фирсов и Миша Абдрахманов. Все они служили в одной воинской части, вместе демобилизовались и были давними приятелями. Это были молодые, здоровые, полные энергии и задора ребята. К сожалению, опыта таежной жизни ни у кого из них не было.
Примерно такой же состав был и в обеих других партиях.
В дороге
Путь наш лежал вверх по Колыме, по ее руслу, ослепительно сверкавшему на солнце среди уже почерневших берегов.
Первая остановка намечалась в устье ручья Крохалиного, в 20 километрах от Среднекана. Здесь стояла большая палатка около участка с оленьим кормом. Все мы, конечно, шли пешком, а олени кое-как везли на нартах наш груз. Нормальная загрузка нарт — 150–160 килограммов; у нас же, вероятно, не набиралось и сотни. Несмотря на это, олени быстро стали выходить из строя, и километров через 15 мы вынуждены были оставить на дороге четыре нарты, так как часть оленей совершенно выбилась из сил. Кое-как мы добрались до палатки и, пустив оленей пастись, отправились к оставленным нартам и притащили их на себе. Двадцатикилометровый переход занял у нас полных 12 часов. Стало совершенно ясно, что при таких темпах передвижения мы не в состоянии будем добраться до места работ и застрянем где-нибудь в пути.
О создавшемся положении мы через встретившегося нам оперуполномоченного Фалько сообщили начальнику управления Улыбину. От него пришло распоряжение Шаталову вернуться обратно, а нам с Котовым продолжать путь на Утиную, где находилась база прииска и можно было получить оленепоголовье и продовольственные запасы.
День прошел в составлении актов, отборке и перераспределении грузов. Все оставленное было сложено в палатке и оформлено соответствующим актом, который был вручен Шаталову. Мы сердечно с ним распростились и 27 апреля в 4 часа утра на 13 нартах с 30 оленями выступили в дальнейший путь.
Несмотря на то, что теперь на каждой нарте находилась не более 60 иг груза, мы с большим трудам прошли за день около 20 километров, бросив по пути двух оленей. Остальные кое-как доплелись до места следующей кормежки около зимовья. Здесь, на оленьем выпасе, мы обнаружили около двух десятков изможденных оленей, брошенных какими-то проезжими. Выбрав из них наиболее крепких, мы заменили ими часть наших, и благодаря этому смогли на следующее утро продолжать путь.
Выехали мы рано, часа в четыре утра, когда вокруг царил бодрящий двадцатиградусный морозец, и небо только начинало розоветь на востоке. В это время чудесно идти по крепкому хрустящему насту, который легко выдерживает человека. Я и Котов взяли с собой в тайгу небольших угольно-черных щенят в возрасте около трех месяцев — Кута и Олу — брата и сестру. Я был обладателем Кута.
Первую часть пути они как угорелые носились по снегу, черными мячиками мелькая на белой поверхности реки, но к концу дня начинали уставать. Приходилось брать их за пазуху и некоторое время нести в качестве дополнительной нагрузки.
30 апреля мы добрались до устья Утиной, сделав за пять дней немногим больше сотни километров.
Утиная — второй по счету прииск на Колыме. Первый из них — прииск «Первомайский» находился на Среднекане. Пока золото давали только эти два объекта, но в ближайшее время должен был вступить в строй Оротукан, где разведочные работы на ручье Пятилетка дали очень хорошие результаты.
На Утиной нас встретили очень неприветливо. Выручило только то, что в это время на Утиную прибыл с грузами транспорт тунгуса Зыбина, который собирался возвращаться в бассейн Бахапчи, далеко в сторону от нашего пути. Единственный шанс добраться до места работ — договориться с Зыбиным. После долгих сложных переговоров, во время которых немало было выпито спирта, нам наконец удалось прийти к соглашению. Отправив большую часть своего транспорта на Бахапчу, Зыбин на 8 нартах взялся довезти наш груз до устья Детрина, с оплатой по пяти рублей с пуда. Общий вес нашего груза не превышал 80 пудов. Кроме 8 нарт Зыбина, у нас имелось 4 своих нарты при 16 оленях, из которых только четыре смогли добраться до Утиной с устья Среднекана. Остальные 12 были взяты нами взамен ослабевших на местах кормежек, где они были оставлены своими хозяевами.
Аналогичное положение было и у Котова.
Ехали мы в основном ночью, когда подмораживало и можно было идти по насту без дороги. Часам к 10 дня приходилось останавливаться, так как дорога настолько раскисла, что двигаться по ней становилось почти невозможным. В довершение всего сразу же выше Бахапчи появилась вода.
Мы торопились изо всех сил. Однако Зыбину и его спутникам такая торопливость была не по душе. В самое лучшее время для езды, в ранние утренние часы, когда все сковано морозом, они крепко спали, не торопясь подниматься. Приходилось прибегать к героическим усилиям, чтобы заставить их встать и хотя бы часам к 7 выехать с места стоянии. В 10 часов снег делался рыхлым и мокрым, ноги вязли в липкой снежной массе и олени быстро выбивались из сил. Приходилось останавливаться.
8 мая мы проехали знаменитые Колымские пороги, о которых слышали столько потрясающих рассказов. Воображение рисовало мощные торосы льда среди темных мрачных камней, где в глубине глухо клокочет рвущаяся на свободу река. Действительность же представляла ничтожную речушку, шириной около 10 метров, с тихим писком струящую жалкий зеленоватый ток воды среди осевшего ноздреватого льда. «Совсем как Утинка», — сказал кто-то.
С большими трудностями протащили мы наш обоз по каменистым, почти лишенным снега берегам реки. Вокруг громоздились гранитные крутые склоны, усеянные крупными каменными глыбами, имеющими иногда причудливые формы. Некоторые из них казались изделием рук человека. Вот в ленивой позе расположилась изящная фигура пантеры Багиры, а рядом с ней задумчивый облик мальчика Маугли, а там разухабистая фигура деревенского парня с гармошкой в руках.
В распадках правого берега Колымы громоздились гигантские ледопады, сложенные прозрачным ярко-голубым льдом. Интересно, что они встречаются только с правой стороны, то есть в распадках северных склонов.
Весна бурно наступала, а до места работ было еще далеко. Продвигались мы очень медленно и за день проходили не более 20 километров.
До устья Конго (якутское слово «конгай» — спокойный) мы добрались только 11 мая.
Здесь стояло большое дерево, где на огромной затеей крупными буквами было написано, что это река Конго. Далее шла запись, что здесь осенью 1931 года перед тем как проплывать пороги остановилась на ночлег партия Вознесенского. Мы тоже оставили свою отметку — сделали рядом новую затесь, на которой начертили следующие вирши:
Поставив дату 11 мая 1932 года, мы все расписались под стихами.
За одну какую-нибудь ночь, проведенную в районе, где нет снега, олени напрочь одичали. На ловлю их пришлось мобилизовать весь состав партии. Однако за день нам удалось поймать только трех оленей: остальные разбежались в разных направлениях. Зыбин ругал себя за то, что не привязал на шею оленям чангай — короткий обрезок жерди, которая при быстром движении оленей бьет их по коленкам и мешает бежать.
Целых два дня пришлось нам затратить на поиски и ловлю оленей. Хорошо, что у них сильно развит инстинкт слепого подражания, который заставляет их автоматически повторять то, что сделал один из их собратьев.
Поймав несколько оленей и привязав их к деревьям так, что они образовали небольшую группу, остальных было более или менее легко заставить подойти к этой группе. Однако поймать их оказалось не так-то просто. Все наши попытки сагитировать их словами и жестами разбивались о явное нежелание оленей иметь с нами что-либо общее. Попытка окружить их маутом — длинным тонким ремнем — потерпела полное фиаско. Они с лихо задранными куцыми хвостиками, громко пофыркивая, галопом проскакали в чащу. В конце концов Зыбин со своим помощником кое-как ухитрился изловить их маутом поодиночке. После этого оленей без чангаев пастись не отпускали.
16 мая мы добрались до устья Детрина. От Детрина до Теньки каких-нибудь 25 километров, но Зыбин категорически отказался везти нас дальше. Устроили мы прощальный обед, поставили угощенье, в числе которого, конечно, был и спирт От угощения Зыбин не отказался, но дал нам понять, что дальше он не поедет. Когда Котов сказал Иванову, чтобы тот принес еще немного спирта, Зыбин на чистейшем русском языке произнес: «Однако напрасные расходы. Все равно я дальше вас не повезу». Оказывается, он прекрасно говорит по-русски и только делал вид, что не знает этого языка.
До устья Теньки мы добирались в два приема по весеннему половодью. По Колыме шла верховая вода. Местами она затопляла только часть русла, местами покрывала лед во всю ширину реки, и тогда нам волей-неволей приходилось брести по колено в ледяной воде, таща за собой оленей.
В устье Теньки мы оказались только 18 мая. Здесь на крутом берегу стоял небольшой барак, срубленный в 1931 году работавшей на Теньке партией геолога Д. В. Вознесенского.
Теперь нам оставалось подняться километров на 50 вверх по Теньке к району наших работ. На оленях уже ехать было нельзя, поэтому я решил поехать в поселок Оротук, находящийся на берегу Колымы, километрах в 60 выше Теньки. Там в колхозе можно было нанять лошадей.
На левом берегу Колымы, напротив устья Теньки, жил якут Дмитрий Иванович Протопопов, у которого имелось несколько лошадей и стадо коров. Без разрешения сельсовета Протопопов не имел права дать нам лошадей в аренду. Пришлось ехать за этим разрешением в Оротук. У Протопопова я встретил нашего старого знакомого якута Егора Ананьевича Винокурова.
Поездка в Оротук
19 апреля в сопровождении Винокурова, работавшего в Дальстрое агентом по заброске грузов, я верхом отправился в Оротук. Встреча с Винокуровым оказалась очень удачной, так как разрешился вопрос о наших оленях. Егор Ананьевич взялся перегнать их на летний выпас в берелехское стадо. Он начертил нам схематическую карту бассейнов рек Теньки и Нелькобы, что было для нас крайне ценно, так как район работ был во всех отношениях «белым пятном».
Дорога до Оротука оказалась вполне сносной. Выше Теньки верховая вода почти исчезла — она в основном выносилась этой рекой. Узенькая, чуть заметная нартовая тропка то шла по руслу Колымы, то уходила в сторону от него, срезая кривуны. Временами она совсем терялась среди хаоса камней. Конь мой — толстый, косматый увалень — оказался большим лентяем, и к нему частенько приходилось применять физические методы воспитания. Вначале я относился к нему с некоторым робким почтением: уж очень свирепа была его косматая морда, однако это оказалось только мимикрией под коня-богатыря.
Оротук — очень оригинальный поселок. Это административный центр огромной территории площадью свыше 80 000 квадратных километров, с населением в 280 человек. Расположен он на равнине, в огромной излучине Колымы. Поселок состоял из нескольких одиночных изб, разбросанных на расстоянии 2–3 километров одна от другой. В поселке имелся сельсовет и так называемый интеграл — кооперативная торгующая организация. В помещении интеграла царила пустота — ни продуктов, ни промтоваров в нем не было. Только недавно здесь организовали колхоз.
После долгих переговоров, которые начались с категорического отказа в помощи, мы в конце концов пришли к соглашению. Колхоз заключил с нами договор сроком на один месяц на аренду 16 лошадей, по 8 на каждую партию, а также на двух каюров. Аренда лошади — 50 рублей, зарплата каюру — 250 рублей. Кроме того, нам обещали найти местную обувь, сделанную из сыромятной кожи, по 10 рублей за пару, а также изготовить две лодки — батика по 30 рублей за штуку.
Большую помощь в деле договоренности оказал агент Дальстроя Егор Ананьевич Винокуров. Основную роль переводчика и разъяснителя взял на себя именно он, так как никто из нас не владел якутским языком в той степени, чтобы излагать и понимать столь сложные вещи, как заключение договора с разными деталями, которые обусловливались якутами.
Так или иначе, но все оказалось в порядке, и 22 мая мы уже находились на обратном пути к устью Теньки.
Несмотря на позднее время, по Колыме еще можно было ехать верхом, но только до устья Теньки. Ниже ее русло Колымы было уже основательно промыто вешними водами.
По прибытии в устье Теньки мы быстро стали готовиться в дальнейший путь. Часть груза оставили в бараке Вознесенского, а наиболее ценные вещи сложили в хижине Протопопова, очень подвижного, веселого и гостеприимного якута. Он прилично говорил по-русски, и с ним приятно было побеседовать на разные темы. В его небольшом домике, в отличие от юрт, в которых нам пришлось побывать в Оротуке, светло и чисто. Имеется самовар, к обеду подается каждому тарелка и вилка, соль и даже горчица. Основное угощенье — жареные утки и взбитое молоко хайяк — очень вкусная и питательная пища.
Протопопов рассказал нам, что по Нелькобе бродит много одичавших оленей, на которых можно охотиться. Поймать их уже невозможно — слишком одичали. Олени принадлежали раньше богатому тунгусу Василию.
Когда, началось раскулачивание, Василий бросил почти все свое стадо в бассейне Нелькобы, а сам с семьей и небольшим количеством лучших оленей откочевал куда-то в Неизвестном направлении. Олени быстро одичали, и теперь якуты ездят на Нелькобу охотиться на них.
Вверх по Теньке
Хотя мы с Котовым были старинные друзья-приятели, однако совместное нахождение наших двух партий стало постепенно тяготить нас. То рабочие моей партии совершали что-то неэтичное по отношению к партии Котова, то наоборот. В общем мы оба с нетерпением ждали, когда наши пути разойдутся.
Если между нами, давнишними приятелями, начинал ощущаться холодок, то взаимоотношения между остальными работниками обеих партий приобретали характер явной враждебности. Это обстоятельство мы решили использовать, послав нашим соперникам вызов на социалистическое соревнование. Всем составом партии обсудили его, составили пункты и надо было видеть, с каким неподдельным энтузиазмом принимались эти обязательства!
Одним из пунктов соревнования было выделение некоторой суммы в фонд строительства Оротукской школы. Мы собрали 500 рублей. Текст соцобязательства был вручен нашим соперникам. Они с жаром принялись обсуждать его. Большое негодование у части работников «враждебной» партии вызвал пункт о помощи строительству школы. Однако желание досадить нам было столь велико, что партия Котова собрала 600 рублей, переплюнув нас. Мы проглотили эту обиду. Так или иначе, школа получит свыше 1000 рублей, что при пятитысячном бюджете сельсовета явится большим подспорьем.
Поделиться книгой: