Волшебники Гора

Феба привстала на цыпочки, цепляясь за руку Марка, и изо всех сил пытаясь бросить взгляд поверх плеча своего господина. Её стройное, соблазнительное тело натянулось как тетива. Девушка вытягивала шею, но, насколько я смог понять, мало что смогла рассмотреть. Зато, я отметил, как прекрасно смотрится на её горле плотно подогнанный ошейник. Надо признать, что это простое стальное кольцо с замком, необыкновенно усиливает привлекательность и красоту женщины.

Через мгновение большой двуногий тарларион, в золочёной броне, с полированными когтями, натёртой до блеска чешуёй, повернулся и замер перед знаменосцами. Следом за ним подошли несколько других тарларионов, столь же великолепных, но несколько меньших ростом, и с более слабой бронёй, зато с более мощными всадниками. Мирон, или тот, кто действовал от его имени, перекинул ногу через круп своего ящера, и вставив её в стремя, висевшее чуть ниже основного, дополнительное стремя предназначенное для оставления седла, или наоборот для подъёма на него, и сошёл на мостовую. Было любопытно посмотреть на человека, о котором я столько слышал, но ещё ни разу не видел. Это был высокий мужчиной, в золотом шлеме с плюмажем, а также в золочёном плаще. Из оружия на его поясе был обычный гладий, короткий меч, наиболее распространённое оружие гореанских пехотинцев, и кинжал. Однако в седельных ножнах, имелся и более длинный клинок, двуручный ятаган, довольно полезное оружие для поражения других всадников. А вот копья или пики в специальном тубусе седла не было. Наконец, мужчина снял свой шлем и вручил его одному из своих телохранителей. Мирон оказался довольно красивым длинноволосым товарищем. Помнится, когда-то он находился под влиянием смазливой рабыни Люсилины до такой степени, что чуть ли не консультировался с ней по вопросам государственной важности. В результате, она оказалась посвящена в слишком многие тайны. Дошло до того, что её влияния на Полемаркоса стали бояться, и за расположение этой девки конкурировали даже свободные мужчины. Одно её слово или взгляд могли означать грань между карьерой и опалой, между честью и позором. А потом Дитрих из Тарнбурга принял кое-какие меры, и она была похищена и доставлена в его руки раздетой, как любая другая рабыня. Потом, он выпотрошил из неё всю сколь-нибудь важную информацию. А когда от бывшей наперсницы Мирона осталась только смазливая рабская оболочка, лихой капитан переименовал её в «Лючиту», превосходное имя для рабыни, надо признать, а главное очень отличающееся от престижного имени «Люсилина», которое, возможно, украсило бы даже свободную женщину. Кстати, Дитрих отдал её одному из своих самых низких солдат, в качестве рабыни для удовольствий и работы. В последний раз я видел её, будучи в Брундизиуме, среди прочих невольниц, принадлежавших разным наёмникам из отряда капитана, который тогда идентифицировал себя как Эдгар из Тарнвальда. Понятия не имею, где может быть сейчас этот Эдгар из Тарнвальда вместе со своими людьми. Подозреваю, что к настоящему времени Мирон уже пришёл к пониманию того, что долгое время был покладистым простофилей, одураченным хитрой женщиной, к тому же, бывшей всего лишь рабыней. Не думаю, что это произойдёт с ним снова. Наверняка у него теперь появились намного лучшие идеи относительно полезности и назначения женщин.

Мирон, а теперь я полагал, что это действительно был он, в сопровождении двух офицеров, каждый из которых нёс какой-то пакет, поднялся на платформу.

Серемидий приблизился к нему и, вытащив свой меч из его ножен, повернул его, и протянул Мирону, рукоятью вперёд.

— Мирон не принял меч! — прокомментировал мой сосед.

Действительно, Полемаркос, великодушным жестом, возразил оружие Серемидию, и тот, верховный генерал Ара, вложил его обратно в ножны.

— Ура Ару! Ура Косу! — прошептал мужчина стоявший неподалёку.

Толпа замерла, поскольку в следующий момент Серемидий протянул руку к Талене, и подвёл её к Мирону.

— Бедная Талена, — прошептал какой-то мужчина, не отрывая глаз от склонившей голову женщины.

Дочери побеждённых Убаров часто украшают триумфы своих победителей. Это может быть сделано разными способами. Иногда их, голых и закованных в цепи, ведут у стремени, иногда они идут среди рабынь, держа другие трофеи, золотые сосуды и прочие, иногда их демонстрируют на фургонах или телегах, держа в клетке с самкой верра или тарска, и так далее. Почти всегда их публично и церемониально порабощают, либо до, либо по окончании триумфа, или в их собственном городе или в городе завоевателя. Мирон, однако, низко поклонился Талене, возможно, таким образом, отдавая должное благородству и величественности её статуса, статуса свободной женщины.

— Ничего не понимаю, — буркнул Марк.

— Подожди, — сказал я ему.

— Он что, даже не будет её раздевать, и заковывать в цепи? — озадаченно спросил мой друг.

— Смотри, — отмахнулся я.

— Она же должна быть в его палатке, в качестве одна из его женщин, ещё до заката, — заметил он.

— Смотри, — повторил я.

— Нет, возможно, конечно, что он хочет сохранить её для садов удовольствий Луриуса из Джада, или для конур его домашних рабынь, если она окажется не достаточно красива для садов удовольствий, — предположил Марк.

— Подожди ещё немного и сам всё узнаешь, — посоветовал я.

Талена, мне ли не знать, была изумительно красивой женщиной, с кожей оливкового оттенка, тёмными глазами и волосами. Я нисколько не сомневался, но что она вполне достойна садов удовольствий любого Убара, и даже если бы на чей-то вкус она имела не совсем то качество, то она всё равно оказалась бы там. Исключения зачастую делаются для особых женщин, например для бывших врагов, и у меня было мало сомнений, что такое исключение было бы сделано для дочери Убара, или той, которая считает себя таковой. Просто нужно помнить и то, что содержание в саду удовольствий не обязательно всегда рассматривается только в одном свете. Например, в таком саду могут содержаться женщины, которые являются, в некотором смысле, прежде всего трофеями. Конечно, Талена могла бы рассматриваться, скажем, с точки зрения Луриуса из Джада, именно как такой трофей. В действительности, есть мужчины, которые, являясь в душе скорее коллекционерами, используют свои сады, главным образом, для размещения своей коллекции, например, различных типов женщин, отобранных, возможно, прежде всего, глазами в качестве иллюстрации и показа, различных форм женской красоты, или даже их уникальных или редких клейм.

Мирон, выпрямившись, обернулся к одному из своих сопровождающих, каждый из которых держал по мешку.

— Что лежит в его мешке? — шёпотом поинтересовался кто-то.

— Рабские наручники, кандалы и прочие подобные вещи, — проворчал его сосед.

— Нет, смотрите! — воскликнул первый.

— Ой! — удивился Марк.

Мирон вытащил из мешка, услужливо подставленного одним из его товарищей, блеснувшую на солнце вуаль. Вытряхнув этот предмет, он продемонстрировал его толпе.

— Это — вуаль свободной женщины! — послышался обрадованный голос.

Полемаркос тут же вручил вуаль Талене, принявшей её с благодарностью.

— Ничего не понимаю, — пробурчал мой друг.

— Наверное, это будет все, что ей дадут, — сердито высказался мужчина.

— Точно, эта такая косианская шутка, — поддержал его другой, — а потом они сорвут это с неё, когда пожелают.

— Косианский слин, — прошипел третий.

— Мы должны бороться, — потребовал четвёртый.

— Мы не можем, — осадил его пятый. — Это безнадежно.

Четвёртый только разочарованно застонал.

Однако Мирон на этом не остановился, и, из того же самого мешка, вынул набор украшенных одежд сокрытия и, снова показав их толпе, как уже сделал это с вуалью, передал их Талене.

— Почему они дают ей эти предметы одежды? — осведомился какой-то горожанин.

— Это — косианские одежды, — заметил другой.

— Возможно, они считают, что Луриус из Джада должен быть первым, кто увидит её полностью в его апартаментах удовольствий, — предположил третий.

— Горе — Талене, — пошептал четвёртый.

— Горе — нам, горе — всему Ару! — простонал пятый.

— Мы должны бороться, — снова послышался решительный голос.

— Это безнадежно! — опять осадил его менее решительный горожанин.

— Нет, смотрите! — указал кто-то. — Он снова кланяется ей. Мирон Полемаркос согнул спину перед нашей Таленой!

Талена тоже склонила голову, как будто несколько застенчиво и с благодарностью, перед косианским командующим.

— Она принимает его уважение! — воскликнул кто-то.

— Кажется, что теперь она хочет уйти, — прокомментировал другой голос.

— Бедная скромная маленькая Талена! — посочувствовал третий.

Безусловно, могло показаться, что теперь Талена, одолеваемая скромностью, и благодарно прижимавшая к себе одной рукой полученные наряды, другой рукой пытавшаяся натянуть ниже белые одежды, чтобы полностью скрыть свои приоткрытые щиколотки, собиралась покинуть платформу.

Рука Серемидия однако мягко остановила её движение.

— Скромная Талена! — воскликнул кто-то.

— Она же не рабыня, — проворчал другой, сердито блеснув глазами на одетую только в короткую рабскую тунику Фебу, которая испуганно ещё плотнее прижалась к Марку.

— Сейчас Мирон будет говорить, — послышался мужской голос из толпы.

Полемаркос повернулся лицом к переднему пандусу платформы. Гней Лелиус, прикованный цепями стоя на коленях, находился впереди и справа от него.

Встав на краю платформы, и выдержав драматическую паузу, Мирон заговорил. Голос у него оказался ясным, сильным и звучным. Акцент был косианским, конечно, но у него, как у представителя высшей касты этот акцент был понятен всем. Кроме того, он старался говорить отчётливо и медленно.

— От имени моего Убара и вашего друга, Луриуса из Джада, — начал он, — я поздравляю всех вас.

Затем он повернулся к Талене, стоявшей немного позади него, с рукой в руке Серемидия, который делал вид, что предоставляет ей необходимую доброжелательную поддержку в такой волнительный момент.

— Прежде всего, — продолжил Мирон, — я передаю поздравления Луриуса из Джада Талене из Ара, дочери Марленуса, Убара Убаров!

Талена склонила голову, принимая поздравления.

— Ура Косу! — закричал мужчина в толпе.

Мирон снова повернулся к толпе.

Я нисколько не сомневался, что у этого начального впечатляющего приветствия Талены, имелось свое значение. Кроме того, я отметил, что она воспринималась Косом как дочь Марленуса Ара, несмотря на то, что сам Марленус от неё отрёкся. Конечно, признавая её дочерью Марленуса, Кос недвусмысленно давал всем понять, что он, скорее всего, не будет выдвигать каких-либо возражений, если она, или другие от её имени, предъявят свои претензии относительно престолонаследования в Аре. Помимо этого, хотя я и не думал, что сам Луриус из Джада признавал Марленуса Убаром Убаров, поскольку он, как мне кажется, давно примерял этот титул на себя, эта ссылка оказалась разумной со стороны Мирона. Это был ясный посыл патриотическим чувствам в Аре. И, естественно, эта ссылка на Марленуса, должна была подсветить образ самой Талены, которая таким образом исподволь характеризовалась как дочь Убара Убаров.

— Мои поздравления, также, — продолжил свою речь Мироном, — нашим друзьям и братьям, благородному народу Ара!

Люди в толпе удивлённо посмотрела друг на друга.

— С сегодняшнего дня, — объявил Полемаркос, — вы свободны!

— Ура Косу! Ура Ару! — закричал человек в толпе.

— Тиран и наш общий враг, — воскликнул косианец, экспансивным жестом указывая на Гнея Лелиуса, — побеждён!

— Убить его! — начали бесноваться люди в толпе.

— На стену его! — предложил кто-то.

— На кол! — закричал другой.

— Мир, дружба, радость и любовь, — призвал Мирон с высоты платформы, — мои братья из Ара!

В этот момент, один из членов Высшего Совета, по-видимому, чиновник, который прежде был непосредственным заместителем регента Гнея Лелиуса по гражданским делам, как Серемидий, отвечал за военную сферу, выступил вперёд, возможно, чтобы ответить Мирону, но был остановлен Серемидием и возвращён на место.

— Я говорю сейчас от имени Талены из Ара, дочери Марленуса, Убара Убаров, — объявил Серемидий. — Она, от своего имени, и от имени народа и Домашнего Камня Ара, благодарит наших друзей и братьев с Коса за освобождение её города от тирании Гнея Лелиуса и за свободу его граждан!

Моментально после его слов, несомненно, по заранее оговоренному сигналу, звонари ударили в большие сигнальные рельсы Центральной Башни, а через мгновение их поддержал звоном весь город. На какое-то время стало трудно, что-либо расслышать, поскольку к звону присоединился громкий, неудержимый, дикий, благодарный и ликующий приветственный рёв толпы.

— Ура Косу! Ура Ару! — оглушительно ревела площадь.

От крика и звона можно было оглохнуть. Мирон и оба его помощника принялись зачёрпывать из второго мешка, пригоршни монет, серебряных, кстати, и забрасывать их в толпу. Люди хватили их, кто на лету, кто падая на четвереньки. Таурентианцы теперь спокойно отошли от края толпы. Больше не было какой-либо опасности того, что она закипит и вспыхнет недовольством. Я заметил, что пока Мирон со товарищи разбрасывали монеты, Серемидий, помахивая толпе вместе с Таленой, руку которой он не выпускал из своей, а за ним и весь Высший Совет, покинули поверхность платформы. Кроме того, к платформе, почти никем незамеченные, подошли несколько косианцев. Один из них схватив Гнея Лелиуса за волосы, согнул его, опустив голову почти до земли. Другой накинул короткую, не больше пары гореанских футов, цепь, на его шею, а другой её конец примкнул к одной из тех цепей, что во множестве опутывали тело пленника. Теперь мужчина не мог разогнуть спину, чтобы встать вертикально. Ходить теперь ему пришлось бы постоянно согнутым в поясе. Затем таурентианец освободил шею бывшего регента от тяжёлого ошейника с дюжиной цепей, посредством которых дети привели его сюда. После этого Гнея Лелиуса, одетого в разноцветные клоунские тряпки, закованного в кандалы, почти скрытого под множеством цепей, и отчаянно пытающегося сохранить равновесие, делая короткие семенящие шаги, на коротком поводке потащили прочь от платформы. Дважды, пока он оставался в моём поле зрения, мужчина падал, но после того, как охранники тыкали в него торцами своих копий и грубо тянули вверх, он неуклюже поднимался, чтобы снова продолжить свой путь на юг по Проспекту Центральной Башни, подгоняемый ударами косианцев. Кое-кто в толпе, видя как его проводят мимо них, столь смешно одетого, согнутого, спотыкающегося и беспомощного, тыкали в него пальцами и ревели от радости. Другие наоборот с ненавистью выкрикивали оскорбления, проклинали его, плевали и даже пытались ударить.

— Дурак! — выкрикивали некоторые из них.

— Шут! — кричали другие.

— Тиран! Тиран! — скандировали третьи.

Ну что ж, на мой взгляд, нарядив Гнея Лелиуса в одежды комика, а точнее дурака или шута, заговорщики поступили вполне благоразумно, со своей точки зрения, конечно. Это почти на сто процентов устраняло не только возможность его возвращения во власть, при условии, что ему удастся вернуть себе свободу, но даже вероятность того, что в городе могла бы сформироваться сторона, которая могла бы одобрить это. Конечно, даже его самые близкие сторонники оказались замешаны в его обман. Однако заговорщики не могли не понимать, что многие в Аре прекрасно знали, или в конечном итоге, рано или поздно, пришли бы к пониманию того, что Гнею Лелиусу, независимо от того, что, возможно, было его ошибками на посту лидера во время кризиса, до тирана было далеко. В конце концов, все его ошибки были так или иначе связаны с излишней толерантностью, поисками компромиссов и решений, удобных для всех, каковая политика, в конечном итоге и позволила Косу и его приверженцам работать почти не встречая сопротивления в городе. Именно эта политика привела к тому, что Ар был забран и у него, и у себя. Нет, рано или поздно, наверняка скажут люди, тираном он не был, скорее он был просто дураком.

— Тиран! Тиран! — выкрикивали люди.

Луриус из Джада, конечно, тоже прекрасно знал, что Гней Лелиус никогда не был тираном.

— Тиран! — скандировала толпа. — Тиран!

Я ещё некоторое время смотрел в ту сторону, куда увели бывшего регента. Похоже, что его увезут на Кос. Возможно, что в конце своего пути он украсит двор Луриуса из Джада, в качестве дурачка посаженного на цепь. Не удивлюсь, что потом он будет развлекать гостей на пирах, изображая танцующего на поводке слина.

Разбросав все имевшиеся в мешке монеты, Мирон приветственно поднял руки к толпе. Толпа так же не заставила себя ждать с приветственными криками. Под эти крики он вместе со своими товарищами, спустился по пандусу и уже через мгновение снова был в седле. Развернув своих тарларионов, они двинулись на юг. Шлем командующего так и остался в руках его ординарца, ехавшего следом на своём собственном животном, следовал за ним. Наверное, то, что он не стал скрывать своего лица перед толпой, было разумным решением с его стороны. Это предполагало открытость, искренность, доверие и радость. К тому же, обычный гореанский шлем, с его У-образной прорезью, а именно такой шлем был у Полемаркоса, имеет тенденцию формировать несколько пугающий образ. Косианец улыбался и приветливо размахивал рукой. Радостный звон нёсся над городом. Толпы запрудившие обе стороны проспекта, с готовностью отвечали на его приветствия. Но вот военные музыканты наполнили воздух воем труб и грохотов барабанов, и штандарты повернулись. Все как один солдаты Коса тоже повернулись кругом, и под крики толпы зашагали на юг по проспекту между приветствовавшими их толпами. Выбежали девушки, раздавая направо и налево цветы солдатам. Некоторые из воинов даже завязывали их на своих копьях.

— Ура Косу! Ура Ару! — орали сотни мужских глоток.

— Мы свободны! — радовались другие.

— Ура нашим освободителям! — не унимались третьи.

— Благодарим Кос! — кричали четвёртые.

— Слава Луриусу из Джада! — выкрикивали пятые.

Люди поднимали своих детей на плечи, чтобы те могли увидеть солдат. Тысячи маленьких косианских флажков, вместе с флажками Ара, трепетали над людской массой. Обе стороны улицы превратились в какофонию цвета и звука.

— Ура Луриусу из Джада! — кричали одни мужчины.

— Ура Серемидию! — выкрикивали другие.

— Ура Талене! — скандировали третьи. — Ура Талене!

Я искоса посмотрел в сторону Марка.

Феба стоявшая за его спиной, опустила голову, и закрыв глаза, заткнула уши руками, спасаясь от бешеного шума. Однако прошло совсем немного времени, несколько енов, не больше, после ухода косианцев, как толпа вокруг нас начала рассеиваться, и рабыня наконец решилась открыть глаза и убрать руки от ушей. Но своей головы девушка так и не подняла.

По долетавшему до нас гулу людских голосов можно было легко проследить направление, в котором ушли полки косианцев.

Я бросил взгляд на платформу, теперь пустую и никому не нужную. А ведь совсем недавно на ней босиком стояла Талена. Она носила одежды кающейся или просящей, и согласно обычаю, должна была быть голой под этой одеждой, в чём я, признаться, сильно сомневался. Интересно, что могло бы произойти, сложись всё несколько по-другому, а не так, как было запланировано, скажем, если бы Мирон потребовал снять с неё одежда, и все обнаружили бы, что под ней она одета ещё во что-нибудь. Я даже улыбнулся про себя. За такое её могли бы убить. В наилучшем для неё случае, она бы вскоре длительно и подробно изучала, что такое неудовольствие мужчины и какова его плеть. Однако я был больше чем уверен, что ни она, ни Серемидий, не боялись этой возможности. Конечно, она имела прямое отношение к заговору и измене, более того, находилась среди заговорщиков на ведущих ролях, и нужна была косианцам на троне Ара куда больше, чем в качестве ещё одной женщины, голой и в цепях, для украшения триумфа завоевателя. Серемидий, кстати, впрочем, как и сам Мирон, на мой взгляд, неплохо справился с написанной для него ролью.

Пока я всё это обдумывал, появились рабочие, и начали демонтировать платформу. Она свою роль уже сыграла. Прекратили звонить большие сигнальные рельсы на Центральной Башне, только издалека сюда долетал отдалённый звон из других концов города. Из такого же далёка, напоминая шорох Тассы, бьющей в далёкий берег, доносился до нас шум толпы.

Я снова посмотрел на платформу, по которой ступали босые ступни Талены из Ара. Не думаю, что она успела натоптать свои ноги.

Феба теперь стояла на коленях позади Марка, всё так же не поднимая головы.