Псы войны: пробуждение Ареса

Фасции, вращаясь, отделяются от фрейма, в цилиндрах запускаются тормозные установки. Когда скорость падения снизится, начнется отстыковка капсул.

Я ничего не вижу, но мой ангел проецирует на экран шлема цветную диаграмму. Яркая, радостная картинка. Все по плану.

Бросок начался.

Я не чувствую, как мы входим в атмосферу, хотя должен бы. Непорядок. Внезапно меня оглушает звериный рык — ага, началось-таки. И тут, как раз когда шум становится непереносимым, капсулы раскрываются, мы с тридцатью товарищами выскальзываем наружу и отчаянно цепляемся за аэрощиты.

Щиты встают дыбом. Мы в верхних слоях атмосферы.

Над Марсом.

Красная планета заполняет собой все небо.

Мы вдесятером прилипаем к щиту и на несколько минут зависаем в свободном падении, а потом скатываемся вниз.

Ослепляющая вспышка и палящий жар. Ткань моего гермоскафа хлюпает под порывами ветра, потом прилипает к коже, теплая и приятная.

Парашют раскрывается, выпуская в атмосферу миллион тонких, почти невидимых паутинок. Мы прозвали его «одуванчиком». Нити сплетаются в круглый шар диаметром около пятидесяти метров. Мой «одуванчик» дергается в разреженном марсианском воздухе, потом приклеивается к другим таким же нитяным шарам, внутри которых словно в коконе бултыхаются другие космодесантники.

Снаружи кокон объят пламенем, мы похожи на насекомых, барахтающихся в горящей сахарной вате. Восхитительное зрелище — словно над Марсом всходит алое огненное солнце. Я дышу как скаковая лошадь после забега. Экран запотел, мне почти ничего не видно, но и так понятно, что у нас проблемы. Большой огненный шар распался на части слишком рано, сквозь багровую дымку я вижу только двух товарищей, остальных унесло прочь. Можно лишь гадать, куда они приземлятся.

А огонь все ближе, все ярче. Трясет так, что меня едва не выворачивает наизнанку. Скорость падения замедляется с четырех километров в секунду до одного, затем до километра в минуту. «Одуванчики» догорают, а мгновеньем позже наши рюкзаки отрываются и уносятся прочь, оставляя за собой унылые клубы дыма.

Сгибаем колени. Удар о поверхность. Не очень-то мягкая посадка!

Встаю на ноги. А мне повезло. После неудачных бросков выживших, как правило, не бывает. Озираюсь. Вокруг, сколько хватает глаз, простирается равнина.

Ну, здравствуй, Марс.

Красная планета.

Непосредственной угрозы не обнаружено.

Самое время матюкнуться от души и выяснить, что же, черт возьми, пошло не так.

Со мной Тек и Казах. Сквозь пелену огненного рассвета мне удалось разглядеть еще нескольких: Диджея, Ви-Дефа и, по-моему, Мишлена. Быть может, они совсем близко от нас, в километре или двух. Скорее всего, капсулы отделились от фасций в верхней, а не в нижней точке орбиты, и теперь наш взвод разбросан по равнине в радиусе сотни километров. Мы оторваны от остальных и понятия не имеем, в какую сторону двигаться.

На поиски может уйти не один день.

Я не вижу ни одной транспортной платформы, а значит, мы остались без машин — ни «скеллов», ни «тонок», ни «дьюсов».

Придется топать пешком.

И без тяжелого вооружения.

Остатки наших рюкзаков дымятся в паре сотен метров к северу от нас. Стороны света я определяю по GPS-навигатору, ведь магнитного поля на Марсе нет. К счастью, спутники не вышли из строя, а значит, мы сможем получить свежие тактические данные и перегруппироваться. Внезапно сигнал пропадает. Теперь я ориентируюсь только по гироскопу.

Антаги регулярно сбивают наши навигационные и разведывательные спутники. Каждый прибывший на Марс космо-фрейм запускает на орбиту новые, но чаще всего после приземления мы понятия не имеем, где очутились и что от нас требуется. Тогда мы просто чешем вперед — в движущуюся мишень попасть труднее. Мы окрестили эти походы «пьяными прогулками», но в душе каждый из «пьяниц» горячо молится, чтобы мы поскорее нашли свою роту, транспортную платформу или фонтан, или, на худой конец, набрели на случайную палатку.

Четырехмесячный космический перелет не проходит для организма даром, поэтому перед броском мы принимаем энерго-тоник — смесь эпинефрина с гистаминными. После него я горы готов свернуть. Казах и Тек тоже. Они сержанты, как и я, и уже не раз воевали на Красной планете. Наши ангелы обмениваются информацией, их писк слышен в радиусе нескольких десятков метров. Итог плачевен — ни плана, ни свежих разведданных. В кои-то веки сержантами никто не командует.

Мы собрали всю доступную информацию, но все равно понятия не имеем, куда нас занесло.

Соприкасаемся шлемами.

— Сколько нас? — спрашивает Тек.

— Не больше одного подразделения — в этом секторе, — отвечаю я.

— А какой это, на хрен, сектор? — интересуется Казах.

— Северные равнины. Давление в пределах нормы.

Я указываю носком ботинка на север, прочерчивая в пыли неровный след.

— Диджей и остальные должны быть где-то там.

Диджеем мы называем сержанта-инженера Дена Джонсона.

— Пойдем поищем их, — предлагает Тек.

— Тут ловить нечего, — соглашается Казах. — Для боя место — хуже не придумать, ни одной возвышенности, а почва как камень, даже окоп не выроешь. Что это? Эллада? Какого хрена нас сбросили в этой сраной глуши?

Его вопросы остаются без ответов.

Мы отправляемся в путь. Запасов воды и воздуха хватит меньше чем на пять часов, из оружия — только пистолеты, стреляющие пулями и болтами, толстым стволом напоминающие 45-й калибр. Тек Фуджимори родом из Окленда, на его каске оранжевая маркировка. Мы вместе проходили космотренинг и прыжковое обучение на КЛУ и в Хоторне. Тек небольшого роста, хорошо сложен и очень силен. Он горячо верит в бога, но я до сих пор не выяснил, какую религию он исповедует. Может, все сразу.

Тимур Набиев по прозвищу Казах носит каску с голубой полоской. Он из Евразийских вооруженных сил, приехал к нам на стажировку. Сначала Тимур обучался вместе с китайцами и уйгурами в холодной пустыне Такла-Макан (его специализация — боевые действия во время песчаной бури), а после тренировался с итальянцами и французами в окрестностях Везувия и на Канарских островах.

Казах — атеист, но на Красной планете становится убежденным баптистом, а может, православным.

Здесь, на Марсе, мы все молимся, кто чаще, кто реже. Советские космонавты заявили как-то, что они в космос летали, а бога не видели. Очевидно, им никогда не приходилось падать из верхних слоев атмосферы внутри горящего кокона.

Марс — бескрайняя оранжевая пустыня с вкраплениями серого и пурпура. Горизонт чист — не считая маленького круглого пригорка на северо-западе. Гнетущее однообразие.

Наши костюмы покрыты многослойной кинетической броней, отражающей пули диаметром 9 мм и меньше, но антаги куда чаще используют болты и другое дерьмо, против которого гермоскаф бессилен. Наши машины тоже снабжены весьма примитивной защитой. Слишком тяжелые. Производитель — «Джип», естественно. Больше всего у нас складных «скеллов» с большими колесами, но есть и «тонки», и «дьюсы», и тяжеловооруженные грузовики «генерал Пуллер»[3] (мы любовно зовем их «Чести»).

А когда становится жарко, к месту боевых действий доставляются крупные орудия. Мы перевозим их на платформах под названием «трандл».

Если их сбрасывают. И если мы их находим.

Сейчас в небе тихо и пусто.

Никого и ничего.

Нам запрещено пользоваться рацией, запрещено даже посылать лазерный сигнал на орбиту, до тех пор пока новые спутники (если повезет!) не разведают местность и не пришлют нам обновленные данные и карты. Когда в воздухе много пыли, сигнал не проходит. Ультракороткие волны могут пробиться даже через самую густую пыль, но командование предпочитает лазерный сигнал. Теоретически на любом пригорке может быть установлен датчик антагов, и если пыль рассеет нацеленный луч, то враги влегкую вычислят наше местоположение по методу Фурье и поджарят нас как мух. Поэтому мы переговариваемся через ангелов либо соприкасаемся шлемами.

Если поблизости и есть фонтан, то он наверняка тщательно замаскирован и не активирован — ждет нашего волшебного прикосновения. Отыскать его — та еще работенка, зато если найдем, то пополним запасы воды и воздуха, а может, и вздремнем час-другой, прежде чем угодить в мясорубку.

Хотя не факт, что мы в нее угодим.

Трудно сказать наперед.

Мы до сих пор толком не представляем, против кого воюем. Антаги примерно с нас ростом, у них две длинные руки со свисающими кожными карманами и три ноги (или пара ног и хвост), и они явно не из нашей галактики. Я только раз видел их трупы вблизи.

Если фортуна на нашей стороне, от врагов даже мокрого места не остается. Если удача от нас отворачивается…

В действие вступают законы физики.

Я снова и снова оглядываю окрестности. Нервная привычка. Тонкая атмосфера окутывает горизонт розовато-коричневой дымкой. Все чисто, если не считать рыжеватого облака пыли, неподвижно застывшего возле отдаленного пригорка. Оно было здесь и раньше или появилось только сейчас? Я показываю облако товарищам. Это пятно может оказаться чем угодно — колонной машин, фонтаном или антагами.

Сначала найдем Диджея и остальных, а уж потом разберемся с таинственной дымкой. Спешить некуда.

Ангел, вмонтированный в шлем над левым ухом, с тихим жужжанием следует за моим взглядом, сканируя местность, и сравнивает полученные результаты с имеющейся базой данных. Я смотрю на Тека, потом на Казаха. Их ангелы приходят к выводу, что мы находимся в южной части Элизия, над Марте Валлис, в нескольких солах ходьбы от кратера ЕМ2543а, более известного как Бриджер. Подозреваю, что колонисты назвали впадину в честь какого-нибудь сгинувшего в ней маскианца.

Мелкая марсианская пыль, лесс, вьется по равнине причудливыми зигзагами. Мы пересекаем песчаные волны в форме «X», и «Y», и «W». С орбиты и с воздуха видно, что они тянутся на много километров. Миллионы песчаных дьяволов накарябали на плоскогорье свои зашифрованные послания.

Ангелы сообщают, что под нами плато из древнего оливина. В нескольких десятках километров к югу оно перекрывается базальтовым слоем. Отважься мы прогуляться в том направлении, обнаружили бы, что базальт нависает над оливином на десять метров и круто обрывается вниз, а у основания плато лежат булыжники и обломки скал. Совсем молодые — не старше пятидесяти миллионов лет.

Встроенный в ботинок сенсор в кои-то веки исправен и сообщает, что пыль pH-нейтральная. Воды на поверхности не обнаружено, но глубоко под слоями базальта залегают растрескавшиеся пласты песчаника. Возможно, в Нойскую эру они были морским дном. Это означает, что в недрах Красной планеты могут течь подземные реки, но без выхода на поверхность. Обычная история — вода есть, но для нас — ни глотка. Марс не отличается щедростью.

Гермоскаф подпитывает мой энтузиазм очередной дозой тоника. Как хорошо, как чудесно складывается наш первый сол на Красной планете! Мне хочется петь от восторга.

Сол — это марсианские сутки, немногим длиннее земных. Пройдет не меньше семи-восьми солов, прежде чем за нами прилетит фрейм. А если нас не смогут найти, что более чем вероятно, то мы застрянем здесь очень надолго. Похоже, мы вляпались по уши.

Но сейчас это мало нас заботит.

Все пути приводят к встрече[4]

Мы почти не разговариваем по дороге.

Редкому космодесантнику удается пережить больше четырех бросков. Я на Марсе уже в пятый раз. В голове по-прежнему ясно, словно морозным зимним вечером, но мир уже не видится мне в радужных тонах.

Ненавижу переходы.

Когда действие тоника ослабевает, в голову лезут дурные мысли. Злобные крылатые монстры копошатся в черепе и терзают мне мозг. Можете считать меня психом, но я знаю, что эта боль в затылке не сулит ничего хорошего. Я предчувствую беду.

Тек первым замечает тело — после того, как ему вернули зрение, он видит лучше, чем мы все вместе взятые. Он машет мне рукой, я, в свою очередь, даю знак Казаху. Мы рассредоточиваемся и проверяем, заряжено ли оружие.

Мы идем размеренным шагом — спешить некуда — и добираемся до тела через несколько минут. В десяти метрах от него лежит еще один покойник, еще в двадцати метрах — третий.

На всех — русская униформа. Снаряжение похоже на французское. Тек склоняется над распухшим трупом и переворачивает его лицом вверх. Мертвец настолько обезображен, что невозможно понять, мужчина это или женщина.

Тек тыкает себя пальцем в шлем и растопыренными ладонями изображает взрыв. Бактериальные иглы! Прежде чем стать разложившимся трупом, этот несчастный бился в агонии несколько секунд, а после впал в кровавое безумие, может быть, даже перестрелял своих товарищей. Тек показывает нам иглу, торчащую из раны, но не пытается ее выдернуть — любому космодесантнику известно, что оперение дротика не менее опасно, чем наконечник. Иногда антаги сбрасывают бактериальные иглы с огромных воздушных шаров — аэростатов, а иногда начиняют ими взрывающиеся коконы. В обоих случаях смертоносный дождь проливается над несколькими квадратными километрами. Четырехсантиметровые иглы самостоятельно корректируют курс, находят тебя и превращают в орущий кусок искореженного мяса.

Оживший ночной кошмар.

Наши ангелы сканируют распухший гермоскаф в надежде выйти на взвод убитого бойца. Безуспешно. Мы не связывались со спутником с тех самых пор, как нас сбросили на Марс, не получали сводок о последних боях и понятия не имеем, кто эти ребята и какое у них было задание. Очевидно, они прилетели за много солов до нас. Может даже, за много недель. Но зачем? Командование не планировало масштабных операций до нашего прибытия. Значит, кто-то передумал, и этих парней отправили в скоростных фреймах, способных долететь до Марса за месяц-два вместо обычных четырех. Они оказались тут задолго до нас и погибли все до единого, а мы даже не знаем, ради чего.

Мне все сложнее и сложнее не терять концентрацию.

Мы решаем, что глупо и дальше соблюдать режим радиомолчания. Наш единственный шанс — выйти на связь с другими космодесантниками и узнать, не нашли ли они чего-нибудь полезного.

Расходимся в разные стороны.

И тут я вижу сержанта-инженера Дена Джонсона. Диджей спускается с усыпанного щебнем холма и машет мне рукой. Ему чудом удается не пропахать склон носом. Но вот Диджей уже внизу, показывает жестом, что нашел палатку. Мы искренне радуемся встрече и хлопаем друг друга по плечам. Его ангел сканирует наших. Ура, теперь нас четверо!

— Кто-нибудь видел зарево? — спрашивает Диджей. — Я заметил какое-то мерцание сверху, когда спускался.

Зарево — плохой знак. Мы называем так отблески космических сражений, заметные с большого расстояния. След, который оставляют в небе сбитые космо-фреймы и капсулы.

— Ты падал с неба в огненном шаре, мать твою за ногу. И при этом разглядел зарево? — раздраженно спрашивает Казах.

— Ну… я видел что-то…

Диджей не рвется доказывать свою правоту, а нам не хочется ломать голову над его словами. Он нашел палатку и ведет нас к ней. Точка. Мы идем к пьедесталу Бриджера. Марсианские кратеры часто располагаются на возвышениях, образовавшихся под влиянием ударной волны. Реголит вокруг места падения метеорита затвердевает и становится устойчивым к эрозии. Ученые называют эти геологические образования пьедесталами. Тот, на котором мы стоим сейчас, достигает двух метров в высоту.

К тому времени как мы добираемся до цели и осматриваемся, наши силы уже на исходе. Палатка, судя по всему, принадлежала русским или французам. Сброшена не меньше месяца назад. Пурпурная полоса говорит о том, что герметичность не нарушена: ни ловушек, ни бактериальных игл. Мы проверяем очень внимательно. Безопасность прежде всего. Пусть судьба забросила нас хрен знает куда и наши шансы выжить стремятся к нулю, сейчас мы просто радуемся, что нашли крышу над головой. Темнота стремительно сгущается. Ночь обещает быть сухой и морозной.

Хреново, конечно, что палатка перешла к нам по наследству от мертвецов, но ничего не поделаешь. Во время прошлого двухнедельного броска мне тоже пришлось пользоваться вещами погибших товарищей, и тогда мы не только выжили, но и положили шестьдесят антагов. Палили в них с нескольких сотен метров. Первый раз, когда мне удалось рассмотреть врагов вблизи.

Собственно, после прямого попадания болта смотреть уже не на что. Осколки шлема, заполненные сероватой кашицей, крошево зубов, клочья гермоскафа, обрывки рукавов и штанин с обугленными фрагментами костей внутри — вот и все останки. Наш комендор-сержант не проявил интереса к трупам, зато собрал для исследования обрывки униформы и осколки приборов. О результатах нам, разумеется, не рассказали. Считается, что чем меньше мы знаем о враге, тем лучше. Солдат не должен воспринимать противника как живого человека. Идиотизм, конечно, но ведь чертовы антаги и в самом деле не люди.

Диджей и Тек срывают печать, полоска становится оранжево-розовой, а потом приобретает бурый оттенок — «пригодна к использованию». Палатка надувается. Кислорода хватит на всю ночь, а если учесть, что нас всего четверо, а запасы воздуха рассчитаны на пятерых, то, может, и на несколько часов с утра. К палатке пристегнут мешок с сухпайком — внутри мы обнаруживаем запасы воды и шесть пузырьков водки, а кроме того, консервированные сосиски (если я правильно понял надпись на этикетке, это финская оленина) и тюбики с какой-то жижей, напоминающей борщ. Настоящий пир. Мы прячем водку в набедренные рюкзаки, провожаем глазами уходящее за черный горизонт солнце и смотрим, как растет наша палатка.

Мы разговариваем не соприкасаясь шлемами, но с трудом слышим друг друга — разреженный воздух приглушает звуки. Да и сказать-то особо нечего. Пятно на горизонте приобрело фиолетовый оттенок. Песчаный дьявол, не иначе. Если моя догадка верна, то ветер бушует там уже много часов кряду.

Я задираю голову. Звезды видны с Марса лучше, чем с Земли, и светят ярче, но я разочаровался в их красоте. Мне кажется, звезды осуждают меня. Хуже того, посылают вниз полчища антагов и ждут, когда же я сдохну.

Мы включаем и настраиваем сигнализацию — последние приготовления перед входом. Пригоршнями зачерпываем пыль и осторожно высыпаем ее на плексаниловую крышу палатки. Теперь наше убежище сольется с ландшафтом. Потом становимся в кружок, достаем метелки и отряхиваем друг друга. Подмышки и складки ремня — зоны особого внимания. Никому не хочется чесаться всю ночь напролет, а от марсианского лесса тело зудит так, что хоть на стенку лезь. Мы могли не замечать этого поначалу, потому что космолин притупляет ощущения, и первые шесть-восемь часов после броска все на свете кажется тебе гладким, прохладным и сладким, точно детская присыпка. Странное чувство — как будто ты ходячий мертвец или бесплотный призрак. Но рано или поздно действие препарата закончится, и тогда марсианская пыль превратит заурядную ночевку в незабываемый кошмар.

Мы, насколько возможно, приводим себя в порядок и один за другим протискиваемся через узкий вход, словно младенцы, заползающие обратно в чрево матери. Я проверяю герметичность двери и, убедившись, что все хорошо, откидываю экран шлема. Проверяющий всегда снимает шлем первым. Воздух в палатке превосходный, холодный и чистый, словно в русской степи.

Мне удается задремать, я вижу какой-то бредовый сон, в котором за мной охотятся злобные дети. Внезапно срабатывает сигнализация, мы вскакиваем, и в тот же миг на пол между нами плюхается чье-то тело. Вспышка света. Казах сыплет проклятиями на своем родном языке. Луч фонарика выхватывает из темноты лицо незваного гостя — слава богу, человеческое! — сквозь экран шлема я могу различить кустистые сросшиеся брови, запавшие глаза и сурово сжатый рот. Мы явно видели эту бандитскую рожу и прежде.

— Твою мать, это ж Ви-Деф! — восклицает Тек.

Мы устраиваемся поудобней, а Диджей передает комендор-сержанту Леонарду Медведеву флягу с водой и сухой паек.

Одним сержантом больше в нашей компании.

— У кого-нибудь есть свежие тактические установки? — спрашивает Медведев, он же Ви-Деф.