Помоги проекту - поделись книгой:
— Трудно сказать: образы, звуки, запахи, я чувствую в себе луну и, кажется, знаю, откуда мы все.
— Немало, — протянул кот. — Архиважно знать, откуда мы. Потому что тогда «куда мы?» является вторым вопросом, а «где мы?» расположено как раз посередине между «откуда мы» и «куда мы».
— А куда мы пойдем в следующий раз? — оживился человек.
— В подвал, там развелось целое стадо мышей! — с удовольствием промурлыкал кот и улегся в мягком кресле напротив окна.
— Ты что, хочешь, чтобы мы их ели?
— Нет. Я хочу, чтобы ты поймал для меня парочку, а потом я поведу тебя дальше.
— Дальше хорошо, но обязательно ли ловить мышей? — поморщился слепой.
— Необязательно, но для полного просветления желательно, хотя можешь не ловить, но тогда ты будешь должен мне телячью вырезку и пузырек валерьянки с запахом весенней кошки, — резюмировал кот. — Ведь послезавтра мы отправимся на спевку на крышу филармонии и я хочу быть в голосе, а пою я только на сытый желудок…
Андрей Балабуха
Фелинистический диптих
I. Почему надо всегда разговаривать с кошками
Толковать с кошками я любил всегда, с детства и по сей день. Вот, например, наверху слева мы обсуждаем детали меню с очаровательной сиамской петербурженкой Басей, а справа меня посвящает в подробности шведской любви знойная уроженка Готланда, при всей разговорчивости посчитавшая за благо не представляться… Однако до двадцати с лишком лет я полагал подобные беседы лишь не лишенным приятности времяпрепровождением. И только в 1967 году понял… Но не стоит забегать вперед.
Стоял солнечный, теплый, почти жаркий день — такие редко, но выдаются все-таки в Петербурге в конце октября. Я только что освободился из рядов Советской армии, пусть даже наградившей меня инвалидностью, но об этом как-то не думалось, еще не устроился на работу, еще не женился, а потому гулял по городу — свободный, радостный и неизменно (после армейских харчей) голодный.
И вот, шагая по Садовой, вдруг вспомнил, что неподалеку от Никольских рядов есть некая затрапезная на вид, но известная знатокам весьма неплохой кухней шашлычная с достаточно гуманными ценами. И хотя идти оставалось еще два квартала, подсознание, воображение и желудок совместными усилиями заставили меня ощутить восхитительный аромат скворчащего во фритюре чебурека. Я прибавил шагу.
Но тут углядел в окне первого этажа гордо возлежащую на форточке кошку. Заурядной, полосатой — египетской — масти, но царственно изящную и спокойную. Я замер на полушаге.
— Кис!
Никакого ответа.
— Кис-кис!
Ни шерстинка на ухе не дрогнула.
— Да ты же красавица, в такую с первого взгляда влюбиться можно…
Кошка чуть скосила на меня янтарные очи и грациозно свесила лапку. Похоже, для поцелуя. Однако воспользоваться дозволением я не успел.
В полутора десятках шагов впереди, как раз там, где оказался бы я, не остановись для вышеописанного разговора, раздался звонкий взрыв, по асфальту и стене дома хлестнули осколки — один долетел почти до меня. Стеклянный. Кто-то закричал.
Кошка растворилась в комнате — беззвучно, но быстрее звука. Я же ошалело уставился сперва вперед, на тротуар (но никаких жертв не усмотрел), а потом медленно стал карабкаться взглядом по стене, пока на четвертом этаже не встретился глазами с не менее обалделым мужиком, наполовину высунувшимся из окна. В нем явно боролись два чувства — неизъяснимое облегчение, что никого не угробил, и мучительная скорбь по стеклу, которое он собирался вставить в раму. Разрешилось это душевное единоборство потоком такого мата, что даже я, человек по этой части высокообразованный (о чем как-нибудь расскажу отдельно — тоже забавная история), заслушался. И не только я — кошка вернулась на форточку и тоже с нескрываемым любопытством впивала каждый звук.
Впрочем, вслушивался я недолго.
Ибо в этот самый миг на меня снизошло прозрение. Нет, не после трех своих крещений, о которых я уже рассказывал, а вот здесь и сейчас я обрел веру. Постиг, что нахожусь под защитой великой кошачьей богини Баст. Ведь не остановись я, чтобы выразить восхищение этому ее воплощению, и… Расчет расстояния и времени не оставлял сомнениям места.
Увы, разжиться подлинной статуэткой Баст я не в силах — ни тогда, ни сейчас. Но два месяца спустя, отправившись в свадебное путешествие в Таллин, купил там в сувенирной лавочке маленькую кошачью фигурку, вырезанную из дерева. Потом — другую. Третью. Привозил их из каждой поездки. Потом друзья и знакомые тоже стали привозить мне: как же не поддержать коллекционера…
Да, коллекция есть. Но это еще и алтарь, перед которым я служу Великой богине Баст в надежде, что много-много современных изображений авось да сравнятся по силе с одним древним.
И, конечно, увидев на улице кошку, непременно заговариваю с ней. На всякий случай.
И вам советую.
P. S. …А чебуреки оказались хороши — как я и ожидал.
II. Почему не стоит петь при котах
…И он к устам моим приник…
Коты, как известно, поют. «Кошачий концерт» — словосочетание устойчивое. И мыслеобраз у всех вызывает один и тот же: весна, ошалелый утробный вопль с улицы, и острая тоска, что живешь не в деревне и со своего пятого-десятого этажа выплеснуть на этого солиста традиционное ведро воды ну никак не получится…
Но порой ситуация выворачивается наизнанку. И однажды такое произошло у меня на глазах.
История это давняя, тому уже лет сорок, не меньше. Однако иные из действующих лиц еще здравствуют, и посему — как говорится, во избежание — подлинные имена называть воздержусь. Кто-то пусть останется безымянным, для главных же действующих лиц псевдонимов да эпиклез вполне, на мой взгляд, хватит.
В те времена я водил дружбу не только с фантастами, но и с поэтами, причем с последними было даже проще: в кругу фантастов volens-nolens приходилось заявлять и отстаивать претензии на какое-то определенное место, тогда как поэты о моей причастности к своему цеху не подозревали, усматривая во мне лишь почитателя своих талантов и более или менее квалифицированного слушателя из сопредельной страны. Собирались то у одного, то у другого, до одури читали стихи — чаще всего с тем непременным поэтическим подвыванием, которое великолепно описал еще Марк Твен в «Приключениях Тома Сойера». Увы, с тех пор ничего не изменилось. По крайней мере, к лучшему. Ну а кроме стихов потребляли изрядные количества кофе, болгарского — самого дешевого — сухого вина и болгарских же (как правило, хотя извращенцы «беломорщики» тоже встречались) сигарет.
В тот вечер мы стеклись в дом к средних лет и таких же литературных достоинств поэту, которого я здесь назову Мореходом. Обитал он где-то (точно за давностию лет не упомню) на Гражданке, в трехкомнатной квартире, в обществе жены-шатенки, дочери-блондинки и жгучебрюнетистого здоровущего кота по имени Серафим (в просторечии — Фима). Чтобы не запутывать вас обилием персонажей, замечу: дамы к нашей истории непричастны вовсе — их и дома-то не было.
Когда первый поэтический пыл мало-помалу выдохся, кофейная гуща в чашках обрела консистенцию глины, три недели ждущей дождя, а уровень сухого вина в организмах на метр превысил ординар, случилось неизбежное — инициативой завладела поэтесса бальзаковских лет, увлекавшаяся Серебряным веком и гордившаяся несомненным (в собственном представлении) сходством с Анной Ахматовой, вследствие чего доброжелатели почтительно именовали ее Ахматессой, а злобные критиканы (и преимущественно за глаза) — Ахматуткой. Признаться, стихи ее были не столь уж плохи — во всяком случае, не хуже иных прочих. Беда в другом: по городу Ахматесса перемещалась исключительно в обществе любимой гитары и творения свои не просто читала, но выводила речитативом под унылый перебор семи струн. Голос ее был могуч, как туманный тифон маяка, и неизбежен, как питерский дождь.
Это знали все.
Кроме Фимы, ибо в его владениях Ахматесса оказалась впервые.
Удовлетворившись подношением шпротов и колбасы, кот задремал на диване, изредка поглядывая в четверть глаза на неумолчных стихотворцев, но не проявляя ни малейшего интереса: не впервой, дело привычное. Однако уже первый из трех аккордов, которыми владела Ахматесса, заставил его не только открыть глаза, но даже сесть и навострить уши. Когда же заработал тифон…
Мореход уверял впоследствии, что Серафим всегда отличался благовоспитанностью. Может быть. Готов поверить. Свидетельствую: кот крепился изо всех сил и сколько мог. Но на третьей — примерно — минуте не выдержал. Задние лапы сами собой взметнули его, будто кузнечика, черное тело мелькнуло над головами и оказалось на столе, не зацепив притом ни единой рюмки или бутылки. Высший класс! Фима уселся, обернувшись хвостом, вытянулся в струнку и безотрывно уставился Ахматессе туда, откуда неслись поразившие котовье воображение звуки.
Польщенная вниманием, поэтесса взяла на два тона выше.
Кот сел на задние лапы, а передние подергивались и трепетали в воздухе — казалось, Фима вот-вот примется дирижировать.
Таких слушателей Ахматесса еще не видывала — и дала себе волю.
Кот — тоже.
Его правая передняя стремительно рванулась вперед, влетела в широко открытый рот исполнительницы и…
…и медленно двинулась обратно, вытягивая за собой Ахматессин язык, в который прочно впились все пять когтей.
Женский язык всегда вызывал у меня восхищение, но я даже не подозревал, что вытягиваться он способен не хуже, чем у жирафа и может становиться почти таким же лиловым.
Мореход ринулся вперед и ухватил кота за шкварник, но даже возносимый ввысь могучей хозяйской дланью, добычи тот не выпустил. Понадобилась помощь еще двоих — кто-то из поэтесс нежно придерживал Ахматессин язык, покуда наиболее решительный из поэтов осторожно извлекал из него когти. Кровь капала на белую скатерть, как болгарское красное вино.
Мореход уволок Серафима и запер в ванной — не первый в России случай, когда за отстаивание эстетических воззрений приходится расплачиваться тюремным заключением. Ахматесса говорить не могла и только шептала что-то невнятное, щедро дезинфицируя язык водкой. А я все пытался рассмотреть, превратился ли ее дивный орган в жало мудрыя змеи. Но нет — он остался все тем же празднословным и лукавым.
И что бы вы думали?
Героическая Серафимова атака произвела на Ахматессу не большее впечатление, чем то самое ведро воды на мартовского кота. Едва залечив раны, она продолжила свои концерты. И лишь всякий раз, направляясь к кому-нибудь в гости, интересовалась, есть ли в доме кот. А при утвердительном ответе тут же вспоминала про какие-нибудь неотложные дела…
Так что собратьев своих Серафим все-таки защитил. Честь ему и слава!
А до рода людского — что ему? Сами как-нибудь разберутся.
Катерина Файн
Письма кота Латитудеса
Дорогая Мася! Вероятно, ты будешь удивлена, получив этот южный привет от незнакомого адресанта, но поверь — намеренья мои чисты и вполне искренни, поскольку являют собой всего лишь обмен впечатлениями, а не то, что ты думаешь, ибо вряд ли мы когда-нибудь встретимся. Я, рыжий кот Латитудес, проживаю за тысячи километров от твоего дома и совсем ничего не знаю о городе Санкт-Петербурге, кроме того, что там очень холодно и каждая кошка учит русский язык. Здесь, в отеле «Radisson Sas», на берегу Персидского залива, русская речь слышится почти ежечасно, поэтому я имею возможность практиковать мой Russian language. Надеюсь на твою снисходительность к моим лингвистическим упражнениям.
Итак, я представился — пальмовый кот Латитудес. Хотя, если честно, твоя хозяйка, госпожа Файн, называет меня Ломтик. Но я не обижаюсь. В конце концов, какая разница? Для обычного котика имя не имеет значения, я и на «кис-кис» откликаюсь с большим удовольствием. Другое дело ты — ванская кошка Мася. Говорят, ты звезда и 10 февраля тебя покажут по телевизору. А еще говорят, что у тебя белая пушистая шерстка и ты — о, ужас! — носишь какой-то ошейник. Хотел бы я это видеть! Впрочем, ошейник не самое главное. Больше всего на свете мне бы хотелось увидеть снег… Расскажи, какой он на вкус и как ты там существуешь, в минус 25? Не мерзнут ли твои лапки, и вообще: где ты спишь? Я, как ни странно, устроился прямо на пальме, а если идет дождь, бармен Абу Саиф разрешает ночевать у себя под стойкой. Как видишь, не очень-то я привередлив. К примеру, на завтрак ем колбасу и банановый йогурт. А по выходным — свежую рыбу в большой голубой тарелке. Ее мне дают за хорошее поведение. А что предпочитаешь ты? Я слышал, ванские кошки очень капризны.
А еще я люблю наблюдать за туристами «Radisson Sas», особенно за детьми. Маленькие человечки беспрерывно играют в «позови кота» и строят песочные замки у края волны. Получаются целые города для пальмовых котиков. Можно гулять и даже заглядывать внутрь. Кстати, рядом с отелем у нас порт. Это тоже город, только железобетонный, со множеством всяких конструкций подъемного свойства. Каждый день туда прибывают огромные корабли в разноцветных флагах, и я, представь себе, их встречаю.
По правде говоря, мне, конечно же, хочется произвести на тебя впечатление, только вот как? Особых достижений пока нет. Разве что наша доска почета, где в том числе красуется и моя веселая мордочка. Если бармен Абу Саиф еще раз меня снимет, попрошу одну фотку для тебя, Мася. А твой розовый носик все-таки надеюсь увидеть 10-го по каналу «Культура».
Будь здорова, приятных тебе сновидений, если ложишься спать.
P. S. Пиши мне: ОАЭ, Шарджа, отель «Radisson Sas», пляжный бар, коту Латитудесу.
Светлана Капинос
Ночь Белого Тигра
Полночь. Снеговая тишь. Сизое небо над Спортивной гаванью сыплет крупным и частым снегом. Вдоль побережья воду сковало льдом, а в глубине незамерзающие волны жадно слизывают с воздуха серые хлопья.
В свете фонарей внезапно замерли снежинки. Время остановилось. В полновластной тишине послышался хруст примятого снега — под массивными передними лапами Белого Тигра, спрыгнувшего с небес или сошедшего с постамента или с городского герба.
Снежинки продолжили полёт, а Белый Тигр, прогнувшись, потянулся и на мгновение выпустил лезвия когтей, царапнувшие обледенелый булыжник. Затем мягко и тяжело зверь окунулся в городскую ночь.
Отпечатки огромных лап тут же покрывались обильным снегом, за завесой которого Белого Тигра не разглядеть, разве едва уловимый силуэт.
Зверь легко перескакивал с сопки на сопку, минуя пади, ловко лавировал между домами, иногда останавливаясь и заглядывая в окна. В одном окне мать укачивала разболевшееся дитя, в другом семья засиделась за телевизором, в третьем юноша безвозвратно завяз во всемирной паутине, в четвёртом старшеклассница пальчиком набирала смс-ки, в пятом…
Белый Тигр привстал на задние лапы, так что морда его достигла верхнего этажа стоящего на вершине сопки дома. В глубине комнаты над компьютерной клавиатурой склонилась она.
Балконная дверь распахнулась под порывом сильного ветра, кружевной тюль взметнулся к потолку лебединым крылом, в комнату ворвался поток колюче-холодного снега…
Заперев за беспардонным ветром стеклянную дверь, она вздрогнула: на полу лежал Снежный Цветок. Страшась поломать, она бережно взяла его в руки. Снежинки медленно растаяли на её ладони, не оставив следа. Она кинулась к окну: на стекле застыл морозный узор в виде тигриной морды…
Зверь между тем нёсся дальше. Оставив приморский город, Белый Тигр углубился в тайгу, перепрыгивал ложбины, долины, реки, перескакивал с горы на гору, миновал по пути целые города, встречался с другими зверями, тотчас уступавшими дорогу. Белый Тигр следовал по пятам ночи — ему предстояло очертить круг и ровно в полночь вернуться к исходной точке своего пути.
Лишь однажды он задержался в большом старом городе возле дома, в котором бодрствовал бедный, но честный человек. Сквозь балконную дверь Белый Тигр бесшумно впрыгнул в комнату и отрыгнул у ног человека Снежную Грамоту. Человек нисколько не удивился, потому что был мудр и знал много такого, о чём не ведают простецы.
Снежная Грамота означала конец бедствий человека и знаменовала начало заслуженного воздаяния.
Белый Тигр нёс не только милость и справедливость, но и наказание.
Однажды дорогу ему преградил охотник, пожелавший разжиться снежно-полосатой шкурой. Охотник выстрелил Белому Тигру прямо в лоб, но пуля прошла сквозь зверя, не причинив вреда. Белый Тигр дыхнул на охотника, и тот превратился в ледяную статую. Поутру люди перенесли изваяние человека с ружьём на городскую площадь, он простоял там до самой весны, пока не растаял…
Белый Тигр устремился далее.
Наконец путь его завершился. Зверь вернулся в Спортивную гавань. Снег прекратился. Над гаванью висела Утренняя Звезда, хотя городские часы показывали полночь. Белый Тигр поклонился Утреней Звезде, и та увенчала его золотой короной.
Закончилась ночь всех влюблённых.
Дэн Шорин
Коты не умеют улыбаться
Инга читала «Алису в стране чудес», временами бросая косые взгляды в сторону иллюминатора. Там всегда царила кромешная тьма — ни единой, даже самой маленькой звёздочки видно не было, только клубы тумана, из шлюза казавшегося буроватым. Снаружи были мрак и смерть, внутри — обитаемый островок и безысходность.
«— Хорошо, — сказал Кот и исчез — на этот раз очень медленно. Первым исчез кончик его хвоста, а последней — улыбка; она долго парила в воздухе, когда все остальное уже пропало», — прочитала Инга и захлопнула книгу.
— Интересно было бы посмотреть на висящую в воздухе кошачью улыбку, — вслух подумала девушка.
— Коты не умеют улыбаться…
Голос прозвучал где-то рядом, хотя в шлюзе никого не было. Инга пробиралась сюда именно из-за возможности побыть в одиночестве — отгородившись от всего звездолёта, остаться наедине с собой и с книгами. С книгами о Земле, на которую они уже никогда не вернутся.
— Кто это сказал? — спросила Инга, требовательно оглядывая пустоту.
— Банальный здравый смысл, — тут же ответил голос.
— Да нет, я имею в виду не «кто сказал эту мысль первым», а «кто со мной сейчас разговаривает», — произнесла Инга, нахмурившись.
— Это же очевидно, — ничуть не смутился голос. — С тобой разговариваю я.
— Правила вежливости предполагают, чтобы собеседник представился, — возразила Инга.
— Но ты же не представилась… — фыркнул невидимка.
Этот довод Ингу смутил, однако она тут же взяла себя в руки:
— Но ты начал этот разговор первым!
— Правда? — невидимый собеседник отчётливо хмыкнул. — А кому хотелось посмотреть на висящую в воздухе улыбку? Не тебе?
Инга быстро оглянулась, словно ожидая увидеть эту самую улыбку. Но увидела только голые стены шлюза.
— Ты видишь меня, а я тебя нет! Это нечестно!
— Это, наверное, всё потому, что ты не там смотришь!
Поделиться книгой: