Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты не можешь забрать ее у меня, — цежу я сквозь сжатые зубы.
— Я и не пытаюсь. Ты не хочешь ее, Лия. Мне нужно немного времени, чтобы подумать, и будет лучше, если она останется со мной, — он трет лоб, а я тем временем молча схожу с ума от паники.
Мне хочется крикнуть: «
— Что насчет работы? Ты не сможешь заботиться о ней при твоем графике работы.
Я пытаюсь выиграть время. Я облажалась, но могу это исправить. Я могу стать хорошей матерью и хорошей женой…
— Она важнее работы. Я возьму выходные. На следующей неделе у меня поездка, после этого, я заберу ее.
Мысли ползут как черепахи. У меня не получается выдумать оправдание, благодаря которому он не может так поступить со мной. Я могла бы использовать ребенка в качестве рычага — угрожать ему — но это в конечном итоге может обернуться против меня же. Если ему нужно немного времени, может быть, я должна ему его дать. Может быть, мне тоже нужно немного времени.
Я киваю.
Он так сильно поджимает губы, что они белеют. Никто из нас не произносит ни слова следующие двадцать минут. Он ждет со мной, пока не подъезжает сомнительное на вид такси, которое останавливается перед нами, обдав гравием наши ноги. Я забираюсь внутрь, отказываясь встречаться с ним взглядом. Возможно, он ждет, что я повернусь и скажу ему, что все это было ложью. Но я смотрю вперед.
Обратная дорога из Киз в Майами пролегает по узким дорогам вдоль темно-голубой воды. Я отказываюсь думать… всю дорогу до дома. Я просто не могу думать. Я сосредотачиваюсь на машинах, проезжающих мимо. Смотрю в окно и оцениваю пассажиров: сгоревшие на солнце семьи, возвращающиеся с каникул, усталые рабочие в формах с синими воротничками, какая-то женщина плачет, подпевая радио. Я отворачиваюсь, когда вижу ее. Мне не нужно лишнее напоминание о слезах.
Когда я возвращаюсь домой, Сэм укладывает ребенка спать. Он изучает мое лицо и открывает рот, с его губ готов сорваться вопрос.
— Ничего, мать твою, не говори, — рявкаю я. Его рот все еще открыт, пока я несусь вверх по лестнице и хлопаю дверью. Через несколько минут слышу, как его джип выезжает с подъездной дорожки, и выглядываю сквозь шторы, чтобы убедиться, что он уехал. Я хожу по комнате, щелкаю пальцами, и пытаюсь решить, что делать с беспорядком, который создала Оливия. Затем внезапно срываюсь с места, бегу по коридору и проскальзываю в детскую. На цыпочках подхожу к кроватке и заглядываю в нее, словно ожидаю увидеть там змею вместо спящего ребенка.
Эстелла лежит спине, голова повернута на бок. Ей удалось высвободить руку из пеленок, она сжала ее в кулачок и засунула в рот. Каждые несколько секунд, она начинает сосать его так сильно, что я боюсь, что она проснется. Я отступаю на несколько шагов назад, на случай, если она меня видит. Даже не знаю, может ли она уже меня видеть. Обычно матери болтают на эти темы — первая улыбка, первая отрыжка, первое, что бы это ни было. Я наклоняю голову и снова смотрю на нее. Она подросла, стала немного больше — фу. Я удивлена видеть в ее лице свои черты: такой же изгиб носа и острый подбородок. Обычно дети до четырех лет выглядят как шарики, но у этого ребенка на лице уже отражается характер. Полагаю, если какой-то ребенок и должен быть милее остальных, то это будет мой. Я задерживаюсь еще на мгновение, прежде чем уйти. Закрываю дверь, а потом снова открываю, вспомнив, что сегодня я сама по себе. Без Калеба. Без Сэма. Даже без своей эгоцентричной матери-алкоголички. Я частенько наблюдала, как Сэм и Калеб обращались с ребенком, и знаю основы. Кормишь ее, она срыгивает еду, ты вытираешь дерьмо, кладешь ее в кроватку… пьешь.
О Боже. Я сползаю вниз по стене, пока моя задница не ударяется о плитку, а голова не касается колен. Мне жаль себя. Я не просила такую жизнь — стать любовью номер два, вынужденно родить ребенка. Я хотела… хочу то, что есть у Оливии, то, от чего она отказалась — человека, который обожал бы меня, несмотря на то, что мои внутренности вьются в клубки и жалят как ядовитые змеи. Нет! Думаю я. Я — не ядовитая змея. Это Оливия — змея. Все, что делается, делается по ее вине. Я невиновна. Так я и заснула, всхлипывая и вытирая нос о штанину, убеждая себя в своей невиновности и слушая дыхание своей дочери. Может быть, ей было бы лучше без меня. Может быть, мне было бы лучше без нее.
Просыпаюсь я от воя сирены. Пожар! Я резко вскакиваю, и мышцы протестующе ноют. Полностью дезориентированная, я не соображаю, где нахожусь. Темно, все еще ночь. Я прижимаю руку к стене и принюхиваюсь, пытаясь обнаружить дым. Не сирена… ребенок. От этого я не испытываю облегчения; вероятно, я предпочла бы пожар. Я направляюсь на кухню, в спешке опрокидывая вещи, пытаюсь отыскать бутылочку и упаковку грудного молока. Ругаюсь вслух. Сэм, должно быть, переставил все, потому что я ничего не могу найти. И тогда я вижу записку на холодильнике.
«Закончилось грудное молоко. Тебе нужно сделать новый запас».
Черт. Я смотрю на молокоотсосник, который лежит на стойке. Уйдет около пятнадцати минут, прежде чем я наберу столько, сколько ей нужно, а она кричит так громко, что, боюсь, кто-то услышит и придет проверить. Я представляю себе, как в нашем доме появляется служба по защите детей и морщусь. Мне нежелательно иметь проблемы с законом.
Прыгая через две ступеньки, взлетаю наверх и останавливаюсь у двери детской. Делаю глубокий вдох, прежде чем открыть ее. Включаю свет и вздрагиваю. Внезапная вспышка света, кажется, ее тоже злит, поэтому я выключаю верхний свет и зажигаю маленькую лампу в углу. Помню, как выбирала эту лампу в Поттери Барн. Коричневый медведь… для моего сына. Я подхожу к кроватке своей дочери. Она мокрая. Подгузник промок, перепачкав одежду и простынь. Уложив ее на пеленальный столик, стягиваю с нее боди. Как только я это делаю и переодеваю ее, она, видимо, успокаивается, хотя не перестает плакать.
— Шшшш, — укоряю ее я. — Шипишь как кошка, — я беру ее на руки и иду к креслу-качалке за пять тысяч долларов, которое купила мне мама, и впервые сажусь в него. — Ты настоящая заноза в заднице, знаешь это? — я смотрю на нее, пока задираю футболку. Я отворачиваюсь, когда она присасывается к груди. Требуется вся моя сила воли, чтобы не отдернуть ее. Следующие тридцать минут кажутся мне настоящей пыткой. Я — человек-бутылочка. Скрестив ноги, я покачиваю стопой, чтобы не сойти с ума. Закрываю глаза и прижимаю к ним кончики пальцев. Ненавижу все это. Эстелла засыпает, все еще сося молоко. Я поднимаю ее к плечу, чтобы она срыгнула, но она обыгрывает меня и срыгивает мне в лицо. Я смеюсь потому, что это так отвратительно, и отношу ее в кроватку.
Отходя, я ощущаю чувство выполненного долга. Я все же могу позаботиться о ребенке.
— Хотела бы я посмотреть, как это делаешь ты, Оливия.
Постоянный цикл кормления продолжается до тех пор, пока лучи солнца не пробиваются сквозь листья пальм, светя ярко, как прожекторы. Я прикрываю голову руками, когда свет начинает пробиваться сквозь шторы в детской, и солнечные лучи не начинают резать глаза. Я перебралась в ее комнату несколько часов назад и свернулась калачиком на маленькой кровати в углу. Сна нет ни в одном глазу — никакого. Вообще. Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. От меня пахнет кислым молоком. Я уже собираюсь вставать, когда она снова начинает хныкать.
— О Боже, — устало бормочу я, пока плетусь к ее кроватке. — Пожалуйста, просто позволь мне умереть.
Глава 16
Он с ней. Наверняка с ней. Я ходила к нему домой и звонила его родителям. Никто не видел его и не получал от него известий уже несколько дней. Я оставила с десяток сообщений на его голосовой почте, но он так и не перезвонил. Моя жизнь напоминает неуправляемый поезд. Я стремительно мчусь на встречу чему-то плохому. Калеб ускользает от меня. Мои пальцы, которые обычно переплетены с его, теперь хватают воздух. Мне нужно вцепиться во что-то, снова обрести контроль. Я собиралась попросить помощи у матери, но после того, как она сказала мне проследить за Калебом до квартиры этой сучки, мне было слишком стыдно рассказывать ей про эту ситуацию что-то еще.
Кортни!
Я позвонила сестре и все ей рассказала.
— Боже, Лия. Что ты собираешься делать? — Кортни только недавно начала работать учителем. Она устроилась преподавателем математики в старшую школу в центральной части города. — Серьезно, ты должна найти его и поговорить с ним. Кто эта девушка? Очевидно, она знает о тебе, но ей все равно. Какая бессердечная сучка.
— Не уверена, что он послушает меня, Кортни. Он сам на себя не похож.
На заднем плане я услышала голоса.
— Мне пора идти, — сказала она. — У меня внеклассное занятие. Он — любовь всей твоей жизни. Ты должна бороться за него.
— Ладно, — согласилась я. — Но как?
Несколько секунд она молчала.
— Выясни, кто эта девушка. Если она всего лишь мимолетное увлечение, то не волнуйся, он вернется к тебе. Если же это что-то большее, то ты должна положить этому конец. Слышишь меня?
— Да, слышу.
Она нажала отбой. Я ощутила воодушевление. Остановилась возле Джамбо Джус и купила себе смузи, а затем поехала к жилищному комплексу, к которому приезжала на прошлой неделе, когда следила за Калебом. Его машины поблизости не оказалось. Я постучала в дверь и услышала, как лает собака. Я постучала еще раз, чуть громче. Если это чертово животное не прекратит шуметь, кто-нибудь обязательно обратит внимание. У меня под ногами лежал коврик с надписью «Добро пожаловать», а слева стояло небольшое растение в горшке. Но это мало чем скрашивало скучный серый коридор. Посмотрев по сторонам, я присела на корточки возле горшка, приподняла и заглянула под него. Ничего.
Хмммммм.
Я засунула палец в землю и покопалась вокруг пока… не наткнулась на маленький пакетик на молнии. Смахнув прилипшую землю пальцем, я наклонилась ниже, чтобы лучше рассмотреть находку. Ключ. Я фыркнула. Встала, вставила ключ в замочную скважину и дверь открылась. Мои лодыжки немедленно атаковали. Я умудрилась прорваться, обойдя уродливое животное, и захлопнула дверь в квартиру, оставив его снаружи. Прижалась ухом к двери. Было слышно, как снаружи пес скулит, затем я услышала удаляющееся цоканье когтей по асфальту. Хорошо.
Глубоко вздохнув, я обернулась и стала осматривать квартиру. Там было мило. Скромно. Она приложила усилия, чтобы здесь стало комфортно. Я бродила по гостиной. Здесь сильно пахло корицей, и мне захотелось найти источник запаха. Я принюхалась и подошла к одной из розеток в стене и потыкала ее носком туфли. Какие женщины используют подобные электрические ароматизаторы? Я вот даже никогда и не думала купить подобный.
К черту. Хватит болтаться без дела.
Я отправилась в спальню. Именно там женщины прячут все свои секреты сначала… в общем, секреты. Я выдвигала ящики комода один за другим, проводила руками по рядам одежды. Когда я добралась до ящика с нижним бельем, я поморщилась. Пожалуйста, Боже, сделай так, чтобы Калеб не видел ее нижнее белье. Она носит кружево — черное, белое и розовое. Никаких украшений. Я закрыла комод и посмотрела на кладовку. Так, значит, она скучная. Калеб не любит скучное. Ну ладно, Калеб, которого я знаю, не любит скучное. Я покачала головой. Понятия не имею, каким стал этот новый Калеб. Хочу обратно старого Калеба.
Я включила свет в кладовке и увидела, что там все валялось в беспорядке. Обувная коробка лежала над полкой с одеждой. Я вытащила ее и сняла крышку.
Меня будто в живот ударили. С фотографии на меня смотрел совсем юный Калеб. Одной рукой он обнимал девушку, волосы которой были цвета воронова крыла. Я узнала ее. Это ее я видела тогда, когда проследила за Калебом. Что это может означать? Они давно знакомы? Калеб связался с ней до амнезии? Он пытался встретиться со своим прошлым? Я порылась в фотографиях. Они были гораздо ближе, чем просто друзья. О Боже. Я замерла над фотографией, на которой они целовались, и коробка выпала у меня из рук.
Что происходит? Он знает кто она или —
Нет, это должно быть она. Она как-то прознала, что он потерял память, и объявилась, чтобы запутать его. О, Боже мой. А Калеб и понятия не имеет.
Прекратив трястись, я потянулась за коробкой. Внутри я обнаружила письмо, написанное косым почерком Калеба. Мои глаза загорелись, когда я прочла его. Его слова… обращенные к девушке, о которой я ничего не знаю. Кроме того, что это не просто какая-то девчонка. Она — «Черри Гарсиа». Я практически уверена в этом.
Я должна найти его, рассказать ему, как она поступила. Но сначала главное.
Я собрала в кучу, то, что могло бы мне пригодиться, и растолкала по карманам. Затем отправилась на поиски ножниц.
Глава 17
Никто не пришел. К полудню я осознала, что разрушила свой брак, и что у Сэма сегодня выходной. Я распечатываю бутылку скотча. Я не очень люблю скотч, но по какой-то причине мне кажется, что он каким-то образом связывает меня с Калебом.
Маленькая паршивка, наконец-то, уснула. Недолго думая, я наливаю себе четверть стакана лучшего скотча Калеба. Она так взвинчена, что немного алкоголя ей не помешает. Я вижу свое отражение в зеркале в коридоре, пока взбираюсь по ступенькам наверх, чтобы принять душ. Я похожа на одну из оккупирующих скамейки в парке пухлых мамочек с неухоженными волосами и выражением полной безнадежности в глазах. И что, мне суждено стать такой же? Матерью-одиночкой в уродливых джинсах, поедающей крекер в виде золотых рыбок на ланч?
Нет — я распрямляю плечи. Если я и стану такой, то в парк не пойду. Я поеду во Францию, буду кормить свою дочь икрой и паштетом из гусиной печенки. Я не буду как все. Мне по силам стать модной мамочкой.
Выходя из душа, я чувствую себя совершенно другим человеком. Неудивительно, что Калеб пьет этот дорогой напиток. Я практически могу летать. Когда девчонка просыпается, я кормлю ее сцеженным заранее молоком. Она капризничает, как будто бутылочка ей не нравится, и она отказывается признавать, что в ней еда.
Я заталкиваю соску ей в рот до тех пор, пока она, наконец-то, с кряхтением не присасывается к ней, закрыв глаза.
— Что, проиграла эту битву? — спрашиваю я, откидывая голову на спинку кресла-качалки и тоже закрывая глаза. — Если ты думаешь, что я постоянно буду возиться с тобой, то ты заблуждаешься. Испорченная маленькая рыжеволосая паршивка.
Я просыпаюсь в кресле-качалке. Ребенок спит у меня на плече. Я ощущаю, как тепло ее тела просачивается сквозь мою одежду, и слышу ее крошечные вздохи. Как можно аккуратнее укладываю ее в колыбельку и проверяю телефон.
Звонков от Калеба нет, зато есть два пропущенных от Сэма. Я уже собираюсь перезвонить своему ни на что негодному няньке, когда от него приходит смс-ка.
Сэм: желудочный грипп, беру выходные на пару дней.
Прежде чем я успеваю осознать, что делаю, мой телефон уже летит в сторону чертовых мраморных ступенек. Я закрываю глаза, когда слышу, как он разбивается на кусочки. Вся моя жизнь разбита.
Слышу, как она начинает плакать и тоже плачу. Я разбиваю еще несколько бесценных произведений искусства и только после этого беру себя в руки. У меня есть чертов ребенок, о котором нужно заботиться. Когда я возвращаюсь в ее комнату, мои всхлипывания перерастают в хныканье, но я заранее подготавливаю грудь для кормления.
Сэм находит меня на моем обычном месте, на полу возле колыбельки. Он тыкает меня ногой по ребрам, и я отталкиваю его ногу от себя.
— Ты, что, прекратила мыться?
Когда я не отвечаю, он поднимает меня на ноги, быстро заглядывает в кроватку и выводит меня из комнаты.
— Я не убила ее, — бормочу я, — если это то, что ты подумал.
Он игнорирует мое бормотание, подталкивая к спальне.
— То, что ты мать, вовсе не означает, что ты не должна заботиться о себе.
Я бросаю в его сторону полный отвращения взгляд. Очевидно, он понятия не имеет, что значит заботиться о ребенке. Он заталкивает меня в ванную и включает воду в душе.
— Калеб звонил и сказал, что не вернется домой, — сообщает он, не глядя на меня. Я отпихиваю от себя его руки.
— Что еще он сказал?
Сэм не отвечает мне. Это плохо. Это очень-очень плохо. Калеб не выставляет напоказ свое грязное белье. Раз он рассказал какому-то чертовому няньке что-то, значит уже принял решение. Я залезаю в душ и позволяю воде стекать по лицу.
Боже — ну почему я не думала об этих ужасных последствиях, когда рожала ему этого монстра? Неужели я, правда, считала, что сделаю больно только Калебу? Я сама себя обманула, а теперь эта бедная маленькая девчонка будет расти без отца.
Только если…
Я качаю головой. Как я могу даже думать об этом?
Глава 18
Калеб вернулся ко мне. Я знала, что так и будет. Не потому, что мы были незаменимы друг для друга, а потому, что я была предана ему. Я боролась за то, чего хотела, и выгнала его прошлое из города. Она не вернется. Я уверена в этом. Она слишком труслива. Когда я нашла те фотографии и письма, на каком-то уровне подсознания я понимала, что у нее к нему глубокие чувства. Женщина не станет хранить коробку с памятными подарками, если ничего не чувствует. Я использовала это в свою пользу. Сыграла на ее чувстве вины и, спасибо Господи, она среагировала. Если бы она боролась отчаяннее, что-то подсказывает мне, что я бы проиграла.
Он замкнулся в себе после того, как она ушла. Я наблюдала, как он печалился… молча. Это было ужасно. Я так ревновала, что едва могла дышать. Он не рассказывал мне, что произошло между ними, да и зачем бы он стал? Он пребывал в замешательстве. Выбора у меня не было, мне оставалось только ждать. Меня убивало то, что, очевидно, она была настолько небезразлична ему до амнезии, что он до сих пор что-то испытывает к ней, несмотря на то, что ничего не помнит. Из этого могло бы получиться интересное психологическое исследование, если бы вся ситуация не была такой дерьмовой. Он очень часто смотрел в пространство перед собой после того, как я положила конец их маленькому роману. Все те дни я могла бы встать прямо перед ним, и он бы не заметил меня. Я гадала, что бы он сказал, если бы его воспоминания вернулись. Сказал бы он мне, что она девушка из его прошлого, или притворился, что ничего и в помине не было?
А затем его память восстановилась. Это случилось неожиданно, во вторник в апреле. Я была на работе, когда он позвонил мне.
— О Боже, — произнесла я, поднимаясь. Я обедала с коллегой в комнате отдыха, но хотела сразу же отправиться к нему.
— Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросила я. Я вышла в коридор, чтобы поговорить без лишних ушей. Упомянет ли он Оливию? Злится ли он?
— Я в порядке, — он замолчал. — Я рад, что все закончилось.
— Мы должны отпраздновать. Как только закончится рабочий день, мы можем встретиться.
Он заколебался на долю секунды.
— Конечно, Лия. Мне о многом нужно с тобой поговорить.
Мое сердце затрепетало. Что это означает? Теперь, когда он вспомнил, кто он, может быть он хочет дальше развивать наши отношения. Я отмахнулась от этой мысли. Нет смысла напрасно надеяться.
— Хорошо. Увидимся после работы. И Калеб… — я задержала дыхание. — Я люблю тебя.
Последовала небольшая пауза, во время которой мое сердце затеяло войну с желудком, и мне стало нехорошо.
— Я тоже люблю тебя, Лия, — он нажал отбой. Я прислонилась к стене.
Он вспомнил, что любит меня. Я ждала несколько месяцев, чтобы услышать эти слова. Я начала плакать, а затем позвонила Катин и Кортни. Катин была в восторге, Кортни — не проявила энтузиазма.
— Значит, он просто все вспомнил… нежданно-негаданно? — спросила сестра после того, как я рассказала ей.
— Да, наверное, так все и было.
— Боюсь, мне тяжело поверить, что можно забыть свою девушку на несколько месяцев, а затем, БАМ! Внезапно память возвращается.
— Ты не можешь просто порадоваться за меня? — резко прервала ее я. — Мы, наконец, можем двигаться дальше в наших отношениях.
— Что, если он не захочет двигаться дальше, — предположила она. Мое сердце упало. Он сказал, что хочет поговорить со мной. Ведь эти слова частенько используются перед расставанием?
— Кортни, — зашипела я, — ты действительно злишь меня.
— Я просто пытаюсь все предусмотреть. У парня были отношения с другой женщиной, ради Бога. Проснись, Лия. Он не так идеален, как ты думаешь.
Я повесила трубку. Кортни жестока. Она недавно рассталась со своим парнем, и переносит свои чувства на Калеба. Я не позволю чему бы то ни было испортить мне настроение. Он вернулся и он мой.
Не постучавшись, я вошла в его квартиру. Теперь, когда он вспомнил, кто я, не нужно больше притворяться. Он стоял на кухне, пил пиво, его волосы были по-прежнему влажными после душа.
Поделиться книгой: