Том 4. Император Португальский. Возница. Предание о старом поместье. Перстень рыбака

— Скажите, Ян, — сказала она, — вы помните старого владельца Фаллы, моего отца, который был хозяином усадьбы до того, как там появился Эрик?

— Как же я могу его не помнить? — сказал Ян. — Мне было, пожалуй, по меньшей мере двенадцать лет, когда он умер.

— Ему достался хороший зять, — сказала старая хозяйка.

— Да, это уж точно, — подтвердил Ян.

Она немного помолчала и пару раз вздохнула, прежде чем снова заговорить.

— Мне нужно спросить вашего совета в одном деле, Ян. Вы ведь не такой, что будете болтать о том, что я скажу, направо и налево?

— Нет, я умею молчать.

— Да, мне кажется, что я заметила это в этом году.

У Яна снова появилась надежда. Было бы не так уж неразумно, если бы Клара Гулля обратилась к хозяйке Фаллы и попросила ее рассказать родителям о том великом событии, которое с ней произошло.

Старый сеточник слег с подагрой сразу же после того разговора, который прервала его невестка, и ему было настолько плохо, что Ян уже несколько недель не мог пойти поговорить с ним. Теперь же он встал на ноги, но был все еще очень слаб, и самым ужасным было то, что он, казалось, потерял после болезни память. Ян все ждал, что он сам скажет что-нибудь о письме Клары Гулли, но он ничего не говорил и никаких намеков не понимал, и тогда Ян спросил его прямо.

Старик стал утверждать, что не получал никакого письма. Он даже выдвинул ящик стола и откинул крышку сундука с одеждой, чтобы показать Яну, что там нет никакого письма.

Он, конечно, забыл, что он с ним сделал. Нечего удивляться, если девочка теперь обратилась к хозяйке Фаллы. Жаль, что она не сделала этого с самого начала.

Хозяйка Фаллы довольно долго стояла молча и сомневаясь, и Ян успел настолько утвердиться в своем мнении, что ему было очень трудно уследить за ходом ее мыслей, когда она вновь заговорила о своем отце.

— Когда отец лежал при смерти, он подозвал Эрика к кровати и поблагодарил его за то, что тот был добр к нему, хотя он много лет был немощен и не мог приносить никакой пользы. «Не думайте об этом, отец, — сказал Эрик. — Как бы долго вы ни пожелали остаться с нами, мы будем только рады». Да, так он сказал, и так он и думал.

— Да, он наверняка так и думал, — сказал Ян. — Эрик никогда не лукавил.

— Погодите, Ян! — сказала хозяйка Фаллы. — Мы пока будем говорить только о стариках. Вы помните длинную трость с серебряным набалдашником, с которой отец обычно ходил?

— Да, и ее, и высокую шапку, которую он надевал, когда шел в церковь.

— Ах, вы помните и картуз тоже? Знаете, что сделал отец, когда лежал при смерти? Так вот, он послал меня за тростью и картузом и отдал их Эрику. «Я мог бы подарить тебе что-нибудь более ценное, — сказал он, — но я дарю тебе эти вещи, потому что это большая честь для тебя — получить то, что всем знакомо и про что все знают, что я этим пользовался. Это будет лучшим свидетельством моего отношения к тебе».

— Да, уж конечно, это было хорошим свидетельством, и к тому же он это заслужил.

Как только Ян сказал это, он заметил, как хозяйка Фаллы запахнула шаль. У нее там определенно что-то было спрятано. Это ведь могла быть посылка от Клары Гулли. Да, она, наверное, дойдет до нее, когда настанет время. Разговор об отце и его подарке — это только повод, чтобы перейти к этому.

— Я много раз рассказывала об этом детям, и Ларсу Гуннарссону тоже, — сказала хозяйка Фаллы, — и прошлой весной, когда Эрик болел, я думаю, что и он, и Анна ждали, что Ларса позовут к постели, как когда-то позвали Эрика. Я достала эти вещи, чтобы они были под рукой, если он захочет подарить их Ларсу. Но у него и в мыслях этого не было.

Голос хозяйки Фаллы задрожал, и когда она вновь заговорила, в нем чувствовались страх и сомнение.

— Однажды, когда мы были одни, я спросила, как он хочет поступить, и тогда он сказал, что, если хочу, я могу подарить эти вещи Ларсу, когда он умрет. У него нет сил, чтобы держать речь, сказал он.

С этими словами хозяйка Фаллы распахнула свою большую шаль, и тут Ян увидел, что она держала под ней необыкновенно длинную трость с большим набалдашником из серебра и жесткий картуз с высокой тульей.

— Есть такие слова, которые языку слишком тяжело выговаривать, — сказала она с величайшей серьезностью. — Если хотите, ответьте мне только одним знаком, Ян: могу я подарить это Ларсу Гуннарссону?

Ян отступил на шаг. Вопрос касался того, от чего его мысли были уже так далеки. Ему казалось, что со смерти Эрика из Фаллы прошло так много времени, что он вряд ли и помнил то, как было дело.

— Вы понимаете, Ян, что я больше ничего не хочу знать, кроме того, может ли Ларс принять трость и шапку с тем же правом, что Эрик, а вы ведь это знаете, вы же были вместе с ним в лесу.

— Для меня, конечно, было бы хорошо, — добавила она, поскольку Ян продолжал молчать, — если бы я могла подарить их Ларсу. Я полагаю, что тогда отношения промеж моих молодых дома стали бы лучше.

Голос снова выдал ее, и Ян начал понимать, почему она так постарела. Сам он был настолько поглощен другим, что и не помышлял уже о мести новому хозяину.

— Лучше смириться и все простить, — сказал он. — Этим можно добиться большего.

Старуха глубоко вздохнула.

— Значит, вы говорите так? Тогда все именно так и есть, как я думала, — сказала она. Она выпрямилась, став просто ужасно высокой. — Я не спрашиваю вас, как было дело. Мне лучше ничего не знать. Но ясно одно: Ларе Гуннарссон никогда не получит трость моего отца.

Она уже повернулась было, чтобы уйти, как вдруг остановилась.

— Послушайте, Ян, — сказала она, — вы можете забрать трость вместе с шапкой. Я хочу, чтобы они были в хороших и верных руках. Я не смею нести их обратно домой. Меня могут заставить подарить их Ларсу. Возьмите их на память о старом хозяине, который всегда хорошо к вам относился!

Она пошла своей дорогой, высокая и гордая, а Ян остался стоять с тростью и шапкой в руках.

Он просто не понимал, как это произошло. Такой высокой чести он никогда и ждать-то не мог. Неужели теперь эти семейные реликвии станут его собственностью?

Но он сразу же нашел объяснение. Все дело было в Кларе Гулле. Хозяйка Фаллы знала, что он скоро так возвысится, что нет такой вещи, которая была бы слишком хороша для него. Да, если бы трость была из серебра, а шапка — из золота, тогда бы они, может быть, даже больше подошли для отца Клары Гулли.

ВСЯ В ШЕЛКАХ

Никакого письма от Клары Гулли ни отцу, ни матери не приходило. Но это было не так уж и важно теперь, когда стало понятно, что она молчит только для того, чтобы они еще больше удивились и обрадовались, когда настанет время и она объявит им великую новость.

Но все равно, Яну повезло, что ему удалось немного подсмотреть в ее карты, потому что иначе его легко смогли бы одурачить другие люди, полагавшие, что знают больше него о судьбе Клары Гулли.

Вот, например, взять хотя бы поход Катрины в церковь.

Катрина сходила в церковь в первое воскресенье адвента[4] и вернулась напуганной и расстроенной.

Она увидела, что двое молодых парней, которые осенью работали на стройке в Стокгольме, стоят и разговаривают с другими парнями и девушками. Когда Катрина их увидела, она подумала, что, возможно, сумеет что-нибудь разузнать о Кларе Гулле, и подошла к ним, чтобы спросить.

Они явно рассказывали о каких-то веселых приключениях. Парни, по крайней мере, хохотали так громко, что Катрина сочла это совершенно неподобающим, раз уж они стоят около самой церкви. Верно, и до них самих это дошло, потому что, когда Катрина приблизилась к ним, они сразу стали толкать друг друга и замолчали.

Она услышала только несколько слов, произнесенных парнем, который стоял к ней спиной и не видел ее.

— И представляете, она была вся в шелках! — сказал он.

В этот момент молодая девушка с такой силой толкнула его, что он сразу замолчал. Он обернулся, и его лицо побагровело, когда он увидел, что Катрина стоит прямо позади него. Но он тут же вскинул голову и громко сказал:

— Чего тебе? Почему это я не могу сказать, что королева была вся в шелках?

Когда он произнес эти слова, вся молодежь захохотала еще пуще прежнего. Катрина просто прошла мимо них, так и не решившись о чем-нибудь спросить.

Она пришла домой из церкви настолько расстроенной, что Ян стал было рассказывать ей о том, как в действительности обстояло дело с Кларой Гуллей, но опомнился и только попросил ее еще раз повторить то, что они сказали о королеве.

Она повторила.

— Но ты же понимаешь, что они сказали это только для того, чтобы запутать меня, — добавила она.

Ян не сказал ровным счетом ничего. Но он не удержался и слегка улыбнулся.

— О чем это ты думаешь? — спросила Катрина. — У тебя в последнее время такое странное выражение лица. Ты-то ведь всяко не знаешь, что они имели в виду?

— Да, конечно же, я этого не знаю, — сказал Ян, — но нам надо, любезная моя Катрина, настолько-то уж полагаться на нашу девочку, чтобы верить, что все идет, как должно.

— Я так испугалась…

— Еще не время говорить ни им, ни мне, — перебил ее Ян. — Это Клара Гулля сама попросила их ничего не говорить нам, и мы должны сохранять спокойствие, слышишь, Катрина, должны.

ЗВЕЗДЫ

В один прекрасный день, когда после отъезда маленькой девочки из Скрулюкки прошло уже около восьми месяцев, на ток Фаллы, где Ян был занят молотьбой, пришла Безумная Ингборг.

Безумная Ингборг была племянницей Яна, но он редко ее видел, потому что она боялась Катрины. Наверное, чтобы избежать встречи с его женой, она и разыскала его в Фалле посреди рабочего дня.

Ян не очень-то обрадовался, когда увидел ее. Она не была по-настоящему безумной, конечно же нет, но она была совершенно неуправляемой и ужасно много болтала. Он по-прежнему продолжал колотить цепом, не обращая на нее внимания.

— Прекрати молотить, Ян, — сказала она, — а то я не смогу рассказать, что мне сегодня приснилось!

— Лучше бы ты пришла в другой раз, Ингборг, — сказал Ян. — Как только Ларс Гуннарссон услышит, что я отдыхаю от молотьбы, он придет сюда посмотреть, что тут происходит.

— Я быстренько-быстренько управлюсь, — сказала Безумная Ингборг. — Ты же помнишь, что я была дома самой проворной из всех братьев и сестер. Впрочем, все остальные вообще ни на что не годились, так что тут и хвастать-то нечем.

— Ты собиралась рассказать о своем сне, — напомнил Ян.

— Сейчас, сейчас! Ты не бойся. Я понимаю. Строгий хозяин теперь в Фалле, строгий хозяин. Но ты не бойся меня, слышь! Ты не получишь из-за меня нагоняй. Нет нужды бояться, когда имеешь дело с таким умным человеком, как я.

Яну очень хотелось послушать, что ей могло про него присниться, потому что как ни уверен он был в своих великих надеждах, все же повсюду искал им подтверждения. Но мысли Безумной Ингборг уже работали в своем направлении, и ее нелегко было остановить.

Она подошла к Яну вплотную и при каждой новой фразе все ниже наклонялась вперед. Голова ее тряслась, глаза были зажмурены, а говорила она так, что слова, словно брызги, вылетали у нее изо рта.

— Ты не должен бояться, — сказала она. — Неужели я стала бы разговаривать с человеком, который занят молотьбой в Фалле, если бы не знала, что хозяин ушел в лес, а хозяйка торгует маслом в деревне? «Всегда держи их перед глазами», — написано в катехизисе. Это-то уж я знаю. Я никогда не прихожу, когда меня могут увидеть.

— Отойди в сторону, Ингборг! — сказал Ян. — А то я могу случайно задеть тебя цепом!

— Подумать только, как вы, мальчишки, лупили меня в прежние-то времена! — сказала она. — Лупят меня и теперь. Но когда нас должны были проверять по Закону Божьему, уж тут-то сильна была я. «Никто не может провести Ингборг, — говорит пробст, — она знает свой урок». И я в доброй дружбе с маленькими мамзелями из Лёвдала. Рассказываю им катехизис, и вопросы, и ответы, от начала до конца. Представляешь, какая у меня память! Я еще и Библию знаю, и всю книгу псалмов, и все проповеди пробста. Рассказать тебе что-нибудь или тебе больше хочется, чтобы я спела?

Ян уже больше ничего не отвечал. Он снова принялся молотить.

Но и после этого она не ушла. Она уселась на сноп соломы и сперва пропела псалом из целых двадцати стихов, а затем рассказала несколько глав из Библии. Наконец она ушла, даже не попрощавшись, и довольно долго ее не было. Но внезапно она снова появилась в воротах гумна.

— Молчи, молчи! — сказала она. — Теперь мы больше не будем говорить ни о чем, кроме того, о чем следует. Только молчи!

Она подняла указательный палец вверх и застыла с широко открытыми глазами.

— Никаких других мыслей, никаких других мыслей! — сказала она. — Только о деле. Только перестань молотить!

Она подождала, пока Ян подчинился.

— Ты приходил ко мне сегодня ночью во сне, вот так-то. Ты пришел ко мне, и я сказала так: «Ты что, гуляешь, Ян из Аскедаларна?» — «Нет, — сказал ты, — теперь меня зовут Ян из Ленгтедаларна — Долины Тоски». — «Вот как, добро пожаловать! — сказала я. — Я прожила здесь всю свою жизнь».

И она исчезла из ворот. Ян был поражен ее словами. Он не сразу взялся за работу, а стоял и размышлял.

Через несколько мгновений она снова появилась.

— Теперь я вспомнила, зачем пришла сюда, — сказала она. — Мне надо было показать тебе мои звезды.

На руке у нее висела маленькая корзинка, обвязанная платком. Пока она мучалась, развязывая узел, она беспрерывно говорила.

— Это настоящие звезды. Когда человек живет в Долине Тоски, он не довольствуется земными вещами, а вынужден отправляться на поиски звезд. Нет никакого другого средства. Тебе тоже теперь придется идти искать их.

— Ну нет, знаешь, Ингборг, — сказал Ян, — я уж буду держаться того, что есть на земле.

— Ради Бога, замолчи! — сказала Безумная Ингборг. — Ты что, думаешь, я такая дура, ищу те звезды, что на небе? Я разыскиваю только те, что упали. Я ведь, насколько мне известно, человек разумный.

Она открыла корзинку, и Ян увидел, что там было полно самых разных звезд, которые она, должно быть, навыпрашивала в господских усадьбах. Это были звезды из олова, бумаги и стекла, рождественские елочные украшения и обертки от конфет.

— Это настоящие звезды, — сказала она. — Они упали с неба. Ты единственный, кому я их показала, и когда тебе понадобится, ты можешь взять несколько штук.

— Спасибо тебе, Ингборг! — сказал Ян. — Когда наступит такое время, что мне понадобятся звезды, а оно, может быть, наступит довольно скоро, я не собираюсь просить их у тебя.

Теперь она наконец совсем ушла, но прошло некоторое время, прежде чем Ян принялся молотить.

Это был еще один знак. И не потому, что такая слабоумная, как Ингборг, знала что-нибудь о судьбе Клары Гулли, но она была из тех, что нюхом чуют, когда должно произойти что-нибудь необыкновенное. Она могла слышать и видеть то, о чем умные люди не имеют никакого понятия.

В ОЖИДАНИИ

Инженер Буреус из Борга имел обыкновение почти каждый день заворачивать на пристань, чтобы встретить пароход, и в этом не было ничего удивительного. Ему и надо-то было всего лишь пройти через прекрасный еловый парк, а уж с пароходом всегда приезжал кто-нибудь, с кем он мог перекинуться парой слов, чтобы таким образом внести некоторое разнообразие в монотонную сельскую жизнь.

Как раз на границе парка, где дорога внезапно круто спускалась к пристани, из земли торчало несколько больших голых каменных плит, и часто случалось, что приходившие издалека люди садились на них, ожидая парохода. А возле боргской пристани всегда было много ожидающих, потому что никогда нельзя было точно знать, когда придет пароход. Он редко приходил раньше двенадцати, но быть совершенно уверенным, что он не окажется у пристани уже в одиннадцать часов, тоже было нельзя. В том, что пароход задерживался аж до часу или двух, опять-таки не было ничего необычного, поэтому предусмотрительные люди, приходившие к пристани около десяти, вполне могли просидеть здесь всю первую половину дня.

Инженеру Буреусу хорошо было видно озеро Лёвен из окна его комнаты в Борге. Он видел, когда пароход показывался из-за мыса, и никогда не приходил на пристань раньше времени. Таким образом, ему самому не было необходимости сидеть на этих камнях ожидания, и он, проходя мимо, лишь бросал взгляд на тех, кто там сидел.

Но он не мог не обратить внимания на маленького человека с кротким и добрым выражением лица, который сидел и ждал здесь день за днем. Он держался совершенно спокойно и безразлично до тех самых пор, пока не показывался пароход. Тогда он вскакивал с сияющим от радости лицом. Он опрометью сбегал с горы и вставал на самом дальнем конце пристани, словно был уверен, что встретит кого-то. Но ни один приезжий никогда к нему не подходил. Когда корабль отчаливал, он оставался стоять так же одиноко, как и прежде.

Радости на его лице уже не было, и когда он отправлялся домой, то выглядел старым и усталым. Было даже страшно, хватит ли у него сил подняться в гору.

Инженер Буреус не знал этого человека, но в один прекрасный солнечный день, когда он снова увидел его сидящим и неотрывно глядящим в сторону озера, он заговорил с ним. Он вскоре узнал, что у этого человека уехала дочь и сегодня ее ждут домой.

— А вы точно знаете, что она приедет сегодня? — спросил инженер. — Я вижу, что вы сидите здесь и ждете уже несколько месяцев. Должно быть, раньше в письмах она вводила вас в заблуждение.

— О нет, конечно же нет, — смиренно сказал человек. — Ни в какое заблуждение она нас не вводила.

— О, Боже мой, — сказал инженер и немного разгорячился, поскольку был господином вспыльчивым, — что же вы хотите сказать? Вы тут сидели и ждали день за днем, а она все не приезжала, и при этом не вводила вас в заблуждение!