В поисках Гордо

Эмили и её команда потратили много месяцев, прочёсывая постоянно растущий массив данных, полученных с радиотелескопов. Временами она в шутку говорила тому или иному специалисту по извлечению данных, что это похоже на поиск иголки в неограниченно расширяющемся стогу сена.

Какой-то совершенно очевидный сигнал вроде первых пяти простых чисел, многократно передаваемых в рамках мощной радиопередачи, был бы обнаружен сканерами реального времени прямо во время приёма. Значит, если тут что-нибудь похоронено, то это, вероятно, неочевидный сигнал низкой мощности. Конечно, имеются средства выяснить, есть ли в передаче какое-либо информационное содержание — к примеру, графики Ципфа — а также методы вроде меры энтропии Шеннона, позволяющие оценить сложность содержания текста, даже если ты не понимаешь в нём ни слова.

Эмили знала, что шансы что-то обнаружить весьма невелики, но, невзирая на это, продолжала разрабатывать новые методы, улучшать алгоритмы, модифицировать фильтры, и…

…и вот он.

Господи.

Она его нашла.

Она нашла Гордо.

И, как и Гордо — как зауроподы, крупнейшие когда-либо существовавшие сухопутные животные — он был огромен. Колоссален. Не терабайты. Не петабайты. Ещё больше. Экзабайты — квинтиллионы байт. Она проверила дважды и трижды, прогнала дополнительные тесты и затем снова всё проверила — просто чтобы удостовериться. В конце концов, было множество случаев ложной тревоги, связанных с сигналами SETI. Первый пульсар, открытый в 1967 году назвали LGM-1 — «Маленькие Зелёные Человечки Один»[5] — потому что он был похож на внеземной радиомаяк, а в 2015 перспективный сигнал, зарегистрированный радиообсерваторией Паркса в Австралии, оказался шумом микроволновой печи в закусочной.

Однако когда Эмили уверилась окончательно, она взяла телефон и произнесла:

— Звонить Ханне Плакстон.

— Сейчас два часа ночи, — ответил телефон. — Вы уверены, что хотите позвонить в такое позднее время?

Эмили понятия не имела, что уже так поздно. Однако же:

— Она астроном. Она привычна к работе по ночам.

— Она радиоастроном, — возразил телефон. — Она работает днём.

Тут телефон её подловил.

— Хорошо. Но если Ханна ночью выйдет в онлайн, разбуди меня. И закажи мне билет к ней на завтрашний рейс.

* * * 

В 1980 Карл Саган популяризировал идею Галактической Энциклопедии — что в один прекрасный день инопланетяне могут передать нам её по радио. В то время Саган, вероятно, считал Британскую Энциклопедию вершиной человеческого знания, и не только из-за того, что сам был одним из её авторов. Но при всей своей прозорливости Космический Карл был продуктом своей эпохи: ни одна энциклопедия не может должным образом систематизировать всё, что известно человечеству, хотя горстка оставшихся википедистов до сих пор храбро пытается.

В 2009 пионер SETI Сет Шостак начал проповедовать идею о том, что если человечество когда-нибудь соберётся отправить к звёздам хоть что-нибудь, то пусть лучше это будет всё — полное содержимое нашей Всемирной паутины. Передача современного состояния Сети в микроволновом диапазоне заняла бы месяцы, но доставить её по определённому адресу посредством высокоскоростного оптоволокна можно меньше чем за день.

Однако, как выяснилось, обитатели 47 Ursae Majoris опередили нас, отправив нам то, что мы окрестили Ретикулумом — их инопланетный аналог Всемирной паутины.

* * * 

— Мои предшественники в лаборатории первыми занялись автоматическим подписыванием изображений, — говорила Эмили. — Это настолько привычная функция в современных камерах, что мы о ней даже не задумываемся. Однако по большей части именно разработанные для неё методы позволили нам разобраться в Ретикулуме. — Она стояла у настенного монитора в Обществе Межзвёздных Коммуникаций; монитор демонстрировал изображение трёх инопланетян.

Ханна Плакстон пригляделась к подписи под изображением.

— Доктор лечит пациента, — прочитала она вслух.

— Верно, — сказала Эмили. Она взмахнула рукой, и на фото появились надписи, идентифицирующие изображённые на нём объекты: «доктор», «пациент», «субъект», «лоток», «оборудование».

Ханна указала на «субъект».

— А этот тип почему не упомянут?

Эмили кивнула.

— Фото подписывают нейронные сети; они всё время обучаются. Чем больше изображений они видели, тем лучше у них получается выделять главное. Посмотрите на глазные стебельки двоих, упомянутых в подписи. Стебельки доктора обращены к пациенту; она смотрит на пациента. А стебельки пациента? Они обращены к доктору.  Эти двое смотрят друг на друга. Но что же третий, почему он не упомянут? Программа, разумеется, увидела его, однако он не смотрит ни на кого из двух других; его глаза повёрнуты к чему-то за пределами кадра. И потому программа решила, что он просто случайно попавший в кадр прохожий и не является частью изображённой на фото сценки.

— Интересно, — сказала Ханна. — На большинстве наших фото — то есть, фото, сделанных людьми — люди на фотографии смотрят не друг на друга, а в камеру.

— Правильно. И, если задуматься, это так неестественно. Собственно, если такое случается в телешоу или в кино, нас это отталкивает — актёры почти никогда не разворачиваются прямо к камере. Однако Ретикулум, похоже, вообще не содержит постановочных фото. И, я уверена, это многое может сказать об их обществе. В любой цивилизации камеры становятся дешёвыми и вездесущими. И хранение информации тоже дешевеет так, что вы записываете всё подряд.

— А как же тайна частной жизни?

— Возможно, в этой цивилизации она вообще никогда не считалась ценностью. Посмотрите, как мало одежды на них надето. И вся она сугубо функциональна: пояс с карманами для всякой всячины, или защитное снаряжение, или узорчатые ленты. Ни одна часть их анатомии не остаётся прикрытой всегда, так что у них явно отсутствует табу на наготу. Кроме того, полно снимков, на которых субъекты на заднем плане, по-видимому, занимаются сексом.

— То есть даже для этого они не ищут уединения?

— Возможно, нам оно требовалось, потому что во время секса мы особенно уязвимы для внезапной атаки. Однако когда повсюду постоянно работающие камеры, ты, вероятно, всегда чувствуешь себя в полной безопасности, так что к чему стесняться? Для нас в любом изображении, на котором изображён секс, неважно, на переднем плане или на заднем, он будет тем, на чём фокусируется наше внимание. Но из положения глазных стебельков ясно, что у них этому акту не придаётся никакого особенного значения.  Секс не игнорируется — нет, инопланетяне не отводят скромно взгляд, когда видят пару, занимающуюся сексом; есть много фотографий, на которых посторонние смотрят на происходящее. Но нельзя сказать, что их непропорционально много.

— Это объясняет, почему их Ретикулум меньше, чем наша Паутина: нет табу на наготу и секс — нет порнографии. Наша сеть полегчала бы на целые зеттабайты, если бы в ней не было всего этого дела.

— Именно. Но это ещё не всё. У инопланетян три руки. У самцов две слева и одна справа, у самок наоборот. Это довольно странный диморфизм, но можно понять, каким образом он закрепился в ходе эволюции. Они прислали нам множество изображений семейных групп; самец и самка по бокам, ребёнок посередине. Они не держатся за клешни, однако самка кладёт левую клешню ребёнку на одно плечо, а самец — правую клешню на другое, и таким образом ребёнок оказывается под защитой, в то время как у каждого из взрослых остаётся две свободные руки с внешней стороны, верно?

— Ну… да, — сказала Ханна.

— Алгоритмы разглядели в этом более глубокий смысл. Сознательно или нет, инопланетяне явно помещают ценные для них вещи с той стороны, где у них одна рука. Мы назвали их «моносторона» и «бисторона», и всё, имеющее большую ценность и нуждающееся в защите, всегда находится на моностороне.

— И всё это сделали алгоритмы? Начав с нуля?

— Не с нуля. Они начали с сотен миллионов изображений, каждое из которых просмотрели с терпением и вдумчивостью, недоступной человеку.

* * * 

Наконец, пришла очередь Эмили занять место свидетеля. Ханна Плакстон задала ей серию отрепетированных вопросов об алгоритмах извлечения данных, открывших для человечества Ретикулум. Но потом Пётр Судейко начал перекрёстный опрос.

— Доктор Чу, — сказал он, — я был впечатлён естественностью речи Урсулы.

— Спасибо.

— Вы в самом деле проделали великолепную работу, создав ИИ-аватар инопланетянина, с помощью которого можно осуществлять поиск в Ретикулуме так же легко, как в нашей Всемирной паутине.

— Спасибо. Это была командная работа.

— Это правда поражает воображение. Я считал, что универсальная трансляция того сорта, что выполняет Урсула, невозможна. Не могли бы вы пояснить нашему достойному жюри присяжных, каким образом это было достигнуто?

— Конечно. Мы достигли первого прорыва в деле распознавания спонтанной речи в 2010 году, воспользовавшись полностью связными глубинными нейронными сетями, или ГНС. Для глубинного обучения вы даёте нейронным сетям всё новые и новые образцы, и сравнивая их, сети в конце концов догадываются о семантике слов, семантике предложений и модели знаний.

Одним из ключевых факторов оказалось понимание того, что семантическое намерение лучше определяется на уровне фразы/предложения, а не уровне отдельного слова. В конце концов, слова часто многозначны: «лук» — это овощ или метательное оружие? Но фраза или предложение, а ещё лучше документ целиком, содержат богатую контекстную информацию, которой мы можем воспользоваться. И, разумеется, целая сеть, неважно, их или наша, содержит бесчисленные розеттские камни. К примеру, есть лишь несколько способов представления периодической системы элементов, а любая технологически развитая цивилизация должна как-то это делать.

Так что наши нейронные сети просто смотрят, какие инопланетные слова часто соседствуют с изображениями каких объектов. Это статистическая игра, но если играешь в неё достаточно долго, то выигрываешь.

— Понятно. И для простых вещей оказывается довольно легко составить таблицу перевода.

— Верно. К примеру, они прислали тысячи фотографий образцов минералов, и, просматривая тексты, связанные с этими фотографиями, нейронные сети способны не только выяснить названия конкретных минералов — как на их языке называется кварц или алмаз — но и со временем догадаться об их более общих терминах, в том числе таких, что подчёркивают различия, о которых даже большинство людей не имеет понятия, как к примеру, о разнице между «горной породой» и «минералом».

— Должна признаться, что я и сам не знаю, в чём разница.

— Минерал однороден и имеет специфическую кристаллическую структуру; горная порода сложена из множества минералов.

— Вот как, — сказал Судейко. — Значит, я полагаю, пользуясь той же самой методикой, ваши алгоритмы опознали слова, которыми инопланетяне называют, скажем, «ручей» и «реку»?

— Точно так.

— «Пруд» и «озеро».

— Верно.

— «Море» и «океан».

— Э-э…

— Да, доктор Чу?

— Разумеется, наша методика способна сопоставлять лишь то, для чего существуют термины в обоих языках. Я уверена, что вы видели фотографии их планеты и их карты мира. Их планета гораздо суше нашей. Там нет морей и океанов — и поэтому отсутствуют континенты и крупные острова. Карта их мира выглядит как ломтик швейцарского сыра, в котором дырки — это озёра.

— Ага! — воскликнул Судейко с улыбкой триумфатора на лице. Он повернулся к судье Вейсману. — Ваша честь, я хотел бы повторно вызвать свидетеля Урсулу.

* * * 

Вейсман объявил пятнадцатиминутный перерыв. Когда он закончился и все снова расселись, Пётр Судейко сказал:

— Урсула, у меня появились к вам новые вопросы.

Он расхаживал туда-сюда по открытой площадке перед столом судьи, а глазные стебельки аватара поворачивались ему вслед.

— Я сделаю всё, чтобы на них ответить.

— Я провёл много времени, рассматривая фотографии, которые вы разместили в Ретикулуме. Естественно, многие из них были мне непонятны. Я был весьма благодарен за автоматическое подписывание, иначе в большинстве случаев я бы понятия не имел, на что я смотрю. Однако там были фото, которые выглядели неожиданно знакомо. Похоже, что оба наши народа испытывают особую любовь к закатам.

— Закаты очень красивы.

— И я так считаю. Ваше солнце и наше очень похожи — то, что мы называем жёлтыми карликами класса G. Думаю, мне было бы непросто отличить фотографию вашего заката от фотографии нашего.

По глазным стебелькам Урсулы пробежала рябь — знак согласия.

— Да, полагаю, это было бы трудно.

— Но, разумеется, после того, как солнце окончательно село, всё становится очень разным. Ваша система находится от нашей в сорока шести световых годах.

— Сорока шести ваших световых годах, — любезно поправила Урсула. — И в ста двух наших.

— Верно, верно. Но в каких бы единицах не измерялось это расстояние, его достаточно, чтобы исказить взаимное расположение звёзд. Я не астроном, как доктор Плакстон, но, если я правильно понимаю, самая яркая звезда на нашем небе — та, которую мы называем Сириус, тогда как на вашем небе самый яркий Канопус.

— Да, это так.

— Конечно, у нас тут луна затмевает любую звезду, особенно когда находится в полной фазе.

— Верно.

— И, я полагаю, это так же верно и для вашего мира.

— Нет, это не так.

Судейко застыл на месте, словно в удивлении.

— Почему?

— У моего мира нет луны.

— Правда? — удивился Судейко, театрально вскидывая брови. — Но откуда вы тогда знаете, что такое луна?

— В нашей системе есть два газовых гиганта; у каждого по нескольку лун, которые можно наблюдать в телескоп.

— А, понимаю, — сказал Судейко. — И эти газовые гиганты — для невооружённого глаза они выглядят дисками или светящимися точками, как звёзды?

— Как звёзды — хотя, разумеется, от ночи к ночи они передвигаются относительно фоновых звёзд.

— И, чтобы исключить недопонимание, ваш мир — это каменистая планета, такая же, как наша?

— Более или менее. Она немного больше и примерно на два миллиарда ваших лет старше.