Полис, логос, космос: мир глазами эллина. Категории древнегреческой культуры

В целом в полисе приобрело очень выраженную форму противопоставление граждан всем прочим категориям населения. Гражданский коллектив был в известной степени замкнутой кастой, держащей в своих руках всю власть в государстве. Можно назвать полис корпорацией граждан, сплотившейся перед лицом всего остального мира – как окружавшего полис, так и «проникавшего» в него в лице жителей без гражданских прав. Отсюда – определенная военизированность полиса, постоянная готовность к мобилизации всех сил перед угрозой враждебной внешней среды. Идеальным воплощением полиса была изобретенная в нем фаланга – этот замкнутый и сомкнутый строй тяжеловооруженных пехотинцев (гоплитов), как бы «ощетинившийся» навстречу противнику и могучий своим коллективным порывом.

Атаку фаланги великолепно описывает, например, спартанский поэт VII в. до н. э. Тиртей, снова и снова возвращающийся к этой теме. Он призывает сограждан:

            …Стойте под сводом щитов, ими прикрывши ряды,Каждый в строю боевом…            Копья, угрозу мужам, крепко сжимая в руках.И на бессмертных богов храбро во всем положившись,            Без промедленья словам будем послушны вождей.Тотчас все вместе ударим…            Возле копейщиков свой близко поставивши строй.Скоро с обеих сторон железный поднимется грохот:            Это по круглым щитам круглые грянут щиты.Воины копья метнут, друг друга железом сражая,            В панцири, что у мужей сердце в груди берегут.Вот уж колеблется враг, отступая с пробитым доспехом,            Каменный сыплется град, шлемы стремясь поразить,Медный разносится звон…[13]Так как потомки вы все необорного в битвах Геракла,            Будьте бодры, еще Зевс не отвратился от нас!Вражеских полчищ огромных не бойтесь, не ведайте страха,            Каждый пусть держит свой щит прямо меж первых бойцов,Жизнь ненавистной считая, а мрачных посланниц кончины —            Милыми, как нам милы солнца златые лучи!Опытны все вы в делах многослезного бога Ареса,            Ведомы вам хорошо ужасы тяжкой войны,Юноши, вы и бегущих видали мужей и гонящих;            Зрелищем тем и другим вдоволь насытились вы!Воины те, что дерзают, смыкаясь плотно рядами,            В бой рукопашный вступить между передних бойцов,В меньшем числе погибают, а сзади стоящих спасают;            Труса презренного честь гибнет мгновенно навек…Пусть же, широко шагнув и ногами в землю упершись,            Каждый на месте стоит, крепко губу закусив,Бедра и голени снизу и грудь свою вместе с плечами            Выпуклым кругом щита, крепкого медью, прикрыв;Правой рукою пусть он потрясает могучую пику,            Грозный шелома султан над головой всколебав…Пусть он идет в рукопашную схватку и длинною пикой            Или тяжелым мечом насмерть врага поразит!Ногу приставив к ноге и щит свой о щит опирая,            Грозный султан – о султан, шлем – о товарища шлем,Плотно сомкнувшись грудь с грудью, пусть каждый дерется с врагами,            Стиснув рукою копье или меча рукоять![14]Будем за эту страну с отвагою биться и сгибнем            За малолетних детей, жизни своей не щадя!Юноши, не отходя ни на шаг друг от друга, сражайтесь,            И да не ляжет на вас в бегстве позорном почин, —Нет, себе в грудь вы вложите великое, мощное сердце,            В битву вступая с врагом, жизнь не щадите своюИ не бегите из боя, старейших годами покинув,            Старцев, чьи ноги уже легкости чужды былой!..Жив если юноша, дорог мужам он и сладостен женам,            Сгибнет он в первых рядах – смерть красоты не возьмет!Пусть же, шагнув широко, обопрется о землю ногами            Каждый и крепко стоит, губы свои закусив![15]

Не случайно одним из самых основополагающих элементов всего бытия полиса являлась политическая независимость, обозначавшаяся термином автономия (в переводе с древнегреческого – «жизнь по собственным законам»). Конечно, случалось, что эта автономия нарушалась, полис на время подпадал под чью-либо чужую власть. Но свободолюбие греков, как правило, не позволяло им терпеть такую ситуацию. Они продолжали бороться за возвращение своему государству независимости и чаще всего рано или поздно добивались своего.

Естественно, что ввиду всего вышесказанного греческие полисы могли быть лишь очень небольшими по территории и особенно по населению. В этом отношении их можно условно сопоставить разве что с карликовыми государствами современной Европы, типа Лихтенштейна, Монако, в крайнем случае Люксембурга. Да и то далеко не все полисы, а лишь самые крупные из них, нетипичные, такие, как Спарта или Афины.

Так, Спарта – крупнейший по территории полис греческого мира – имела в период своего наибольшего расширения площадь 8400 кв. км., куда входили область изначального обитания спартанцев – Лаконика – и завоеванная ими позже Мессения. Население этого полиса составляло около 200–300 тысяч человек, из них полноправных граждан – не более 9 тысяч. Афинский полис, если рассмотреть его в высшей точке процветания, в середине V в. до н. э., охватывал собой Аттику – область площадью 2500 кв. км. Население было побольше, чем в Спарте: по разным подсчетам от 250 до 350 тысяч человек, из них полноправных граждан – в пределах 45 тысяч.

Если же не брать в расчет эти «полисы-гиганты» греческого мира, у типичных полисов территория, по большей части, не превышала 100–200 кв. км., а общее население – 5 тысяч человек, из которых граждан было не более тысячи. Иными словами, типичный полис был крошечным государством, состоявшим из города (скорее городка) и его ближайших окрестностей. Такой полис можно было полностью обойти из конца в конец за несколько часов или, поднявшись на какой-нибудь холм, увидеть всё государство целиком. А все граждане должны были знать друг друга в лицо. В Афинах, разумеется, было не так, и на их улицах можно было встретить сколько угодно незнакомых людей. Но Афины, повторим, были редкостным исключением, каким-то «греческим Нью-Йорком», и у попавшего в них жителя каких-нибудь Платей или Флиунта наверняка сразу же начинала идти кругом голова.

Следует сказать, что ученые, как правило, только с огромным трудом, да и то лишь очень приблизительно, могут определять количество населения в том или ином полисе. Если переписи жителей и проводились, их данные практически не сохранились. Археологические раскопки позволяют определить число домов в полисе и через это примерно подсчитать, сколько в них могло обитать людей. Но раскопки помогают лишь отчасти: редко удается раскопать античный город целиком и в «чистом» виде, ведь на его месте, как правило, и в последующие эпохи продолжалась жизнь, оставляя свои следы.

Одно из счастливых исключений – Смирна в Ионии, которая в архаическую эпоху была одним из значительных полисов эгейского побережья Малой Азии. В начале VI в. до н. э. Смирну разрушили лидийцы, и в течение нескольких веков она просто не существовала. В начале эпохи эллинизма город был восстановлен, но не на том же самом месте, а несколько поодаль. В результате остатки архаической (так называемой «Старой») Смирны, не уничтоженные позднейшей застройкой, хорошо поддаются археологическому изучению. Подсчитано, что на городской территории размещалось всего лишь около 500 жилищ, что предполагает население около 2 тысяч человек. Соответственно, граждан в Старой Смирне как раз и должно было быть около 500.

«Миниатюрность» полиса была обусловлена рядом причин экономического, политического и культурного характера. Играла важную роль так называемая стенохория – земельный голод, недостаток пригодных для возделывания земель. В большинстве греческих областей полисы находились буквально вплотную друг к другу, и расширяться им было просто некуда: ни один из них не мог расти больше, чем позволяли соседи.

Малые размеры гражданского коллектива порождались необходимостью сохранять и поддерживать этот коллектив как реальное единство. В чрезмерно разросшемся полисе, народное собрание переставало быть подлинным воплощением общины граждан. Так, в огромных по греческим меркам Афинах из 45 тысяч граждан регулярно посещали народное собрание около 6 тысяч. А это, конечно, уже непорядок, искажение принципа полисного народоправства. Хотя искажение не такое уж и сильное. Дело в том, что, когда в народном собрании решался действительно жизненно важный вопрос, на его заседание приходило гораздо больше людей – даже те, кто в менее серьезных случаях проявляли аполитичность.

Кроме того, мировоззрению античных эллинов была в высшей степени свойственна пластическая, «скульптурная» идея меры и формы. Ко всему безмерному, беспредельному грек испытывал инстинктивное отвращение, отождествляя его с неоформленным, хаотичным. «Ничего слишком», «Лучшее – мера», – такие афоризмы часто раздавались из уст мудрецов архаической эпохи. Именно чувство меры породило едва ли не все крупнейшие достижения древнегреческой культуры: и доведенные до совершенства очертания статуй, и отточенную ритмику поэтических произведений, и «самодостаточные» космогонические системы философов… А на политическом уровне то же чувство меры жило в концепции полиса.

Полис был, помимо всего прочего, еще и произведением искусства. Грек любовался им, как художественным изделием своего ума и рук. Огромные древневосточные державы, непрерывно расползавшиеся вширь и не знавшие предела, должны были представляться ему чем-то чуждым и даже чудовищным.

Вот что пишет по этому поводу самый универсальный древнегреческий мыслитель – Аристотель, которому, пожалуй, удалось в своих многочисленных трудах с наибольшей полнотой выразить дух античного мировоззрения: «Опыт подсказывает, однако, как трудно, чтобы не сказать невозможно, слишком многонаселенному государству управляться хорошими законами; по крайней мере мы видим, что все те государства, чье устройство слывет прекрасным, не допускают излишнего увеличения своего народонаселения… Для величины государства, как и всего прочего – животных, растений, орудий, существует определенная мера… Так, например, судно в одну пядь не будет вообще судном, равно как и судно в два стадия (стадий – около 180 метров – И. С.)»[16].

Греческий полис как бы сам обозначал себе пределы, ставил в какой-то момент точку в собственном расширении. Для каждого конкретного полиса эти пределы роста, разумеется, были неодинаковыми. Для Афин они совпали с пределами области Аттики. Спарта пошла дальше: для нее точкой в расширении полисной хоры стало покорение, вдобавок к Лаконике, еще и Мессении. Да, собственно, Спарта, насколько можно судить, уже переросла необходимые пределы, превзошла заданную ей меру, и отсюда – все трудности, которые это государство в дальнейшем испытывало, и все перипетии его странной судьбы.

Но для подавляющего большинства полисов этот предел расширения должен был наступать едва ли не сразу же после их возникновения. Приходилось переходить с экстенсивного пути развития на интенсивный, то есть выживать не за счет присоединения новых территорий, а за счет оптимального использования имеющихся ресурсов – как материальных, так и духовных, человеческих. А это в цивилизационном плане, конечно же, было благом.

* * *

Город был центром полиса, его столицей, в нем порой проживало более половины всего полисного населения. Впрочем, такое случалось не всегда. Например, в Афинах – одном из крупнейших полисов – ситуация была иной. Вот как рассказывает Фукидид об эвакуации всех жителей афинского полиса из сельской местности в город в начале Пелопоннесской войны со Спартой, – чтобы враг, вторгнувшись на территорию государства, не нанес ущерб людской силе.

«Тяжко было афинянам покидать насиженные места, так как большинство их привыкло жить на своих полях. Такой образ жизни, более характерный для них, чем для других эллинов, афиняне вели с давних пор… Афиняне долго жили на своей земле самостоятельными общинами. И даже после политического объединения большинство населения Аттики (как в древности, так и в последующее время, вплоть до этой войны) по старинному обычаю все-таки жило со всеми семьями в деревнях. Поэтому-то теперь афинянам было нелегко переселиться в город и бросать свое добро… С грустью покидали они домашние очаги и святыни, которые всегда привыкли почитать еще со времен древних порядков как наследие предков. И для всех них – деревенских жителей – предстоящая перемена в образе жизни была равносильна расставанию с родным городом»[17].

Однако характерно, что противопоставления города и деревни в греческой античности еще не возникло. В обществах многих других эпох город и деревня воспринимаются как антагонистические, противоположные друг другу начала. Город выступает как средоточие деятельности торгово-ремесленной части населения, где вырабатывается специфический городской образ жизни, а крестьянство обитает исключительно в сельской местности. Такая ситуация сложилась в эпоху средневековья и существует, в общем, по сей день. В античной Греции было иначе: противопоставления города и деревни не наблюдалось, они воспринимались не как противопоставленные элементы, а как необходимые части единого целого. Применительно к полисному миру древней Эллады приходится говорить о самых настоящих аграрных городах.

В подавляющем большинстве этих городов весьма значительную, часто преобладающую часть жителей составляли не ремесленники и не торговцы (хотя они, вне всякого сомнения, наличествовали почти в любом полисе), а те же крестьяне. Они имели земельные участки на хоре и ежедневно отправлялись туда на работу из своих городских домов. Это тесно связано с тем, что одним из основных критериев статуса гражданина полиса был земельный надел. Таким образом, каждый член гражданского коллектива, каково бы ни было его основное занятие (он мог быть, например, владельцем ремесленной мастерской, крупным оптовым торговцем, профессиональным политиком), одновременно являлся землевладельцем. А для большинства граждан участок земли был, несомненно, главным средством существования.

Противопоставление горожан и крестьян уже поэтому не могло возникать. Точнее, такое противопоставление возникало, но имело не социально-экономический, а культурный характер: слово астейос, «горожанин», означало воспитанного человека «с манерами», а агройкос, «селянин» – неотесанного «мужика». Кстати, тип населенного пункта, который мы ни в коем случае не признали бы городом, в греческом мире вполне мог считаться таковым. Собственно, само слово «город» в русском языке представляется каким-то слишком недифференцированным, если пытаться использовать его в качестве термина. Под это понятие подпадет и многомиллионный мегаполис, и крохотный заштатный городишко. Несколько лучше в этом отношении обстоит дело в английском, где существуют два слова – city (для крупных городов) и town (для небольших). Во всяком случае, практически в каждом полисе наличествовал если не город, то хотя бы городок, выполнявший роль его центра, и тесно связанная с этим центром сельская округа, хора. Эти два элемента были теснейшим образом взаимосвязаны, не мыслились друг без друга.

В свете вышесказанного не удивительно, что основу экономики в древнегреческом мире составляло именно сельское хозяйство, прежде всего земледелие. Вся экономическая жизнь полиса зиждилась на принципе так называемой автаркии – самообеспеченности, самодостаточности, стремлении опираться только на собственные силы и ресурсы, не зависеть ни от кого в экономической области так же, как и в политической.

Автаркии старался добиться не только каждый полис, но и внутри полиса – каждый ойкос. Ойкос (слово означает «дом) – крестьянское домохозяйство, минимальная ячейка древнегреческой экономики. Земли ойкоса обрабатывались самим крестьянином, его семьей и принадлежащими ему рабами, если таковые были.

Не случайно крестьянин – одна из основных фигур в древнегреческой литературе, причем на самых разных этапах ее развития. Вот один из первых античных поэтов – Гесиод (рубеж VIII–VII вв. до н. э.), кстати, сам крестьянин из Беотии. Его главное произведение, «Труды и дни», часто даже называют «земледельческой поэмой». Ведь это, по сути, стихотворный свод советов крестьянам, включающий в себя широкий спектр тем – от конкретных рекомендаций по сельскохозяйственным работам до своеобразного «морального кодекса» главы ойкоса.

…Голод, тебе говорю я, всегдашний товарищ ленивца.Боги и люди по праву на тех негодуют, кто праздноЖизнь проживает, подобно безжальному трутню, который,Сам не трудяся, работой питается пчел хлопотливых.Так полюби же дела свои вовремя делать и с рвеньем —Будут ломиться тогда у тебя от запасов амбары.Труд человеку стада добывает и всякий достаток,Если трудиться ты любишь, то будешь гораздо милееВечным богам, как и людям: бездельники всякому мерзки.Нет никакого позора в работе: позорно безделье…            Друга зови на пирушку, врага обходи приглашеньем.Тех, кто с тобою живет по соседству, зови непременно:Если несчастье случится, – когда еще пояс подвяжетСвойственник твой! А сосед и без пояса явится тотчас.Истая язва – сосед нехороший; хороший – находка…Только дающим давай; ничего не давай недающим.Всякий дающему даст, недающему всякий откажет…Другу всегда обеспечена будь договорная плата.С братом и с тем, как бы в шутку, дела при свидетелях делай.Как подозрительность, так и доверчивость гибель приносит…Единородным да будет твой сын. Тогда сохранитсяВ целости отческий дом и умножится всяким богатством.Пусть он умрет стариком – и опять одного лишь оставит[18].

В этих строках, как на ладони, видна психология эллинского крестьянина – трудолюбивого, расчетливого, бережливого, чтобы не сказать скуповатого. Впрочем, скупость зависела, конечно, от скудных материальных условий жизни.

А вот – еще один крестьянин, но уже из классической эпохи. Это Дикеополь, герой комедии Аристофана «Ахарняне», поставленной в 425 г. до н. э. Он пришел из своей деревни в Афины на народное собрание и, дожидаясь начала, откровенно высказывает свое неприятие городской жизни:

Мне город мерзок. О село желанное!Там не кричит никто: «Купите уксусу!»,«Вот угли! Масло!» Это там не водится:Там всё свое, и нет там покупателей[19].

Писатель Ксенофонт в IV в. до н. э. нарисовал образ идеального крестьянина Исхомаха. Это человек богатый, он – один из именитых граждан. Ойкос Исхомаха обширен, есть в нем и рабы, и управляющий. Самому хозяину нет нужды заниматься физическим трудом; если он иногда это и делает, то скорее «для моциона», чем из реальной необходимости. В основном же он руководит работами. Живет сам Исхомах в городе, но свой надел посещает ежедневно. «Слуга мой отводит лошадь вперед меня в деревню, а мне прогулкой служит дорога в деревню, – это, пожалуй, полезнее, Сократ, чем гулять в галерее. По приходе в деревню, сажают ли там у меня деревья, или подымают пар, или сеют, или подвозят хлеб, я смотрю, как идут работы, и приказываю работать по-иному, если знаю какой лучший способ», – так он рассказывает о себе[20].

Таким образом, греческие крестьяне могли быть весьма различными: от таких, как Исхомах, до таких, как Гесиод, трудящийся «в поте лица своего» (а на досуге, кстати, успевающий еще и сочинять поэмы).

* * *

На практике, безусловно, принцип автаркии часто нарушался и не мог не нарушаться. Ведь практически ни один из полисов не располагал абсолютно всеми необходимыми для нормальной жизни ресурсами, особенно если учитывать миниатюрные размеры этих государств, а также скудость природных условий Эллады.

Например, на территории афинского полиса были серебряные рудники, но не встречалось месторождений меди. На соседней Эвбее – напротив: имелась медь, но отсутствовало серебро. Беотия отличалась плодородными по греческим меркам землями, притом в большом количестве, – но в ней не хватало удобных гаваней для развития мореплавания. В Коринфе – всё наоборот: земля была в катастрофическом дефиците, зато для морской торговли город располагался более чем удобно.

А вот «портрет» одного из малых полисов, зарисованный писателем-путешественником Павсанием: «Стадиях в 20 от Херонеи находится фокидский город Панопей, если его вообще можно назвать городом, так как нет в нем ни правительственных зданий, ни гимнасия (гимнасий – помещение для спортивных состязаний – И. С.), ни театра, ни площади, нет водоема, куда бы собиралась вода, но жители обитают здесь вдоль горного потока в полуземлянках, более всего похожих на горные лачуги. Однако у них есть границы их области с соседями, и на всефокейское собрание они тоже посылают своих представителей (синедров)»[21].

Таким образом, политическая независимость налицо, а вот в экономическом отношении подобному полису наверняка недоставало очень и очень многого. Пожалуй, ближе всего подошла к идеалу автаркии Спарта. Она из-за необычно крупных размеров своей хоры была богатым природными ресурсами государством. Тут и неплохо подходившие для пахоты почвы, и полезные ископаемые, и гавани… Как бы то ни было, Спарту можно назвать скорее исключением, чем типичным для Эллады случаем.

Волей-неволей приходилось вступать в экономические отношения с другими городами и странами, организовывать торговлю. Греческая торговля была предметом исключительно частной инициативы. Государственных торговых агентов, как на Древнем Востоке, не было. Однако многие полисы проводили определенную торговую политику, стремясь максимально обеспечить граждан всем необходимым. В частности, в демократических Афинах регулировались рыночные цены на хлеб, и за превышение установленных цен торговцы могли нести суровое наказание, вплоть до смертной казни.

Сохранилась, например, речь, произнесенная обвинителем в суде против группы хлебных торговцев, уличенных в том, что они путем сговора держали чрезмерно высокие цены на свой товар – более высокие, чем разрешал закон. Этих спекулянтов вначале хотели вообще казнить без всяких формальностей, но потом всё-таки было решено провести правильный судебный процесс, предоставить обвиняемым слово в свою защиту и т. д. Речь была произнесена в 380-х гг. до н. э., ее автор – знаменитый оратор Лисий. Приведем несколько строк из нее:

«Их (хлебных торговцев – И. С.) интересы противоположны интересам других: они всего больше наживаются тогда, когда, при известии о каком-нибудь государственном бедствии, продают хлеб по дорогим ценам. Ваши несчастия так приятно им видеть, что иногда о них они узнают раньше всех, а иногда и сами их сочиняют… Вражда их дошла до того, что они в удобный момент нападают на вас, как неприятели. Когда вы всего более нуждаетесь в хлебе, они вырывают его у вас изо рта и не хотят продавать, чтобы мы не разговаривали о цене, а были бы рады купить у них хлеба по какой ни на есть цене. Таким образом, иногда во время мира они держат нас в осадном положении… Примите во внимание, что вам невозможно их оправдать… Кроме того, господа судьи, я думаю, всем ясно, что подобного рода процессы наиболее затрагивают интересы всех в городе. Поэтому все будут спрашивать о вашем приговоре по этому делу, имея в виду, что если вы присудите их к смертной казни, то остальные будут больше обращать внимания на закон; а если вы их отпустите без наказания, то своим решением предоставите им полную свободу делать, что им угодно… Так, если вы им вынесете обвинительный приговор, то удовлетворите справедливость и хлеб будете покупать дешевле; в противном случае – дороже»[22].

Внешняя торговля греческих полисов – как друг с другом, так и с негреческими государствами и племенами – была ориентирована всецело на импорт, а не на экспорт. Иными словами, главной ее целью был не поиск рынков сбыта собственных товаров, а, наоборот, приобретение тех товаров, которые местные жители не могли произвести своими силами (а уже в обмен на эти товары, естественно, приходилось продавать собственные – для поддержания торгового баланса). В особенно больших масштабах ввозилось зерно, которого на малоплодородных землях большинства областей Эллады регулярно не хватало.

Торговля служила не возрастанию экономического могущества государства и частных лиц, а достижению все той же автаркии. Аналогично велись и внутренние торговые операции. Скажем, на рыночной площади Афин – Агоре – можно было в любой момент купить все основные продукты питания и виды ремесленных изделий. Однако в целом хозяйство граждан имело преимущественно натуральный, а не товарный характер: на рынок чаще всего шли излишки, ненужные в семье, а не специально произведенная для продажи продукция. Очень немного было людей, подобных выдающемуся афинскому государственному деятелю Периклу (494–429 до н. э.), который попытался полностью перестроить свое домашнее хозяйство на «рыночный лад».

Биограф Плутарх пишет о Перикле так: «Для управления состоянием, доставшимся ему от отца на законном основании, он придумал такую систему, которую считал наиболее удобной и точной, чтобы оно не растратилось из-за его нерадения и, с другой стороны, чтобы не доставляло ему, при его занятиях, много хлопот и не отнимало времени: именно, годовой урожай он продавал весь сразу, и потом покупал все нужное на рынке; такого порядка он держался в жизни и в повседневных расходах. Это не нравилось его взрослым сыновьям, и для их жен он был не щедрым давальцем; они жаловались на то, что расходы были рассчитаны по дням и сведены до минимума с величайшей аккуратностью, так что ничего не было лишнего, как должно было быть в большом доме при богатом хозяйстве, а напротив, все расходы и приходы были высчитаны и вымерены. Поддерживал весь этот аккуратный порядок его слуга Эвангел, один, как никто другой, по натуре ли своей способный к хозяйству или приученный к нему Периклом»[23].

Сограждане воспринимали такое поведение «Перикла-рыночника» как странный каприз. Как видим, оно не находило понимания и желания подражать даже со стороны сыновей-наследников. Откровенно говоря, и нам не кажется, что такой тип ведения хозяйства (продавать весь годовой урожай оптом, а стало быть – недорого, а потом, не оставив себе ничего, оказаться перед необходимостью покупать необходимые продукты в розницу, то есть заведомо дороже) был наиболее эффективным и доходным. Да, впрочем, Перикл, как ясно из приведенной цитаты, заботился не о доходе, а о том, чтобы домохозяйство не обременяло его, оставляло как можно больше времени для общественной деятельности: определяющими даже для него и даже в экономической сфере выступали все-таки неэкономические соображения.

В целом полисные условия не порождали в экономике нарастающую коммерциализацию, создание капиталов – «денег ради денег», стремление к постоянному возрастанию прибылей любой ценой. Крупные состояния, конечно, возникали. Но они потом не пускались в оборот, не инвестировались, одним словом, не приумножались, а обычно, наоборот, растрачивались на политические цели или просто для укрепления престижа.

Это могло приводить к прямому разорению богатых граждан. Оратор Лисий в начале IV в. до н. э. так рассуждал о динамике крупных афинских состояний: «Не только теперь, но и в прежнее время вы обманывались относительно состояния многих лиц: при жизни они считались богачами, а по смерти оказывались гораздо беднее, чем вы думали. Вот, например, Исхомах: при его жизни все думали, что у него больше семидесяти талантов (талант – мера стоимости, соответствующая 26 кг серебра – И. С.), как я слышал; а по смерти его два сына при дележе не получили и по десяти талантов каждый. У Стефана, Фаллова сына, как говорили, было больше пятидесяти талантов, а по смерти его состояние оказалось лишь около одиннадцати талантов. Далее, у Никия имущества, как предполагали, было не меньше, чем на сто талантов, и большая часть его была будто бы в наличных деньгах; а Никерат (сын Никия – И. С.) перед казнью сам говорил, что серебра и золота он не оставляет, а имущество, оставленное им сыну, стоило не больше четырнадцати талантов. Далее, Каллий, Гиппоников сын, в ближайшее время по смерти отца считался самым богатым человеком в Элладе, и, говорят, дед оценил свое состояние в двести талантов, а теперь его имущество не ценится в два таланта»[24].

Разумеется, принцип автаркии, о котором шла речь, был скорее идеалом, чем реальностью. Но в идеале полис воспринимался своими гражданами именно как самодостаточная единица, опирающаяся по мере возможности на собственные силы. Ближе всего к подобному идеалу подошла в древнегреческой истории, пожалуй, Спарта. Но здесь нам пора уже переходить к характеристике различных вариантов полисного пути развития, реально существовавших типов полисов.

Единство в многообразии

Греческий мир в целом характеризовался многообразием общественных отношений при общей полисной основе. Это разнообразие проявлялось в различных сферах жизни. В экономике встречается то всецелое преобладание сельского хозяйства, то значительная роль ремесла и торговли. С социально-политической точки зрения наблюдается разная степень участия широких масс населения в общественной жизни, что порождало различные типы полисного устройства: олигархическое (аристократическое) правление, власть тирана, постепенное формирование демократических структур… Эти политические формы не оставались неизменными, сменяли друг друга, порой путем насильственных переворотов.

Кстати, не поэтому ли мыслители Древней Греции первыми в человеческой истории начали задумываться о типах политических систем, пытались систематизировать их? В условиях полиса это впервые оказалось возможным: политические формы стали разнообразными, что побуждало сравнивать их друг с другом и делать из такого сравнения теоретические выводы.

В V в. до н. э. великий историк Геродот высказал необыкновенно плодотворную мысль о том, что в принципе существуют три формы государственного устройства: монархия, олигархия и демократия. В первом случае власть принадлежит одному человеку, во втором – небольшой группе людей, в третьем – всему народу. Собственно, эти три термина так и переводятся с древнегреческого: «власть одного», «власть немногих», «народоправство»[25].

Чрезвычайно интересен и необычен контекст, в котором появляется у «отца истории» рассуждение о трех формах правления. Если верить Геродоту, то дело будто бы было так. В 522 г. до н. э. три знатных перса – Отан, Мегабиз и Дарий – собрались на совет, чтобы решать дальнейшую судьбу своей державы. И вступили в спор о том, какую теперь ввести политическую систему. Отан выступал за демократию, Мегабиз – за олигархию, Дарий – за монархию. Каждый из троих сказал речь в защиту своей точки зрения. Аргументы Дария показались самыми сильными, и большинство совещающихся примкнуло к нему.

Речи трех персов Геродот приводит, снабжая их следующим комментарием: «Они держали речи, которые иным эллинам, правда, кажутся невероятными, но всё же они действительно были произнесены». Надо сказать, что эти речи не только «иным эллинам» кажутся невероятными. Среди современных историков тоже господствует практически единодушное мнение: не могли персидские вельможи вести такие дебаты. Однозначно не могли! На самом деле перед нами – образчик отнюдь не персидской и вообще не древневосточной, а типично греческой классической политической мысли. В таких терминах и категориях рассуждали сам Геродот и его современники.

Приведем самые важные отрывки из «речей трех персов» – то, что является их, так сказать, квинтэссенцией.

Отан: «По-моему, не следует опять отдавать власть в руки одного единодержавного владыки. Это и неприятно, и нехорошо… Как же может государство быть благоустроенным, если самодержец волен творить всё, что пожелает?.. Что до народного правления, то оно прежде всего обладает преимуществом перед всеми другими уже в силу своего прекрасного имени – “исономия” (о том, что такое исономия, будет сказано чуть ниже – И. С.). Затем народ-правитель не творит ничего из того, что позволяет себе самодержец. Ведь народ управляет, раздавая государственные должности по жребию, и эти должности ответственны, а все решения зависят от народного собрания. Итак, я предлагаю уничтожить единовластие и сделать народ владыкой, ибо у одного народоправства все блага и преимущества».

Мегабиз: «То, что сказал Отан об отмене самодержавной власти, повторю и я. Но что до его второго предложения – отдать верховную власть народу, то это далеко не самый лучший совет. Действительно, нет ничего безрассуднее и разнузданнее негодной черни… Мы же облечем верховной властью тесный круг высшей знати (в их числе будем и мы). Ведь от “лучших” людей, конечно, исходят и лучшие решения в государственных делах».

Дарий: «Если мы возьмем из трех предложенных нам на выбор форм правления каждую в ее самом совершенном виде, т. е. совершенную демократию, совершенную олигархию и совершенную монархию, то последняя, по-моему, заслуживает гораздо большего предпочтения. Ведь нет, кажется, ничего прекраснее правления одного наилучшего властелина. Он безупречно управляет народом, исходя из наилучших побуждений… Напротив, в олигархии, если даже немногие лучшие и стараются приносить пользу обществу, то обычно между отдельными людьми возникают ожесточенные распри. Ведь каждый желает первенствовать и проводить в жизнь свои замыслы… При демократии опять-таки пороки неизбежны, а лишь только низость и подлость проникают в общественные дела, то это не приводит к вражде среди подлых людей, а напротив, между ними возникают крепкие дружественные связи. Ведь эти вредители общества обычно действуют заодно, устраивая заговоры…».

Тут знатные персы рассуждают как какие-нибудь завзятые риторы-софисты, блистая логической аргументацией. Три стороны исходят из несколько разных посылок. Мегабиз – из эгоистической: олигархия мила ему тем, что при ней править будет не «чернь» и не «тиран», а он сам со своими единомышленниками. Дарий – из идеалистической: если взять идеальную демократию, идеальную олигархию и идеального монарха, то последний будет всего лучше, потому что он – муж безупречный. Отан – из реалистической: идеальный монарх и существует лишь в мире идей, а реальный единодержец, обычный человек из плоти и крови, обязательно будет злоупотреблять доставшейся ему огромной властью.

В споре персов у Геродота упомянут термин «исономия». Что это такое? В буквальном переводе с древнегреческого – «равнозаконие», то есть равенство всех перед законом. Это было самое раннее слово, употреблявшееся для обозначения народовластия – тогда, когда понятие «демократия» еще не появилось. Оно стало выковываться как раз в V в. до н. э., в эпоху Геродота. И именно у него, у «отца истории», мы встречаем слово «демократия» впервые во всей мировой литературе.

В дальнейшем схема, предложенная Геродотом, конечно, видоизменялась греческими политическими теоретиками последующих эпох – Платоном, Аристотелем, Полибием и др. В нее вводились дополнительные и «смешанные» формы, а три исходные подвергались членению. Наиболее стройной и разработанной выглядит концепция Аристотеля. Есть два вида единоличной власти: справедливая, законная (монархия) и основанная на произволе и насилии (тирания). Есть два вида власти немногих: власть действительно лучших людей, управляющих государством в общих интересах (аристократия) и власть самых богатых граждан, преследующих только свои корпоративные цели (олигархия). Есть, наконец, два вида власти народа: такая, при которой народ подчиняется законам и опять же блюдет общегосударственные интересы (Аристотель вводит для такой формы название полития), и такая, при которой народ не считается с законами, управляет самовластно, как деспот (демократия). Всего получается шесть типов государственного устройства: три «хороших» и три «плохих». Но в основе этой классификации, как видим, все то же исходное троичное деление: власть одного – власть немногих – власть народа.

Но задержимся на только что высказанной мысли о разнообразии полисного бытия. Именно по этой причине, когда мы выше описывали основные характеристики полиса, мы имели в виду в определенной степени полис теоретический, «идеальный». Принципиальные черты, сведенные в этом описании воедино, по-разному, в том или ином соотношении проявлялись в реальной жизни фактически существовавших полисов. При наличии общих тенденций историческое развитие конкретных полисов имело серьезные особенности.

Соответственно, неизбежен вопрос о возможной типологии полисов. В науке наиболее распространено разделение греческих полисов на «аграрные» (в качестве образца приводится обычно Спарта) и «торгово-ремесленные» (образцом служат Афины). Эту типологию в целом можно принять, но с несколькими важными оговорками.

Во-первых, строго говоря, ни Афины, ни Спарта не могут служить образцом чего бы то ни было. Это полисы-исключения, полисы нетипичные во всех отношениях, начиная с размера. Они являлись в своем роде «полюсами возможного» и непригодны поэтому для роли иллюстраций к общим закономерностям.

Во-вторых, сельское хозяйство являлось главным, преобладающим сектором экономики не только в «аграрных» полисах, но и в подавляющем большинстве так называемых «торгово-ремесленных». В них товарно-денежные отношения играли более значительную роль, чем в первых, но основу экономической жизни все же не составляли.

В-третьих, часто ставят в прямую зависимость политическую систему того или иного полиса от характера экономики в нем. Считают, что аграрная экономика порождала олигархическое государственное устройство, а экономика с высоким весом ремесленного производства и торговли – демократическое. Но такой подход вряд ли верен. В реальном полисном мире встречается настолько большое число отклонений от этого правила, что возникает сомнение: можно ли вообще говорить о правиле?

Так, Коринф с хозяйственной точки зрения представлял собой едва ли не самый яркий пример «торгово-ремесленных» полисов (полисов второго типа). А в то же время в его политической жизни демократические институты никогда не получали сколько-нибудь заметного развития, у власти на протяжении веков находилась олигархия. С другой стороны, скажем, Аргос был экономически развит значительно менее, чем Коринф, по удельному весу ремесел и торговли в системе хозяйства тем более уступал ему. В этом полисе использовались даже архаичные формы зависимости – эксплуатация подневольных работников-гимнетов. Но при этом в Аргосе уже достаточно рано, в VI в. до н. э., начались демократические преобразования, а в классическую эпоху там установилась полноценная демократия. В целом в античную эпоху, как и во всех докапиталистических обществах, скорее не политика определялась экономикой, зависела от нее, а, наоборот, во многих отношениях экономическая жизнь была подчинена политической.

Как бы то ни было, в полисах всех типов имелась общая, сближающая их черта – наличие трех обязательных элементов государственного устройства. Прежде всего, народное собрание, воплощавшее собой коллектив граждан. Оно пользовалось верховным суверенитетом, обладало законодательными, судебными, контрольными функциями. Но по понятным причинам даже в самых демократических полисах народное собрание не могло заседать ежедневно. Поэтому возникала необходимость в постоянно действующем органе. Именно эту роль брал на себя второй компонент политической системы – Совет (греч. буле). Он рассматривал и решал текущие дела, но главное заключалось в том, что Совету принадлежала прерогатива законодательной инициативы. Он разрабатывал и вносил на голосование в народном собрании проекты законов и постановлений (пробулевмы). Третьим обязательным элементом была более или менее развитая в разных полисах система магистратур – полисных должностей. Магистратам принадлежала, выражаясь современным языком, в основном исполнительная власть. Однако в ряде полисов эти должностные лица (или, по крайней мере, некоторые из них) также обладали правом законодательной инициативы.

Три перечисленных компонента являлись обязательными, а вот взаимное соотношение между ними было разным в различных типах полисов. Где-то народное собрание реально пользовалось всей полнотой власти, а где-то его роль была скорее формальной, фактически же все решения принимались элитой, политической «верхушкой». Неодинаковыми были и способы назначения должностных лиц и членов Совета: практиковались то всеобщие выборы, то жеребьевка, то кооптация (порядок, при котором члены какого-либо органа сами избирают себе «сотоварищей» из числа остальных граждан). Разнились также и критерии пригодности кандидатов: знатность происхождения, богатство, личные заслуги и пр., либо та или иная комбинация этих качеств. В народное собрание могли включаться либо все граждане, либо лишь какая-то их часть.

В результате совместного действия всех этих факторов в полисах устанавливались режимы умеренной или крайней олигархии, умеренной или крайней демократии. Впрочем, всего разнообразия полисных форм государственности, пожалуй, не охватит никакая, даже самая лучшая типология. Как бы ни были схожи полисы по своим принципиальным параметрам, проявлялись эти параметры всякий раз несколько иначе. Можно сказать, что двух «полисов-близнецов» в Элладе нельзя было бы найти.

* * *

Некоторые наиболее характерные типы полисов стоит хотя бы вкратце рассмотреть. Исторически самой ранней формой полисной республики была республика олигархическая. Первоначально в таком государстве ведущую роль безраздельно играли именно аристократы. Им принадлежали все рычаги политической власти. Исключительно из среды знати комплектовались органы управления полисами – Советы. Они реально распоряжались всеми государственными делами наряду с магистратами, которых было немного и которые избирались также аристократами и из аристократов.

Вот, например, как описывает Аристотель ранние олигархические Афины начала архаического периода:

«Надо иметь в виду, что вообще государственный строй был олигархический… Порядок древнего государственного устройства, существовавшего до Драконта (законодателя, введшего свод законов в 621 г. до н. э., – И. С.), был следующий. На высшие должности выбирали по благородству происхождения и по богатству; правили должностные лица сначала пожизненно, а впоследствии в течение десяти лет… Архонты имели право решать дела окончательно, а не так, как теперь, производить только предварительное расследование. Вот как обстояло дело с должностями архонтов. Наконец, Совет ареопагитов, хотя имел обязанность быть только блюстителем законов, распоряжался большинством важнейших дел в государстве, налагая кары и взыскания на всех нарушителей порядка. Это объясняется тем, что выбор архонтов производился по благородству происхождения и по богатству, а из них-то и избирались ареопагиты»[26].

Случалось, что олигархическое правление прерывалось «тиранической интерлюдией». В ходе борьбы между аристократическими лидерами одному из них удавалось одержать верх над всеми остальными и стать тираном, единоличным правителем. Тирания, как правило, не становилась долговечным режимом. Несколько десятилетий спустя ее свергали, и олигархия восстанавливалась.

В таком крупном и процветающем полисе, как Коринф, события развивались именно по такому сценарию. С начала архаической эпохи в городе существовала жесткая олигархия. Вся власть находилась в руках одного аристократического рода – Бакхиадов, потомков древних царей. Этот клан не допускал к участию в политической жизни никого, кроме своих членов. Затем в Коринфе установилась тирания: в 657–584 гг. до н. э. правила династия Кипселидов. А когда последний тиран из этой династии был свергнут, восстановился олигархический режим. Однако новая олигархия являлась более умеренной, более широкой по составу правящей элиты, основанной не столько на знатности происхождения, сколько на богатстве. Коринфская олигархия оказалась очень прочной: она просуществовала вплоть до конца независимости греческих полисов.

Итак, олигархическое правление могло быть долговечным и стабильным. Может быть, в чисто количественном отношении полисы именно с таким государственным устройством преобладали в Элладе. Вот еще один пример. Древнегреческий город Массалия (нынешний Марсель) был основан на южном побережье Франции около 600 г. до н. э. В полисе сразу утвердилось олигархическое правление, которое тоже оказалось на редкость жизнеспособным и продержалось на протяжении многих веков. Вот как описывает государственное устройство Массалии географ Страбон (I в. н. э.):

«Массалиоты придерживаются аристократического и строго законного образа правления. Они установили Совет из 600 человек, занимающих эту почетную должность пожизненно; они называют их “тимухами”. Во главе Совета стоят 15 человек из числа тимухов; им вручена исполнительная власть в текущих делах. И опять 3 человека, обладающие высшей властью, председательствуют над этими 15. Однако из них никто не может стать тимухом, если не имеет детей или не происходит от лиц, бывших гражданами в течение трех поколений»[27].

Народного собрания в подобном аристократически-олигархическом полисе не то чтобы совсем не существовало. По полисным нормам оно просто должно было созываться, номинально воплощая верховную власть. Но в действительности эти собрания, в которых участвовали рядовые граждане, собирались так редко, а главное – нерегулярно, представляли собой такую аморфную, послушную своим вождям массу, имели так мало реальных полномочий, что, в сущности, не представляли собой весомый элемент политической структуры.

Лидеры общины – аристократы – созывали народ на собрание, когда им заблагорассудится: каких-то норм на сей счет не существовало. И, собравшись, граждане лишь послушно утверждали решения, уже кулуарно принятые знатью в Совете, то есть выступали в роли безотказного орудия в руках аристократов. Что представляло собой народное собрание в начале эпохи архаики – очень хорошо видно из второй песни «Илиады» Гомера. В ней поэт описал картину, прекрасно знакомую его слушателям.

Агамемнон, главнокомандующий греческими силами под Троей, созывает собрание воинов. Греки, собираясь, шумят и волнуются, но вот, поднявшись со скипетром в руке, слово берет сам Агамемнон. Его предложение окончить войну и отправиться по домам встречено с энтузиазмом: народ бросается к кораблям. Но тут другой вождь, Одиссей, применяя то убеждение, то насилие, возвращает людей на место сходки. Народ и это воспринимает безропотно:

            …И на площадь собранийБросился паки народ, от своих кораблей и от кущейС воплем…

Продолжает смущать воинов лишь «бунтарь» Терсит, но Одиссей быстро усмиряет его ударами скипетра. Это, кстати, тоже встречает сочувствие войска. Потом Одиссей выступает с речью, призывая довести войну до победного конца. Его речь воспринята бурными приветствиями. Говорит Нестор, поддерживая Одиссея, затем отвечает ему Агамемнон, на сей раз тоже выступая за продолжение военных действий… И все речи сопровождаются одним и тем же: народным одобрением.

Демос во всей этой ситуации выступает в довольно неприглядной роли. Говорят речи, вступают друг с другом в дискуссию только аристократы, а народ (при этом не забудем, что речь идет о войске, о народе вооруженном) покорно и даже с энтузиазмом принимает буквально всё, что ему предложат, будь то даже полярно противоположные мнения. Даже не очень понятно, зачем вообще созывать такое собрание. Скорее это делается по традиции, чем в силу какой-то реальной надобности.

Но даже такие народные собрания выполняли определенную образовательную роль. Демос, наблюдая дебаты аристократов, медленно, но верно воспринимал их политическую культуру. И со временем начинал задумываться: а почему, собственно, он сам лишен права голоса? Безусловно, приобщение народных масс к реальному политическому участию, пусть даже в минимальных масштабах, было процессом сложным и долгим.

Однако не случайны же, например, такие вот строки, написанные мегарским поэтом-аристократом Феогнидом в VI в. до н. э.:

Город наш все еще город, о Кирн, но уж люди другие.            Кто ни законов досель, ни правосудья не знал,Кто одевал себе тело изношенным мехом козлиным            И за стеной городской пасся, как дикий олень, —Сделался знатным отныне. А люди, что знатными были,            Низкими стали. Ну, кто б всё это вытерпеть мог?..Кирн! Выбираем себе лошадей мы, ослов и баранов            Доброй породы, следим, чтобы давали приплодЛучшие пары. А замуж ничуть не колеблется лучший            Низкую женщину брать, только б с деньгами была!Женщина также охотно выходит за низкого мужа,            Был бы богат! Для нее это важнее всего.Деньги в почете всеобщем. Богатство смешало породы.            Знатные, низкие – все женятся между собой.Полипаид, не дивись же тому, что порода сограждан            Всё ухудшается: кровь перемешалася в ней[28].

Итак, хоть и сетовали чопорные аристократы, им приходилось считаться с реалиями новой эпохи и включать в свой «клуб» отдельных представителей более низких слоев, делиться с ними властью. От этого изменялся состав правящей элиты в олигархическом полисе: теперь это была уже не столько олигархия знатных, сколько олигархия богатых.

Впрочем, говоря о богатстве, нужно иметь в виду одно немаловажное обстоятельство. Архаическая Греция в целом была бедным обществом, и понятие «богатство» было в ней весьма относительным. Слой сказочно богатых магнатов, характерный, скажем, для Востока, в греческом мире так и не сложился. Даже самые крупные состояния были по нашим меркам довольно скромными, чему, безусловно, способствовали и малые размеры эллинских государств. Выше мы уже видели, что имущество Каллия, считавшегося в V в. до н. э. самым богатым человеком в Элладе, оценивалось в 200 талантов (т. е. ок. 5200 кг серебра). Такое богатство не давало стабильности. Поэт Архилох, живший в VII в. до н. э., так говорил о богатстве:

Часто копишь, копишь деньги – копишь долго и с трудом,Да в живот продажной девке вдруг и спустишь все дотла.

Часто бывало и так, что олигархия со временем становилась всё более мягкой, к управлению государством допускались все те граждане, которым средства позволяли приобрести вооружение гоплита и сражаться в рядах фаланги. Такую форму государственного устройства в науке часто называют гоплитской демократией, а некоторые античные политические теоретики (например, Аристотель) определяли ее специальным термином «полития». В сущности, здесь перед нами уже форма, лежащая на грани между олигархией и демократией. Политических прав в таком полисе были лишены только самые бедные члены гражданского коллектива. Одним словом, эгалитарные (уравнительные) тенденции нарастали. Оставалось сделать последний шаг – допустить к власти также и этих бедняков, и тогда сформировалась бы уже полноценная демократия. Но вот этот последний шаг почти нигде в древнегреческих полисах сделан не был.

«Гоплитская демократия», например, получила широкое распространение в полисах Беотии. Можно говорить даже о «беотийском варианте» развития полисной государственности. Эта область представляла собой обширную, плодородную по греческим меркам, хорошо орошаемую равнину. В Беотии традиционно был очень мощным и многочисленным слой зажиточных, трудолюбивых крестьян-гоплитов. Это были люди спокойные, неспешные до медлительности; остальные греки даже считали беотийцев туповатыми. По темпам развития Беотия отставала от других развитых регионов Эллады. Характерно, что в своей истории она не прошла стадию тирании.

Но при необходимости жители Беотии, объединившись под руководством самого крупного города этой области – Фив, – могли стать по-настоящему могучей силой, которой мало кто мог в Греции противостоять. Характерно, что именно беотийское войско в конце концов (в 371 г. до н. э.) смогло наголову разгромить спартанцев, которые раньше считались совершенно непобедимыми.

Своеобразный тип полисной государственности – «ионийский вариант» – сложился в Ионии, греческой области за Эгейским морем, на западном побережье Малой Азии и прилегающих островах. Местные особенности во многом обусловливались географическим положением и природными условиями региона. С одной стороны, ионийские полисы (Милет, Эфес, Фокея, Самос, Хиос и др.) лежали на оживленных торговых путях, обладали удобными гаванями. С другой стороны, их хора (сельская территория) была хотя и достаточно плодородной, но явно недостаточной по размеру для сколько-нибудь крупного населения. Поэтому уже в архаическую эпоху в Ионии существовал значительный «земельный голод», а это стало одной из главных причин активнейшего участия греков-ионийцев в Великой греческой колонизации (об этой колонизации подробнее будет сказано чуть ниже).

В целом в Ионии сложилась как бы особая ветвь древнегреческой цивилизации, отделенная морем от самой Эллады, но ни в коей мере не отрезанная от нее каким-то непроходимым барьером. Ионийцы вполне разделяли все перипетии исторической судьбы остальных греков, а через какие-то стадии развития порой проходили даже несколько раньше других.

В архаическую эпоху Иония во многих отношениях шла в «авангарде» греческого мира. Бурно прогрессировали ремесленное производство и торговля. Процветала культура: именно ионийские города – родина эллинской философии и науки. Поэт Ксенофан (VI в. до н. э.) так писал о жителях ионийского города Колофона, в котором он родился:

К роскоши вкус переняв у изнеженных ею лидийцев,            Не помышляли они, что тирания близка,И на собрания шли, щеголяя одеждой пурпурной;            Многие тысячи их, ежели всех посчитать.Гордо они выступали, искусной прической красуясь,            Распространяя вокруг мазей и смол аромат[29].

Как во всех высокоразвитых областях Греции, в полисах ионийцев постоянно шла напряженная внутриполитическая борьба. По ее накалу и продолжительности мало какой регион Эллады мог сравниться с Ионией. Боролись друг с другом группировки аристократов; известны и случаи противостояния богатых и бедных. Междоусобные конфликты очень часто приводили к установлению тиранических режимов, и тирания стала в архаической Ионии особенно распространенным явлением.

Еще одним важным фактором формирования «ионийского варианта» являлось расположение области на периферии древневосточных царств, которые были источником постоянной угрозы. И не только угрозы: уже в VII – начале V в. до н. э. соседняя Лидия подчинила своей власти ряд греческих городов Ионии. Впрочем, лидийское владычество было еще довольно мягким. Гораздо более суровым оказалось персидское, установившееся с 546 г. до н. э. Персы вмешивались во внутренние дела ионийских полисов, устанавливали там политические режимы по своему усмотрению.

В ходе Греко-персидских войн 500–449 гг. до н. э. Иония была освобождена от власти Персии. Но уже вскоре на смену ей пришло засилье Афинской морской державы. Афиняне опять же весьма жестко диктовали ионийцам свою волю. После Пелопоннесской войны афинское господство в регионе сменилось спартанским. А в 387 г. до н. э. Иония вновь попала под персидский контроль и оставалась под ним вплоть до походов Александра Македонского.

Иными словами, на протяжении всей классической эпохи ионийские полисы практически никогда не были вполне независимыми. Это пагубно сказалось и на их общеисторической роли. В V–IV вв. до н. э. Иония уже не была передовой областью греческого мира, как прежде: она утратила былое политическое, экономическое и культурное значение.

Приведем небольшую подборку цитат, характеризующих особенность двух вышеописанных вариантов «полисного характера». Вот беотийцы.