Помоги проекту - поделись книгой:
Крещенская свинья
24
Vierissänkeskie piettih. Vierissän sikua meilä strassaitih, sto… Vierissän sika. Ei akka! Sika!.. En tiijä kuin se sanuo, mi se on… No stop lapset varattais. Vierissän aikana se… Mistä se tuli, sinne i sai… Ei sanottu, mistä tuli. Mecästä! Mecästä, navemo.
Святки отмечали. Крещенской свиньёй нас пугали. Крещенская свинья. Не баба! Свинья! Не знаю, как сказать, что это. Ну, чтобы дети боялись. Это во время Святок… Откуда она приходила, туда и уходила… Не говорили, откуда приходила. Из лесу! Из лесу, наверно!
Запреты на грязную работу
25
Silloin koko Vierissän keskenä ei saanut tehdä kaikenlaisia töitä arkipäivinäkään… Niinpä ei suanut näinä kahtena viikkona kartata eikä kesrätä, sillä Vierissän akka olisi kuitenkin katkonut langan kesrätessä. Ei suanut pestä pyykkiä, sillä niitäkin olisi pitänyt männä huuhtelemaan avannolla.
Тогда во все время Святок не всякую работу можно было делать, даже в будние дни, в эти дни две недели нельзя было ни шерсть чесать, ни прясть, так как Крещенская баба во время прядения рвала бы нить. Нельзя было бельё стирать, потому что его ведь надо было бы на прорубь идти полоскать.
26
– Vierissänkeski se oli semmoni “kresnoi“ aika, jotta ei voinun lampahie keritä, eikä kesrätä eikä kartata, tikuttua voi ta ommella voit.
– Suurie töitä ei voinun tehä?
– Suurie töitä ei voinun kaksi netälie, kahta päiviä vailla se on kaksi netälie Vierissän keski. A niitä, jotta lampahan kericcijät muinein, muinein ne kyllä mainittih, jotta on lampahan kericcijät, käyväh Vierissän kesellä. Nykyjäh en mie tiijä ainakah.
– Miten ne käivät, mitä ne tekivät?
– Näiltä karvallisilta lampahilta keritäh, sitä puaittih aina, että kellä mistä pahoin keritäh, miula ei ni silloin sattun.
– Ken se oli se kericcijä?
– Kukapa sen tietäy. Se ei jätä sihi jalkua eikä kättä
– Miten sen saapi pois liävästä?
– Ka miten mänöy, ka siten hän lähtöy muka pois, meilä niin mainittih.
– Eikös mitä hänellä tehty?
– En mie tiijä, miula ainakaan, mie kyllä olen lammasta pitän tai lehmyä pijin. Ennen miula ei mitä semmosie ollun. A mainittih vain akat, jotta miula tuas oli käynyn lampahien kericcijä. Niin mainittih muinoseh aikah, ei nykyjäh. Totta se sitä myöten heilä oli lammaslykky paha.
– Святки – это такое святое время, что нельзя было овец стричь, ни прясть, ни картать. Вязать можно было и шить.
– Большие дела нельзя было делать?
– Крупные дела нельзя было две недели. Без двух дней две недели Святки длятся. И этого нельзя было, потому что «стригущие» овец, об этом давно вспоминали, что «стригущие» овец ходят в Святки. Теперь я не знаю.
– Зачем они ходят? Что они делают?
– Овец стригут. Так всегда говорили. Что у кого-то и где-то по-плохому постригут. У меня такого не случалось.
– Кто были эти «стригущие»?
– Кто его знает?! Он не оставляет там ни ног, ни рук (т. е. отпечатков, следов –
– Как его можно вывести из хлева?
– Дак как заходит, так и выйдет. У нас так говорили, у нас так говорили.
– Ничего ему не делали?
– Я не знаю. Я овец держала, и корову держала раньше – у меня ничего такого не случалось. Но вспоминали женщины, что вот ко мне тоже приходил «стригущий» овец. Так вспоминали в прежние времена, не сейчас. Видимо, у них не было удачи на содержание овец.
Сюндю
В южнокарельской мифологической традиции святочным персонажем является Сюндю (Syndy).
Syndy – это «мифическое существо, которое, по верованиям, находится на земле от Рождества до Крещения и которое сопричастно к рождественским предсказаниям для „слушающих"»[122]. В том же значении употребляется иногда и слово Suurisynty (букв. «Большое Synty»).
Подробно этимологию слова synty рассмотрела У. С. Конкка в своей монографии, посвященной карельским причитаниям[123]. Обратимся к некоторым ее выводам, которые особенно важны для понимания данного образа. Во-первых, «коренное значение слова synty (syndy, synd) во всех прибалтийско-финских языках „рождение"». Во-вторых, «в карельских и финских заклинаниях этим словом называются мифы о рождении или происхождении явления, предмета, существа». Так П. Виртаранта пишет, что, когда шли слушать Крещенскую бабу, надо было уметь «synti» прочитать[124]. В-третьих, «в южнокарельских диалектах и вепсском языке слово syndy (synd) имеет еще и следующие значения: бог, Христос, иконы, а также время зимних святок». Н. Ф. Лесков также пишет, что, когда он спросил у причитальщицы, кто такие «сувред сюндюд» и «сюндюй-жед», она после долгих раздумий показала на образа. И хотя собиратель делает вывод, что это сами иконы, на наш взгляд, в данном случае носительница традиции имела в виду все-таки Бога-Христа, хотя в значении «иконы» это слово тоже употребляется.
Словарь карельского языка приводит значение этого слова у тверских карел «synnyn vuosi» – это «jumalan vuosi» («год syndy» – это «божий год»): «Joga synnyn vuotta joka jumalan vuosi jiamma heinämiada»[125]. B-четвертых, «M. Хаавио предполагает, что понятия luonto-haltia-synty, выступающие в заклинаниях как синонимы, обозначают духа родового предка, которого колдун призывает на помощь, приступая к заклинанию…» Следует отметить, что у многих народов в обрядности Святок просматриваются пережитки культа умерших. Верили, что в это время «покойники бродят по земле, их подкармливали, обогревали». А. Ф. Некрылова пишет, что в Курской губернии «под Рождество и под Крещение жгут навоз среди двора, чтоб родители на том свете согревались». В Тамбовской и Орловской губернии «в первый день Рождества среди дворов сваливается и зажигается воз соломы, так как умершие в это время встают из могил и приходят греться. Все домашние при этом обряде стоят кругом и в глубоком молчании»[126]. Обычай разжигания так называемого «рождественского полена» присутствует в обрядности практически всех европейских стран. В-пятых, финский языковед
Здесь можно провести аналогию с русским выражением: «панический страх» или «панический ужас», которое тоже произошло от имени древнегреческого божества Пана. Он родился с ярко выраженными хтоническими чертами: с рогами, раздвоенными копытами, бородой. Даже мать, нимфа Дриона, ужаснулась при виде его. Пан как божество стихийных сил природы наводит на людей беспричинный, так называемый панический страх, особенно во время летнего полудня, когда замирают леса и поля. Предание об умирании Великого Пана иногда трактуется как умирание природы. Этот древний миф об умирании и воскресении природы находит отражение и в образе Сюндю. Раннее христианство причисляло Пана к бесовскому миру, именуя его «бесом полуденным», соблазняющим и пугающим людей[131]. Хотя, конечно, в трактовке с точки зрения христианства «Synnyn stroastit» правильнее было бы перевести: Христовы страсти, т. е. страдания, во время Страстной Седмицы (неделя от Вербного Воскресенья до Пасхи). Но народной этимологии ближе первая версия перевода.
Таким образом, само слово syndy сочетает в себе и древние языческие, и более поздние христианские элементы. То же самое продемонстрирует и дальнейшее исследование образа Сюндю.
На севере Карелии, как было уже сказано выше, время Святок называется Vierissän keski, т. е. Крещенский промежуток. На юге эти двенадцать дней с 7 по 19 января (по новому стилю) носят название Synnyn moan aigu, т. е. Время земли Сюндю (букв.); Время, когда земля принадлежит Сюндю. Это совершенно особые дни. Многие информаторы функционально ставят знак равенства между зимними и летними Святками (Viändöi), хотя святочный дух появляется только зимой.
С одной стороны, это время безудержного языческого разгула, когда веселятся, смеются, ходят ряжеными (южно-кар.: smuutat, сев. – кар.: huhl’akat), самыми различными способами гадают о будущей жизни и поднимают девичью славутность (lembi). В этот временной отрезок любые проказы и хулиганские выходки со стороны молодежи (вплоть до запирания снаружи дверей, раскидывания дровяных поленниц и разрушения баенных каменок) воспринимаются как непременный праздничный атрибут, продуцирующий счастливую и плодотворную жизнь на весь год. «Это время веселья, можно по-всякому веселиться. Бог дал это время… В это время веселись, тебя ругают, никакой беды от этого. Все будет напрасно. Две недели зимой, а летом пять дней… Все Бог разрешает, он для прощения грехов сделал это время» (39). Смывались все грехи в Иорданской проруби (Jordan) в последний святочный день.
С другой стороны, это время соблюдения строгих запретов и ограничений, как на юге Карелии, так и на севере: нельзя стирать, мыть полы, выливать на улицу грязную воду, чернить сапоги, пилить дрова, выносить мусор и золу, чтобы не запачкать «дорогу Сюндю». «Это я помню очень хорошо, мама наша это очень строго соблюдала, чтобы не выносить грязь на улицу во время земли Сюндю» (74).
«Зимой время Сюндю, а летом… Чистое время, чистое время, так говорят… Говорят, если с золой белье постираешь, то зерно чернеть будет…
Больших грязных работ нельзя бы делать. Это чистое время» (41). «Этого очень остерегались, что грязную воду на видное место не выливать. А если что выливали, надо было снегом прикрыть» (ФА 3355/16-19). «Нельзя было стирать белье, потому что его ведь надо было бы на прорубь идти полоскать» (25).
Некоторые запреты были связаны с будущим урожаем зерновых. В красный угол нельзя было приносить сковороды и посуду, в которой готовили в печи – иначе рожь почернеет[132]. Во время земли Сюндю не разрешали гасить угли в печи ни дома, ни в бане, чтобы ячмень не почернел[133].
Также в это время нельзя было стричь овец, чесать шерсть, прясть. «Крещенский промежуток – это было такое святое время, когда нельзя было ни овец стричь, ни прясть, ни картать… потому что есть „стригущие“ овец, ходят в Крещенский промежуток… у кого что по-плохому выстригут» (26). «Нельзя было в эти две недели ни картать, ни прясть, тому Крещенская баба порвала бы нить при прядении» (25). «Не надо на глаза Сюндю кострику класть (т. е. нельзя прясть)»[134].
Людям было запрещено прясть в переходное (пороговое) время, связанное с солнцеворотом, а также с культом предков и культом мертвых. В это время пряли «нить судьбы» домашние и различные другие духи[135]. В д. Мяндусельга существовало поверье о том, что если прясть в сочельник, то осенью придет Кегри и отобьет пальцы[136].
«Перед Рождеством даже не плясали, дорогой праздник: это будто бы Христос рождается… Сюндю слушали» (27). «Раньше во время Летних Святок (букв. Поворота) ничего плохого не делали. Не спорить и ничего плохого не говорить. Во время земли Сюндю замечали, чтобы сильно не греметь да не стучать. Чем больше грешишь да стучишь, значит, и жизнь тоже будет шумной да… Во время земли Сюндю старались потише жить» (49).
«По народному выражению, как в зимние, так и в летние святки „врата рая были открыты для умерших“. Это представление, несмотря на свою христианскую атрибутику, отражало гораздо более ранние пласты религиозных верований и на практике означало то, что контакт с потусторонними силами в наиболее критические, переломные периоды календаря был возможен не только для специалиста-знахаря, но практически для каждого члена общества (например, гадания). Запреты на viändöi, как и на зимние святки, не могли служить препятствием для обрядового их нарушения (действие, при котором собственно и происходил контакт с потусторонним миром) при гадании, ритуальных действиях, связанных с первыми сакральными днями начинающегося длительного цикла, продуцирующих происходящее на весь период». Таким образом, хотя «земля и принадлежала Сюндю» и народ стремился, с одной стороны, соблюдать физическую и духовную чистоту, с другой – он не мог упустить в этот сакральный момент возможность пообщаться с потусторонними силами. Согласно народным верованиям время, когда солнце останавливало свой бег, являлось лучшим временем для всякого рода гаданий и продуцирующих магических действий. Отсюда возникает и тема маскарада (переодевания, инициации), тема животворящего смеха и веселья, различные приемы хозяйственной, лечебной и любовной магии, обеспечивающие успех и удачу на весь предстоящий год и даже жизнь. У англичан эти двенадцать дней называются легкомысленные дни («Darft Days»).
Святки считались лучшим временем для поднятия девичьей (чаще всего) славутности-лемби. Карелы в качестве синонима к lembi приводят слово oza, то есть счастье, удача. Способы увеличения лемби были самые разнообразные. Например, во время земли Сюндю мать рано утром подметала избу от большого угла на улицу и до последней калитки со двора, приговаривая при этом: «Двери открываю, дорогу очищаю для моей дочки Анны!» Девушка и сама могла позаботиться о лемби. Для этого следовало в полночь сходить за водой, налить в блюдце и поставить у икон, а перед тем как идти на вечеринку, умыться ею. После этог встать на пороге и уверенно сказать: «Я – петух, выше всех! Все куры под лавку!» (ФА 3712).
Особенно много способов поднятия славутности было во время летних Святок. Для этого делали специальные лемби-веники, которыми знахарка различным образом парила девушку в бане. Например, рвали ветки с березы (ее карелы считали покровителем женщины), которая растет рядом с муравейником (сакральный топос в лесу), произнося: «Сколько вокруг этой березы муравьев, столько вокруг Анны женихов!» Затем этим веником парили в бане (ФА 3712).
В одной из быличек рассказчица подчеркивает: «Synnyn moa on, on!» (35). «Земля Сюндю есть, есть!» И это экспрессивное высказывание утверждение, на наш взгляд, одинаково относится и к темпоральному, и к локальному промежутку. Тем более что архаичному менталитету и языку свойственна тесная связь пространственно-временных понятий и отношений.
Святочная полночь – время совершенно особое. В целом неблагоприятными для человека считаются полночь и в меньшей степени полдень, те суточные периоды, которые в народной традиции наделены семантикой пограничного времени[137]. Время зимнего и летнего солнцестояния умножает эту семантику. Эти периоды переломны, открывается граница между «чужим» и «своим» миром, но опасны они не только возможностью столкновений с существами из иных миров, особенно активных именно в это время, но и тем, что полночь «осознается как период отсутствия времени вообще. Это не-время: „Полночь очень опасна, это безвременье и нечистый человека губит»[138]. Но для гаданий это самый благоприятный и продуктивный временной отрезок, так как, во-первых, открываются нужные двери, границы временно размыкаются, а во-вторых, именно в данный момент «представители „иного“ мира выступают в „сильной позиции“, т. е. реализуется вся совокупность признаков, наиболее полно характеризующих мифологический персонаж»[139]. Таким образом, обрядовое время отличается от профанного, и период, в обычных ситуациях маркирующийся как «плохой», в сакральных ситуациях может менять оценочную характеристику.
Гадали карелы в Зимние Святки по-разному: лили олово, жгли бумагу, ждали жениха перед зеркалом (при этом должны быть открыты все двери и трубы, на шею надет хомут и зажжены свечи), мочили чулок на проруби и убирали его на ночь под голову, слушали разговоры под окном или на углу чужого дома (встав при этом спинами друг другу). Но чаще всего слушали предсказания Сюндю у проруби или на перекрестке (ФА 3712).
Примечательно, что, согласно народным верованиям, особенно спокойно надо было вести себя в канун праздников и перед гаданиями: «Вечером перед воскресеньем и в канун других праздников смутами не ходили, не ходили и на беседы, это считалось грехом. В канун этих дней по вечерам ходили слушать Сюндю и гадали»[140].
В древности человек на такие опасные временные отрезки пытался воздействовать, регулировать их. И как пишет А. Я. Гуревич, «пир был главным средством воздействия на время»[141].
Южнокарельская традиция проведения Synnyn moan aigoa (времени, когда земля принадлежит Сюндю), уже судя по приведенным примерам, во многом сходна с севернокарельской Vierissän keski (Крещенский промежуток). Главное их отличие – наличие богатой обрядовой выпечки на юге (в Северной Карелии сведения об этом практически отсутствуют).
Традиция обрядовой выпечки характерна для многих стран. Во Франции пекли рождественский хлеб, который делили на три части: для бедных, для животных и для умилостивления водной стихии[142]. Особые обрядовые хлебцы пекут в Бельгии и Британии[143]. В Австрии выпекают рождественский хлеб с христианским крестом и солярными кругами[144].
На Руси святочная обрядовая выпечка или дарилась колядующим, или скармливалась домашнему скоту. Обильные дары должны были обеспечить благополучие семьи и всего домашнего скота на целый год, а также богатый урожай.
В. В. Иванов и В. Н. Топоров считают, что фигурное тесто заменило жертвенное животное. Еще В. Я. Пропп писал, что т. к. изображения скота скармливают ему же, то это явный магический прием создания приплода, т. е. несомненный продуцирующий обряд. Приготовленные к Святкам из теста фигурки животных, по его мнению, уже своим наличием должны были влиять на будущее, поэтому формы применения их неустойчивы, их дальнейшее использование уже не имеет существенного значения: их ставили на окно, дарили, хранили до будущего года, давали в пищу скоту, раздавали колядующим [145].
Л. Н. Виноградова сообщает еще об одном способе применения обрядового хлеба в Польше и Чехии: «В Краковском воеводстве в течение святок оставляли на столе „житный хлеб“, завернутый в белое полотно, его следовало держать как „еду для новорожденного Иисуса“. По чешским средневековым источникам (XV век), осуждавшим пережитки дохристианских зимних обычаев, узнаем, что в крестьянских домах „большие белые хлебы, калачи лежали с ножом на столах… неблагочестивые оставляют их для божков, приходящих якобы ночью поесть“. Последнее свидетельство очень выразительно: оно сохранило чрезвычайно устойчивое представление о необходимости оставлять на ночь (в определенные календарные сроки и поминальные дни) на столе обрядовую пищу для духов – опекунов дома»[146].
В Закарпатье на Рождество и Новый год пекут особый хлеб крачун. Он является, во-первых, символом семейного богатства и благосостояния хозяина дома, поэтому в середину каравая в соответствии с принципами продуцирующей магии добавляют понемногу от всех продуктов, которые «родит земля»: овес, бобы, капусту, пшеницу, кукурузу. По принципу охранной магии иногда на верхней корке крачуна изображают крест, посередине которого в ямку кладут пшеничные зерна. Именно поэтому, согласно преданию, этот крачун может погубить дьявола. Обладает этот хлеб и целебной силой, кусочек его дают во время болезни и людям, и животным. Украшение крачуна стеблем овса также имеет магическое значение: свойства стебля (красота, плодовитость), до которого дотрагиваются жених и невеста (или просто молодые члены семьи), по закону контакта, должны передаться им. Крачун – сакральный предмет, поэтому по законам подобия и контакта совершается обряд с подкладыванием под него овечьей шерсти того цвета, которую хотят иметь в хозяйстве. С помощью крачуна (как и с карельским хлебцем для Сюндю) осуществляется и обряд гадания: кто выйдет замуж, кто умрет, какой будет урожай[147].
В сопоставительном аспекте очень интересен образ Карачуна в русском фольклоре. В сказочной традиции это предшественник Кащея. Одно из значений слова «карачун» в русском языке «злой дух», «смерть». С. А. Токарев считает, что в сказках Карачун сохраняет «черты олицетворения смерти»[148]. Другие исследователи пишут, что у древних славян это подземный бог, повелевающий морозами[149]. Связывают это слово с Рождеством, Святками, днем зимнего солнцеворота, рождественским хлебом и деревцем[150].
Южнокарельская традиция отличается тем, что вся обрядовая выпечка делается для определенного мифологического существа, появляющегося в эти сакральные святочные дни – для Syndy. Хотя дальнейшее ее применение сходно с другими народами: и скоту, и для хранения с целью дальнейшего ритуально-магического использования, и себе для еды.
Во-первых, в Рождественский сочельник (6 января) перед встречей Сюндю жарят блины (29, 32, 33, 35, 38, 46, 47, 74, 75). У сегодняшних карел они называются synnynkakkarat (блины для Сюндю). Ливвики их называют «synnyn hattarat», т. е. портянки для Сюндю. Пекут их для того, «чтобы у Сюндю руки и ноги не мерзли».
«Раньше говорили: Сюндю приходит в рождественскую субботу рано утром. Хозяйке надо испечь блины для Сюндю. Говорят, он приходит просить у хозяйки блины. Говорит: „Хозяюшка, милая, испеки мне блиночки, во рту тающие, руки греющие“. А в Крещенье уходит обратно, в крещенскую субботу» (33).
«Или в Рождество блины пекли и утром первый блин дают из окна, значит, Бог берет у тебя блин… В окно дает тому, кто на улице, мол, для Сюндю дает блин. Это все мама рассказывала» (29).
«Он когда приходит вначале, тогда надо портянки сделать… Раньше говорили: блины надо испечь, блины. А как уходит Сюндю, тоже пекут, что уходит Сюндю, надо в дорогу портянки испечь…» (32).
«А блины печет, так это вроде когда придет, дак тогда ноги не замерзнут – портянки, портянки для Сюндю» (74).
Все эти объяснения являются поздними, когда смысл древних верований уже забывался. Подтекст, вероятно, можно найти в похоронном обряде. Карелы обували умершего в специально сшитые из холста прямые чулки без пяток[151]. Шерстяные чулки надевать на покойника опасались, чтобы не вызвать падеж овец[152]. Поэтому и для Сюндю, в образе которого сильны элементы культа мертвых, требовалось испечь особую обувку для временной жизни на земле.
Вообще «символика блинов в фольклоре, как и в обрядах, связывает их со смертью и с небом как иным миром»[153], откуда как раз в рождественский сочельник и спускается Сюндю.
Эти блины использовали не только для угощения и обогрева Сюндю, но и для гадания. Прокусывали в первом блине дырки для глаз и рта, выходили на улицу, смотрели в избу и видели, что будет в наступающем году: например, если кто из домашних был без головы, тот умрет (45).
Перед приходом Сюндю еще пекли маленький хлебец (pärpäccyine или synnyn leibäine) из белой или ржаной муки, причем его делали первым из квашни. Хлебец две святочных недели держали в солонке или на своде печи (согласно верованиям карел, место обитания первопредков), потом убирали за иконы, а весной, когда шли сеять зерновые, брали с собой. Летом во время сильных гроз (вместе с пасхальными крестовыми хлебцами) его клали на окно, чтобы Святой Илья-громовержец защитил от молнии.
Иногда хлебец сразу клали на два-три дня к образам, а потом выносили на улицу на снег, где «он куда-то исчезает. Нельзя знать, куда исчезает. А старухи-то знали. Я говорю бабушке: „Съешь ты сама!“ „Я знаю, куда надо положить. Без меня съест!“ – говорит. Значит, съест, придет, возьмет, съест он!» (57). Поразительно, что у рассказчика даже не возникает крамольная мысль, что это может быть не Сюндю, а, например, птица! Этот ритуал кормления также подчеркивает связь святочного образа Сюндю с культом умерших первопредков.
Хлебец использовали и во время гадания. «Мама моя даже пробовала: хлебец Сюндю маленький испечет и потом положит его на сито. И положит – я сама видела, как она делала. И положит тот хлебец на сито, сито перевернет вот так, держит на кончиках пальцев – и хлебец закрутится. Это я видела. А мама скажет: „Великий Сюндю-кормилец, если я умру в этом году, пусть хлебец крутится. А если не умру, пусть хлебец не крутится!“ Он как закрутился! Это я видела!» (35).
В Савинове хлебец Сюндю в качестве оберега брали с собой, когда шли гадать на перекресток: им обводили по солнцу круг над головами слушающих.
Между Рождеством и Крещеньем пекли пироги Сюндю (synnynpiiroa), жареные пироги-сканцы с крупяной начинкой, которые молодежь брала на свои посиделки[154].
Перед уходом Сюндю накануне Крещенья пекут пирожки – «концы носков» для Сюндю.
«А когда уходил, тогда пекли пирожки. Говорили: надо концы носков для Сюндю перед уходом испечь, а то ноги замерзнут, когда уйдет. Пирожки! Они были с пшеном или с горохом, так пирожки делали. Я помню, мама говорила: „Завтра надо для Сюндю концы носков испечь“» (74).
Этот, безусловно, архаичный обычай подчеркивает связь образа Сюндю с культом умерших первопредков. Карелы считали, что покойного следует одевать в светлую одежду: если похоронишь в темной, ему придется ходить неприкаянным, пока она не побелеет. В похоронной обрядности многих народов белый цвет символизировал смерть и ассоциировался с принадлежностью к царству мертвых. Но самое главное, «смертная одежда», т. е. платье, приготовленное для похорон, шилась «одинарной ниткой редкими, как бы наметочными стежками, не делая узелков, отчего шов получался заведомо непрочным»[155]. Карелы так объясняли причину подобного шитья: на том свете одежда быстрее порвется и покойник получит новую[156], которая и будет символизировать его окончательное вступление в царство мертвых. Аналогичные верования были связаны и с обувью: было необходимо в носках обуви сделать дырки, якобы она изношена (ФА 3344/13). Такой же обычай был и у саамов: у покойника отрезали концы носков и пим. В тех случаях, когда северные карелы покойника обували в сапоги или башмаки, из них выдергивали гвозди или отрывали каблуки. В древности карелы обували покойников в поршни из сыромятной кожи или холста, а малолетних детей вообще хоронили без обуви. В этом «можно видеть стремление помочь умершему быстрее сменить „изношенную“ земную обувь на обувь загробного мира»[157].
Карелы-людики в Крещенский Сочельник пекут для Сюндю «сапоги» (sapkat), пирожки с гороховой начинкой (ФА 3712).
Перед Крещеньем карелы также выпекают из теста лестницу, чтобы Сюндю мог снова беспрепятственно подняться в небо. «А когда, в который день подниматься будет, тогда лестницу делали… защипы так делают, хлеб как лестницу. И пирожки пекли, пирожки тоже защипывали, да кладут кое-чего туда: пшено, горох» (34). «Pidäy synnyl porrastu pastoa, Vieristöä vast kokoi. Надо для Сюндю лестницу испечь перед Крещением, пирожок»[158]. Лестница в народных верованиях обычно символизирует переход из одного мира в другой, «это медиативное пространство, где возможна встреча человека с мифологическим существом»[159]. В карельских причитаниях встречается постоянное упоминание о медных или золотых «ступенечках», приготовленных предками-syndyset, по которым покойник спускается в Туонелу, в мир мертвых[160].
Образ Сюндю более христианизирован, чем образ Крещенской бабы.
Информаторы часто прямо называют его Богом, подразумевая под этим именно Спасителя, Иисуса Христа. В карельском языке нет категории рода, поэтому (в отличие от Крещенской бабы) практически невозможно определить пол этого существа. Это тоже роднит Syndy с Богом, который так же является внеполовой сущностью, хотя в быту и в том и в другом чаще всего подразумевается мужская ипостась.
В одном из мифологических рассказов людиков говорится о том, что в ночь перед Рождеством готовились к встрече Сюндю и славили его: «Христос рождается!» И здесь же повествуется обо всех языческих элементах обряда: ритуальная выпечка, поднятие лемби, гадания, ряженье (31).
Поделиться книгой: