По осколкам (СИ)

— С каждым днем ты наговариваешь на себя все больше и больше, — отзывается она со вздохом уставшей матери. — Неужели Первый так плохо на тебя влияет, Инэн? Ты ворвалась на него, пылающая гневом. Вокруг тебя, казалось, бушует космический ветер…

— Это прицепилось. Я лишь на злости прошла в одиночку.

— …теперь ты в печали, изводишь себя, накручиваешь. А совесть на самом деле у тебя чиста, потому что в случившемся твоей вины нет. Если и есть, то не твоя. Нет нужды кричать, чтобы в это поверить. С Крин случилось то, что рано или поздно случается с каждым Мастером полной силы. Не зря их с детства предупреждают о слабости, которая прячется в их безмерной самоуверенности. Крин могла совершить любую роковую ошибку в любой момент, но случилось…

Дергаюсь. Не на ровный плавный голос, оплетающий успокоением — он на меня не действует, — но на слова.

— Да, как любой полной силы Мастер, она могла ошибиться когда угодно. Но, как она сама, как Мастер Крин, когда, по-вашему, она слетела в эту самоуверенную слабость? Вы видели, что она выходит из-под контроля? Видели, что может ослушаться меня или потерять бдительность сама по себе?.. Если видели, почему мне не указали?

— Что бы я ни видела, я думала, она справится, как все в ее семье справлялись. Не было у них ни срывов, ни выходов. И я надеялась, что не будет никогда. Для меня твой рассказ стал такой же неожиданностью, как и для тебя его события.

Верю ли я ей?..

Ала медленно поднимается с длинного дивана, идет по комнате так плавно, будто скользит над мозаичным полом. Ее серый балахон с золотой тесьмой на рукавах и вороте волочится за ней с леностью утреннего тумана на болотном осколке. По утомленному движению серой ткани я понимаю, насколько Але надоело разговаривать со мной и как она разочарована тем, что ее гипнотические интонации (а в этом она одна из лучших) все никак не оказывают на меня ожидаемого влияния.

Да, знаю… Нельзя Основателям присматриваться к своим Старшим. А почему нельзя? Хорошо же понимать, что творится с тем, кто стоит над тобой. Я наблюдаю за Алой уже давно. Может, поэтому ее голос и не властен надо мной. Крин бы уже расплылась и пошла по любому приказу, хоть на безвоздушный осколок.

Крин…

Надо было наблюдать за ней и только за ней.

Ала наливает нам вина в высокие узкие бокалы — вторая порция за сегодня, какая-то за семь поворотов. Напиток тихо плещется, короткими волнами взбирается по прозрачным стенкам. Но если он, поднимаясь все выше и цепляясь за стекло, заберется на край…

И уже не могу не спросить то, о чем молчала, даже когда кричала на побитые стены:

— Ала, скажите. Правда ли, что Мастер перед смертью видит мир глубже, чем Основатель при жизни?

Рука ее, тонкая, изящная, в золотом кольце тесьмы — цвет Основателей, — рука, чистая до того, что кажется, будто ее пальцами можно касаться лишь звезд, не трогать ничего бренного… Эта рука вдруг застывает. Ненадолго, всего на пол-вдоха. Вино из кувшина выплескивается крупной волной — и мой бокал переполнен! Оно переваливается через край, затем падает, цепляясь за гладкие стенки… если бы было можно, вскарабкалось бы обратно в бокал или в кувшин. Прыжками взобралось, двумя, больше не надо, достало бы до края с внешней стороны…

Я едва удивляюсь тому, что не удивляюсь.

Но вдруг замечаю, что щеки моей Старшей откровенно полыхают розовым.

— Крин что-то успела тебе сказать?

— Нет.

— А почему тогда…

— Она не говорила. Она лишь спросила меня, зачем мы все это делаем?

— Инэн! Ты что-то замалчиваешь. Кстати, может, потому и кричишь… Тебе незачем от меня что-то скрывать. Лучше ответь — что она успела сказать, раз ты теперь задаешь мне такие вопросы?

Молчу.

Хочется верить, что во мне этим молчанием отзывается частичка вредности Крин — я не могла не перенять от нее чего-нибудь. Но на самом деле просто не вижу смысла говорить с тем, кто не хочет говорить вообще. Эта слабость — нежелание откровенного разговора — подсвечивается у Алы на губах и ниже, по шее.

Принимаю мокрый снаружи бокал (хоть бы вытерла! руки будут липкие) — и молчу. Слежу, как взятой со стола салфеткой она, задумавшись, неторопливо вытирает свои пальцы, — и молчу. Мне-то за салфеткой вставать, а я не хочу. Лишь смотрю на Алу пристально. Она должна сообразить, зачем я на нее так смотрю.

Может, все-таки что-то проникло в меня с воздухом Первого. Не помню я за собой такой наглости, чтобы ждать, когда мне Старшая салфетку подаст.

Пью — и молчу. Смотрю, как розовое постепенно исчезает с лица и шеи моей Старшей, оставляет только в одежде два совмещенных цвета и еще один — в волосах.

В своем выглаженном балахоне, ленивом и томном, как ее голос, как ее комната, среди мягких кресел и диванов, Ала выглядит цельно со всей этой обстановкой. Странно, но я не помню ее вне ее покоев. Вернее, помню, что она проверяла нас на внешних уроках, что провожала меня, выходящую на путь, но… но как она все это делала?

Под небом она словно исчезает, ей там словно не место.

Зато здесь, в полутьме, с неназойливыми круглыми светильниками под потолком, среди ласковой силы, наполняющей каждый предмет на полках, развешанных по всем стенам, здесь, возле роскошного мягкого дивана, на котором я сижу уже четверть поворота, — среди всего этого чарующего блаженства Ала выглядит существом, одновременно принадлежащим и нашему разбитому миру, и тому, прежнему, — в лучших состояниях обоих. Если на нее смотреть и ее слушать, то думаешь, что никогда она не испытывала ничего мучительного и тяжелого, никакая боль еще не коснулась ее. И потому невольно веришь, что еще ничего не случилось во всем мире и никакие разрушения к нам не пришли.

Можно сказать, что все Старшие производят такое впечатление, хотя других я видела издалека или же говорила с ними мимолетно. Они своим образом и примером, своей красотой, манерами, умением поддержать и направить, показывают нам, как было прекрасно и мудро то, что требуется вернуть. Как сейчас оно ничтожно мало, как вынужденно ютится на одном осколке, когда призвано занимать весь мир!

Они помогают нам в наших проблемах, обучают новеньких. Они такие, что, завидев их, хочется отряхнуться от рабочей пыли и осторожно приблизиться… хочется быть, как они, хочется прикоснуться и черпнуть…

Ала не зря считается одной из лучших — рядом с ней собственная боль действительно уменьшается, утихает, словно бы еще ничего не случилось и у меня тоже…

А может, это вино.

Дождавшись, пока я допью, она ставит свой нетронутый бокал на круглый столик возле мягкого диванного подлокотника.

— Я прошу тебя не думать, будто я видела в Крин внутреннюю опасность и сознательно тебя не предупреждала, — говорит она проникновенно и печально. — Ее потеря разрывает мне сердце не меньше, чем тебе. Мы скорбим вместе, и не стоит нам ранить друг друга обвинениями.

— Значит, вы все-таки могли бы меня в чем-то обвинить?

— Уж всяко не в том, что ты мне наговорила про осколок, выбранный ради светлого дня… Никто не мог предвидеть, что Крин погибнет. Такая молодая, умелая… Среди моих учеников не попадалось никого, кто был бы схож с нею. Но ее смерть случайна — поверь и ты в это, как верю я. Ничьей вины нет, как нет ничьей задумки. То, что случилось не по замыслу, нельзя постичь, можно лишь принять как есть… Крин проявила слабость, наговорила тебе чепухи, поддавшись этой слабости… Увы, Инэн, но слабость обречена, и гибель Крин не говорит ни о чем ином. Теперь из-за ее слабости ты одинока. Но сила — это всё. И мы — это сила. И наше дело — сила.

— Да не-ет… Я тоже слаба, потому что не смогла ей помочь.

— Сила не в том, чтобы помогать. Сила в том, чтобы сохранить. Ты сохранила свою жизнь, не дала чудовищу съесть еще и тебя, а это было бы непоправимым для нас.

— Непоправимым… — я дергаю щекой и ставлю пустой бокал на другой, парный, столик. — Так ли? Подумаешь, одна пара. Разве убудет от наших, которых… Сколько нас? Я и числа-то не знаю… И разве что-то изменилось бы, если бы меня съели вместе с Крин?

— Инэн!

— Ничего не меняется, если погиб один из нас. Ничего не меняется, если выйдет с пути другой. Тогда что изменится, если убрать нас всех? Что, если мы перестанем шастать туда-сюда наперегонки с крысами и тараканами? Если осядем на одном осколке? А хоть вот на этом же, — я тыкаю пальцем в диван под собой.

Ала смотрит на меня, застывшая. Ее поразили мои слова, но, похоже, сейчас мы обе не можем до конца понять, какие именно.

— Нет, ты рассуждаешь неверно. Не могу ничего тебе запретить, но я несу ответственность и за твои мысли. Поэтому вынуждена напомнить тебе, что мы не можем ничего перестать и где-то осесть, пусть даже кому-то такое кажется полезней нашей работы. Неужели мы, и ты в том числе, бросим людей на других осколках предоставленными своей судьбе и случаю? Неужели отдадим их на растерзание чудовищ?

— Разберутся сами. Я же знаю — разбирались и с тараканами, и с крысами. Не всегда удачно и с жертвами, но…

— Вот ты и сама не веришь в то, что сегодня заявляешь! Потому что именно — с жертвами. А мы не можем их допустить.

— Ала, только не повторяйте мне весь курс. Я знаю, что мы должны сохранить любую жизнь и защитить разумную. Но ведь мы не везде поспеваем, а систему вызовов так и не сделали.

— Да-а… — она с досадой поджимает губы.

Когда-то она горячо поддерживала идею о такой системе, рисуя удачное будущее. Противники самой ее возможности ссылались на настоящее. А настоящее таково, что мы до сих пор не разобрались с тем, что у нас есть. Например, почему и как закрываются безжизненные осколки? Название «Аварийная система» есть, а как она работает, не знаем. И тут еще заговорили о создании новой системы. Кто-то поверил, кто-то уперся…

— У нас нет вызовов, — продолжает она, и изящная рука поправляет светлый, упавший от накатившей скорби локон. — И именно поэтому мы не можем вдруг прекращать отлаженную работу. Нам не на что заменить ваши пути. Если вы все остановитесь в своем движении, а чудовища будут продолжать появляться, то угроза разумным возрастет так, что, даже вернувшись к прежнему, мы потеряем невосполнимое.

— Значит, такова будет судьба разумных.

Она смотрит на меня долго, и мне от ее взгляда совсем плохо, словно она у меня нутро меняет по моим слабым местам. Хорошо, что я знаю — Старшие не из Мастеров, значит, менять ничего не будут.

— Судьба людей на осколках оборвется, если мы оставим их с ней наедине, — голос ее из мягкого становится давящим. — Судьба оборвется вместе с жизнью, а среди разумной…

— Я же прошу, не повторяйте. Все сама знаю. Я потеряла Мастера, но не память! — не выдерживаю я. — Но мы так долго ждем эту силу! Что, если ее и вовсе нет?

— Глупости говоришь, Инэн! Как это на тебя не похоже… Она не может не появиться. Ты же сама слышишь, как мир тоскует по силе. Значит, она придет, мир сам призовет ее в себя — наша цель найти и…

— Слышу.

Я встаю и подхожу к одному из узких окон. Занавески в покоях Алы всегда задернуты, словно бы она не только старается не появляться под небом, но еще не хочет, чтобы свет проникал к ней, в ее жизнь. Именно поэтому сегодня я делаю то, на что не осмеливалась раньше — отодвигаю тяжелую занавеску.

— Все слышу.

А может, это вино…

Снаружи вечереет. Воздух подкрашен синеватым, неба коснулся розовый — но здесь это не цвет слабости. Внутренняя сторона нашего дома, выстроенного в форме огромного колодца, уже отмечена тенью — свет звезды почти ушел из серых вогнутых стен.

По галерее напротив бредут двое Старших. Лиц их не различить, слышно, что они молчат.

Сбоку, между двумя столбами, стоящими вплотную к стене, улиткой ползет вниз прозрачная кабина лифта. В ней трое учеников. Даже через два стекла — передо мной и у лифта — я слышу, как задорно они смеются.

Кабина спускается, исчезает. Дальше смех учеников я могу поймать, только если потянусь, если подстроюсь…

Снова становится тихо. Ветра не включили, и потому все неподвижно, даже листики плюща, облезлой серо-зеленой краской покрывающего перила по всей сотне этажей.

— Я многое слышу, — продолжаю я. — Но не слышу, чтобы вы и остальные Старшие называли глупостями то, что нынче болтают про людей с осколков. А если эти слухи об их безнадежности не глупость, тогда зачем нам охранять разум, который сам слаб и силы не породит? Ведь не породит. Он слаб. Надо это признать, поставить угасание…

— Ты не делаешь собственных выводов, а слушаешь чужие. Да, болтают. Но слухи — это выводы глупых и злых. Глупо считать слухи правдой.

— Неважно, как я считаю, но я эти слухи знаю. И понимаю, почему в них верят. Не только я видела заброшенные поселения. Не только я наблюдала, как на осколках с малым набором люди от голода начинают есть своих же. Не только я знаю, что на одном осколке разум покинул всех до единого, и они теперь как звери живут со зверями вперемешку. И не только я…

Ала вдруг поднимается:

— Так Крин верила в эти слухи? Из-за своей веры в безнадежность людей она пыталась убедить тебя в бессмысленности наших дел?

— Но если слухи — правда, то…

— А если нет?

— Тогда почему уже сто оборотов не проверяют тех, у кого родитель с осколка?

Я знаю, куда бить. И попадаю.

Она поеживается. Явно не ждала такого вопроса. Но у Старших всегда и на все есть ответы.

— Да-а, пожалуй, тебе просто некому было сказать, что есть варианты… У кого родители оба чрезвычайно сильные, тех проверяют несколько раз… Крин смотрели единожды, было достаточно. Но, да… ты не знаешь. Это моя вина.

Она замолкает, ожидая, что я сейчас примусь отрицать ее вину.

Когда тишина становится возмутительной, Ала отворачивается, но продолжает:

— Дело не только в твоем знании, но еще и в опыте, а он у тебя невелик… Ты еще не встречала на своем пути никого, выдающегося силой. Поэтому тебе кажется, что таких всплесков среди людей не возникает вовсе. Но это не так.

— Таких людей приводили сюда? Проверяли?

— Разумеется. Хоть и не всех подряд. Иногда было понятно, что сила есть, но небольшая, и проверка человека просто убьет… Ты никогда не сталкивалась с проверкой и не знаешь, сколько сил это забирает у каждой стороны. А среди наших...

Голова ее склоняется набок, несильно, но достаточно, чтобы я поняла — дальше придется догадываться самой.

— …а среди наших мы не найдем хоть сотней проверок ничего особенного. При самом удачном расположении звезд родится еще один Основатель повнимательнее или еще один Мастер поумелее, но никого феноменального, — заканчиваю я за нее.

Она кивает, довольная:

— Бывает, что в ком-то его сила видна и без его крови. И слабость тоже видна. За пять сотен оборотов нам стало ясно, что те, у кого родитель с осколка, не очень-то сильны сами и уж точно не сильнее второго родителя. Таких уже нет нужды проверять, порой они с трудом выдают даже минимальные показатели. Вот мы и не проверяем.

И смотрит прямо в глаза.

Давай, еще плюнь в меня… С-старшая…

Кажется, я не сдерживаюсь и что-то проступает в моем лице. Ала вздыхает, подходит ко мне все так же плавно, словно ее ленивый балахон управляет ее телом. Протягивает руку и заботливо гладит меня по плечу. Заодно чуть подталкивает к дивану — и я вынужденно отпускаю приоткрытую занавеску.

— Я понимаю тебя, Инэн. Ты сейчас в сомнениях, а сила слухов очень велика. Да, в их основе лежит правда. Но сами они — глупость. Да, люди на осколках сильнее не становятся. Но это не значит, что мы должны этих людей бросить и забыть. Это не значит, что вы должны перестать работать — ведь вы так нужны и только на вас надежда! Новый сильный может родиться даже среди тех, кто уже уйдет в пещеры зверем. Но он всенепременно появится! Не верить в него есть слабость, а с тебя ее нынче достаточно. Ты к ней не расположена, иначе сейчас не говорила бы со мной, не спрашивала ни о чем… И иначе ты бы осталась на том осколке.

И она попадает. Тоже знает, куда бить.

А я, дура, глупые слухи о людях на осколках с проверками силы у наших вот так никогда не увязывала… Недаром тогда бродит еще слушок о семьях. Правда, он тоже — чьи-то чужие выводы…

Принимаю третий бокал, хоть он, возможно, лишний. Но Ала, видно, решила, что он мне нужен. Или хотела так показать, что сегодня — особенный день.

Не так часто я появляюсь на Первом, чтобы проникнуться жизнью, которой он наполнен. Здесь хоть издышись весь, а не настроишься на высокие дома, составленные сплошь из арок и балконов, откуда хорошо созерцать горные вершины на далеких границах, и из галерей, по которым восхитительно прогуливаться и думать о том, что за границами; хоть исслушайся, а не уловишь особый тон уютных комнат с цветами, срезаемыми просто для красоты. Здесь не перестанешь воспринимать как чудо мягкие диваны у теплых стен, когда до этого почти полный оборот приходилось спать на земле, и хорошо, если на траве или песке, а не спина к спине, в воде по пояс, как нас однажды выбросило, и хоть что хочешь делай, а топать через весь осколок до суши и до захватившего ее таракана. Здесь не чувствуешь себя непринужденно среди приятно пахнущих напитков и аппетитно разложенной еды в больших тарелках, когда в памяти еще свежо, что недавно готов был из болота пить, а та улитка…

Эх, Крин. Как много ты успела мне не простить!

Сажусь обратно на диван и выпиваю вино в несколько жадных глотков.

— Первый все-таки плохо на тебя влияет, как любое бездействие губительно сказывается на деятельной натуре, — говорит Ала, печально улыбаясь.

— Такой ли уж деятельной? Что-то я не вижу на себе наград, а о моем опыте вы и сами говорите, как о невеликом.

— Награды тебе самой не нужны, вот ты их и не получаешь. Тебя ценят, ты не из последних. Но сейчас тебе нужно вовсе не признание и совсем не то, про что ты можешь сама меня спросить, — ее улыбка перетекает в лукавую. — Тебе нужна сила, обратно твоя собственная сила. Ты из тех, для кого их сила не в них самих, а в единстве с другими. И не спорь со мной! — она делает упреждающий жест тонкой рукой. — Тебе не нравится сидеть здесь, на Первом, и ничего не делать. Однако я не вижу, чтобы ты уже полностью пришла в себя… Можешь на этот вечер остаться здесь, в полном одиночестве. Восстановишься быстрее. Я предупрежу, чтобы к ночи тебя не искали.

Диван подо мной становится вдруг мягким до неприличия.

— Что, и спать вы мне здесь разрешите?