Помоги проекту - поделись книгой:
30
Syndy, sanottih, heittyy taivahaspäi. Joakoin Mas-coi da Anni-coi, hyö saneltih, što enne voinoa heile (suuret pakkaizethäi ollah, sanottih, što Syndy kävelöy) ylen äijäl rädzizi, kodi loskau, kuuluu pihal mugaleiten. Se rodih voinan iel – Syndy muga ozutti…
Pastettih lep’oskaine, Synnyn kokoi, pärpäccyine, Synnyn leibäine. Pikkaraine…
Liga roadoloi ei roattu Synnynmoan aigah.
Сюндю, говорили, с неба спускается. Яковлевы тетя Маша да тетя Анни, они говорили, что до войны (сильные морозы ведь бывают, говорили, что это Сюндю ходит) очень сильно трещало, дом скрипел, слышно с улицы было. Это было перед войной – Сюндю так предсказывал.
Пекли лепешечку, пирожок для Сюндю, лепешечку, хлебец Сюндю. Маленький…
Грязную работу во время земли Сюндю не делали.
Славили Сюндю
31
Šestogo käveltäh pertilöi myöte Syndyy… I pajatetah: “Христос рождается, славится!“ Sidä kyrzie paštitehe, šanotah: “Tämbäi Synd rodiehe, Synd rodiehe, moale laskiehe, pidäy hattarat, hattarat paštetah“. I vot stolale pyhkimele kyrzie pastat, sit hänele lavoh pannah kyrzie, sit häin molitvan tämän gu on, Hristaa slaavim, sit tooze menöy, korzinaine käzivarrel, toizeh taloih menöy, kolmandeh. Kozgi kahtei kävelläh, kozgi yksin kävelöy…
Synnynleiby loaittih sidä ende. Syndy on moas, heittih, tämä leibäine, pastihe leibäine i pandih suolumestale. I d’oga ehtän ildastetah, enne euluh klejonkoi, pyhkim oli, pyhkim stolal, pandih necimä suoluvakku i tämä leibäine suolumestale peäle – syndy leibäine. A sit tämä leibäine, ku tämä proijiu kai, sit tämä ziivatoile. Syndynmoa proijiu, sit ziivatoile.
Syndynmoa vet’ kaksinedälid on: rastavas da vederistimässäh. Täi aigal, stoby ei: ei ni varuu pestu, ei ni buukii. Kahtes nedälis peäl’ ei lämmitetty kylyy da kylyh ei mendy.
Syndyn moan aigah lembie nostatettih.
Nouzonaigus lähtöy, veräih dorogan cistiey – labijoicou, pyhkiy – tämän dorogan avata zenihoile. Hallot yskän nevesta tuou, suureh cuppuh sinne lykätä – zenihä tuloba. Vetty, kaivole kävytä vezihe tuoda, pannah miskaha libo malTaha i suureh cuppuh: bes’odale lähtöy, silmät pezöy täi vedel. Tansijile tulou, kynnyksele seizotahe klubas: “Все курицы под лавку, один петух выше – я!“
Deäd’ät da t’outat sida saneltih, leikkoamah lähtemmö…
Vie lukutetah tyttölöi, se tyttö miehel ei mäne.
Шестого ходят по домам, Сюндю (славят)… И поют: «Христос рождается, славится!» И блины пекли, говорят: «Сегодня Сюндю родился, Сюндю родился, на землю спустился, надо портянки испечь, портянки испечь». И вот на столе на скатерти блины. И ему (славящему) в корзинку положат блинов, и он молитву эту прочитает, Христа прославит, и идёт с корзинкой в руке в другой дом, в третий. Иногда по двое ходят, иногда один.
А хлеб Сюндю делали раньше. Сюндю на землю спустился, этот хлебец пекли и ставили на солонку. И каждый вечер ужинают, раньше клеёнок не было, скатерть была, скатерть на стол, ставили солонку и этот хлебец на солонку сверху – хлебец Сюндю. А потом этот хлебец, когда всё пройдёт, скотине. Время земли Сюндю пройдёт, и скотине.
Время земли Сюндю ведь две недели: от Рождества до Крещения. В это время: ни бельё не кипятили, ни щёлок не варили. Через две недели топили баню и шли в баню.
Во время земли Сюндю лемби поднимали. Встанет спозаранку, дорогу до калитки вычистит лопатой, подметёт – это дорогу открывает женихам. Охапку дров девушка принесёт, и бросит в большой угол – жениха будто принесёт. За водой на колодец сходит, воды принесёт, в миску нальёт или в иную посудину и в большой угол: на бесёду пойдёт, лицо умоет этой водой. На танцы придёт, на порог встанет в клубе: «Все курицы под лавку, один петух, всех выше, я!»
Тётя да жены дядьёв это рассказывали, когда на жатву идём…
Ещё и «под замок» закрывали девушку – та девушка замуж не выйдет.
Выпечка для Сюндю
32
Mändih Syndyd kuundelemah, kuuluu midä – ei kuulu, ka opäi zenihy tuldou, ka opäi kellot zvonitah, kuundeltah…
Men tiije, mi se on – Syndy da Syndy i vs’o. Sanottih, taivahas tulou. Tulou, Syndyd päivy se on Rastavad vaste, Syndyd päivät pietäh, šanotah: pidäy Syndyle hattarat loadie da блины пекут. Hattarat, Syndyle. A konzu jo Syndyd päivy, jo lähtöy Syndy kudaman päivän sit toze pekut, što Syndy lähtöy, pidäy hattarat loadie da… Vot Vederistu on tänäpäi, a Syndyd päivy toizen päivän, ende sidä Vederistoa. Synnyd päivy on enne Vederistoa – se jo lähtöy eäre. Kaksi nedälie on häi. Se konzu tulou enzin, sit pidäy hattarat loadie… Enne sanottih – kyrzät pidäy pastoa, kyrzät… Ku lähtöy Syndy, tooze pastetah, što lähtöy Syndy, pidäy dorogah hattarat pastoa… Kyrzeä kaikel perehel pastetah, mi vai pidäy, kedä vai perehty on, kaikin syödih…
Taivahasta, šanotah, tulou, taivahastapäi. A myö mis tiezimmö siga, а старые люди чего сказали, того и мы скажем. A enne vet’ net proazniekat kai proaznuitih da i ei roattu proazniikkoinu…
Ходили Сюндю слушать, слышно что или слышно; откуда колокола звонят, слушают.
Поди знай, что это, Сюндю и Сюндю, и все. Говорили, с неба приходит. Приходит, день Сюндю перед Рождеством, день Сюндю отмечают, говорят: надо для Сюндю портянки сделать – блины пекут. Портянки, для Сюндю. А когда уже день Сюндю, уже когда уходит Сюндю, в тот день тоже пекут. Сюндю уходит, надо портянки сделать, да… Вот Крещенье сегодня, а день Сюндю до этого, раньше Крещенья. День Сюндю до Крещенья – он уже отходит. Две недели он. Вот вначале надо портянки сделать. Раньше говорили: блины надо испечь, блины. А как уходит Сюндю, тоже пекут, что уходит Сюндю, надо в дорогу портянки испечь… Блины на всю семью пекут, сколько надо, кто только есть в семье, все ели…
С неба, говорят, приходит, с неба. А мы откуда это знали, а старые люди чего сказали, то и мы говорим. А раньше ведь праздники все праздновали, да и не работали в праздники.
33
– Syn’d’yo enne sanottii, tulou Rostovan suovattana, Huomuksella aigazee. Emän’n’äl’ä pid’äy paistua kakkarat syn’n’ylTä. Sanotaa, hiän tulou kyzymää emän’n’ärd’ä kakkarua. Sanou:
– Emänd’äne, ehtolaine, päissä miula kakkaraine, suuhutta sulatessa, käzie lämmit’t’iäsVä. No Vierissäni lähtöy järillee, Vierissän suovattana.
– No Vieristä i Syndy se on yksi?
– Yksi Synd’y. Se ku ongo kaksi nedelie, i on, Synd’y tiälä. A Vierissän suovatta tulou, hiän lähtöy pois… jo Syn’n’ynaiga loppu.
– Раньше говорили: Сюндю приходит в рождественскую субботу, рано утром. Хозяйке надо испечь блины для Сюндю. Говорят, он приходит просить у хозяйки блины. Говорит: «Хозяюшка, милая, испеки мне блиночки, во рту тающие, руки греющие». А в Крещенье уходит обратно, в крещенскую субботу.
– Крещенье и Сюндю – это одно и то же?
– Сюндю одно. Он все две недели здесь, Сюндю. А в крещенскую субботу он уже уходит, вот. Время Сюндю на земле заканчивается.
34
Syndyy kuimeltih taloin pihalla, da riihen pihoissa, da mendäh rostanille – sigä kuuneltih…
Se, kuule, enne Rastavan päiväs Syndy heittyy. SocePnik oh – Syndy heittyy Rastavan vaste. No Vederistan peän häi jo nouzou eäres, Syndy. Taivahah. Taivahaspäi laskou. A meile boaboi tokko, minä mustan, – ku Syndy heittyy ga pidäy streäpitä nämät, kyrzät pastoi: hattarat pidäy Syndyle. Da ende loadittih net, mucnikois rupitettih, skancu ajeltah, tahtas pandau, sit rupitetah – sit pidäy pordahat, loaditah mucnikas pordahat Syndyl heityjes. Sit syödih ice, a Syndyle se prosto pam’at’, što tänäpäi Syndyn päivy, ga pidäy Syndyle streäpitä pordahat – rupet net loaitah, leibät gu pordahat, nu. Da kokoi loaittih meile, piroski takije, kokoi toze rupitettih, što pannah sinne kuda-midä: psenoa, gorohoa. A blinat net pastettih hoikat, kaikel riehtiläl – ne rodih hattarat, što jalgah panna hattarat, stobi ei kylmäs Syndy. Se koz Syndy heittyy, kudaman päivän. A konzu kudaman päivän nouzemah soavu, ga sit pordahat loaditah, sit hattaroi ei pasteta, a pordahat loaditah, toze pastetah midätahto. Prosto, syödih ice. A nikunna ei viedy nimidä, a prosto vspominali, što tänäpäi Syndy nouzou… Enne Rastavoa hattaroi loaittih Syndylle, a jälgilöil – vai pordahat nosta ylähäkse, Syndy nouzis eäre stop. Rupitettih prosto, niin ku pordahat.
Сюндю слушали во дворе дома, да у риги да на перекресток ходили слушать.
Он, слушай, раньше Крещенья Сюндю спускается. Сочельник был – Сюндю нисходит перед Рождеством. А в Крещенье он уже снова поднимается, Сюндю. На небо. С неба спускается. А нам бабушка только рассказывала, я помню, когда Сюндю нисходит, дак надо стряпать эти, блины пекла: портянки надо для Сюндю. Да раньше еще делали эти, из теста прищипывали, сканцы раскатают, тесто положат и прищипывают – это надо лестницу сделать из теста, лестницу, чтобы Сюндю мог спуститься. Потом сами ели. А для Сюндю – это просто память, что сегодня день Сюндю, так надо для Сюндю состряпать лестницу – защипы эти сделают из теста, как лестницу, ну. И пирожок делали нам, пирожки такие, пирожок тоже прищипывали, что кладут туда чего-нибудь: пшено, горох. А блины эти пекли тонкие, на всю сковороду – это получались портянки, что на ноги надеть портянки, чтобы не замерз Сюндю. Это когда Сюндю нисходит, в который день. А когда, в который день подниматься будет, тогда лестницу делали, тогда портянки не пекли, а лестницу делали, тоже пекли что-нибудь. Просто, сами ели. А никуда не относили, просто вспоминали, что сегодня Сюндю поднимается… До Рождества портянки делали для Сюндю, а под конец – только лестницу, чтобы подняться наверх, чтобы Сюндю обратно поднялся. Прищипывали просто, как лестницу.
Гадают на хлебце Сюндю
35
Synnynmoa on, on! Syndyy kuunellah. Minä, konesno, en ole käynyh Syndyy kuundelemah. A ennevahnallizet ainos musteltih: käydih Syndylöi kuundelemah. Sinä peän eigo pie nagroa, eigo pie mat’ugatsa, eigo pie nimidä lisn’oidu roadoa. Sit otetah siizmu i kiertäh ymbärinäizeh, i viertäh sit lundu vaste, toivot ku sit Syndy tulou sie. Kos net sulhaizet tullah da midä kuuluu. Jesli ku kel kuollou ken, sit kuuluu sie itku, itkietäh. A jesli ku miehel menendy kel ollou, sit kuuluu kellot, bubencois ajetah i svoad’bu roih znaacit, miehel menöy. Sidä minä kuulin toze, a minä en ole kävnyh nikunna niilöi dieloloi… Mennäh järvel libo pihal kunna, kos rahvas kai azetutah, sit siizmu otetah, sit kierdäy sie kaiken, a midä sie sanou – en tiije…
En tiije, ken se on Syndy, Synnykse šanotah, a ainos lugietah: Syndy taivahaspäi kirbuou, Syndy taivahaspäi kirbuou. Kaco, se on Synnynmoan aigu, se ku tulou häi ga, enne Rozdestvoa se on Syndy. Synnyn leibeä pastettih. Synnyn leibäine. Mama meijän daaze oppi, Synnyn leibäizen pikkaraizen pastai i sit häi panou sen siitän libo sieglan peäl i panou – minä iče näin, kui häi roadau. I sen panou leibäizen sieglan peäl, sieglan panou kumalleh nengalei, n’äpinn’okkih i se punomahes lähtöy. Sen minä olen nähnyh. Mama sit sanou: “Suuri Syndy – syöttäizeni, jesli ku minä kuollen tämäl vuvvel, leibäine punoiteh. A ku en kuolle, leibäine älgäh punovukkah!“ Se rubieu rauku punomahes, sen minä olen nähnyh! “Suuri Syndy – syöttäine!“ – sanou… Se leibäine kai kroacki n’äpit hänen. Minä sanon: “Mama, ga sinä naverno…“ “En lekahuta, en lekahuta, en lekahuta!“ – aino lugou. Se sieglan peäl punoihes. Oppi häi sidä icceh kuolendoa, jo hänel 91 vuozi oli. Sit icceh kuolendoa: “Hätken elän! Täi vuvvel gu kuollen, sit leibäine punokkahes!“ Sieglan peäl, kumalleh sieglaizen panou, n’äppilöil nengaleite pidäy. Sen minä! A mi oli se Syndy, en tiije.
Leibäine se hot’ mustas, hot’ valgies jauhos pasta, pikkaraizen leibäizen, ei suurukkaizen pastoi. Synnyn leibäizekse sanottih sidä: Synnyn leibäine. Se pastettih, kos Syndy heityy, Syndy kos heityy moah. “Nygöi, – šanotah, – Synnynmoan aigu roih, Syndy heittyy!“ Jumalan tagoa ainos piettih, a ku lähtiettih kylvösty kylvämäh ennen, se leibäine ainos otettih keral. VilToi kylvämäh, Pyhä IlTakse sanottih: “Pyhä IlTu!“ A jumaloin tagoa piettih sidä leibästy. Synnyn leibäine, Pyhä IlTu, Pyhä IlTu. Leibästy Pyhä IlTakse. Pyhä IlTu häi jumal on toze. Kaco, minul on jumalaine, ikonaine, Pyhä IlTu on se. Leibäine se – Synnyn leibäine pastettih. A ku jumaloa maanitah – Pyhä IlTakse häi šanotah.
Syndy lähtöy, konzu se Veändöi lopeh, kaksi nedälie proijiu i Syndy lähtöy eäres. Da! Synnyn lettuu toze pastettih da nämii. Net oldih – riehtiläl pastettih hoikastu-hoikastu gu bumoagoa, sit vai lykittih, sanottih: “Synnyn letut nämä lähtöy!“ Se toze ennen Rozestvua, syödih niidy, syödih.
Vieristän da Veändöin aigah eigo lattieloi pesty, stoby jo oldas kai pestyt, stiraitut. Stoby ei roadoa sil aigoa nimidä, eigo lattieloi pestä eigo nimidä. Se scitaitih Veändöin aigu. Ainos häi reähkeä ennen varattih! Ennen vet’ reähkeä varattih!
Земля Сюндю есть, есть! Сюндю слушают. Я, конечно, не ходила Сюндю слушать. А раньше слушали. В тот день не надо смеяться, не надо матюгаться, не надо ничего лишнего делать. Берут сковородник, круг обведут и ложатся на снег, будто бы тогда Сюндю придет: узнают, когда женихи придут да что слышно. Если у кого кто-то умрет, то там слышен плач, плачут. А если кто замуж выйдет, то слышно колокольчики, едут с бубенцами – значит, свадьба будет, замуж выйдет. Это я тоже слышала, но я никуда на такие дела не ходила… Пойдут на озеро или на улицу куда, когда люди все утихнут, сковородник возьмут и обведут круг, а что говорят – не знаю.
Не знаю, кто это Сюндю. Сюндю называют, все время говорят: Сюндю с неба падает, Сюндю с неба падает. Смотри, это время земли Сюндю, когда он приходит, Сюндю раньше Рождества. Хлеб Сюндю пекли. Хлебец Сюндю. Мама моя даже гадала: хлебец Сюндю маленький испечет и положит его на сито – я сама видела, как она делала. Положит этот хлебец на сито, сито перевернет так, держит на кончиках пальцев – и хлебец закрутится. Это я видела. Мама так говорила: «Великий Сюндю-кормилец, если я умру в этом году, пусть хлебец крутится. А если не умру, пусть хлебец не крутится!» Он как закрутится! Это я сама видела! «Великий Сюндю– кормилец!» – говорит… Этот хлебец даже скрипел на пальцах ее. Я говорю: «Мама, дак ты, наверно…» «Не трогаю, не трогаю, не трогаю», – все повторяет. А он на сите крутился. Гадала она о своей смерти, ей уже 91 год был. Вот и о своей смерти: «Долго живу! Если умру в этом году, пусть хлебец крутится!» На сите, перевернет сито и на кончиках пальцев держит так. Я сама видела! А кто такой Сюндю, не знаю.
Хлебец этот хоть из черной, хоть из белой муки испеки. Маленький хлебец, небольшой пекла. Хлебцем Сюндю его называли: хлебец Сюндю. Его пекли, когда Сюндю спускается, Сюндю когда на землю нисходит. «Теперь, – говорят, – время [пребывания на] земле Сюндю будет, Сюндю нисходит». За иконами хлебец всё время держали, а когда сеять шли, всё время этот хлебец с собой брали. Когда зерновые сеяли, Святым Ильей называли: «Святой Илья!» А за иконами держали этот хлебец. Хлебец Сюндю, Святой Илья, Святой Илья. Хлебец – Святым Ильей. Святой Илья – ведь тоже бог. Посмотри, у меня есть боженька, иконка, это Святой Илья. Хлебец этот, хлебец Сюндю, пекли. А когда Бога упоминают, Святым Ильей ведь называют.
Сюндю уходит, когда Святки заканчиваются, две недели пройдет, и Сюндю уходит вон. Да! Блины Сюндю тоже пекли да это… Их на сковороде пеклитоненькиеие-тоненькие, как бумага. Потом бросали, говорили: «Это блины Сюндю!» Это тоже перед Рождеством, ели их, ели.
Во время зимних и летних Святок полы не мыли, чтобы заранее всё было помыто, постирано. Чтобы в это время ничего не делать, ни полы не мыть, ничего. Это, считали, время Святок. Раньше ведь всё время греха боялись! Раньше ведь боялись греха!
Сюндю предсказывает будущее
36
Menemmö riiheh, ennehäi riiheh pidi kävvä puimah. Eihäi olluh molotilkoi. Ogoici-neidine da minä, da mami lähtemmö kolmei riiheh. A täshäi oli Makoin riihi. Sit kolhoozat rodih, sie ielpäi häi ozuttav. Menimmö riihen pihah, mami rubei kuzel, rubei, ga myö seizatuimo. Kui lehmien kellot kuuluu sie, sie lehmii ajetah talvel, neciepäi dai – lehmien kellot vai solistah. Gu karjoi ajellah häi ielleh-järilleh. Mami sanou: “Ga kacovai, nygöi Syndy kuuluu, mi nece kummii? – sanou. – Eihäi talvel ni lehmii tahnulois kelloloi ole“. Sit häi ku ajashäi lehmii ielleh – järilleh, hacatetah, lehmii ajellah. Vuvven peräs rodih kolhoozu. Alletah jo lehmii… Mugagi kuului: lehmii teäpäi ajetah agjas, kylän lehmii tänne meijän dvorah, Jasan Gordien dvorah. Se kui kuului Syndy se, muga i lehmät ajettih.
Идём в ригу, раньше ведь в риге надо было молотить. Не было ведь молотилок. Девушка Агафья да я, да мама пошли втроем в ригу. А здесь была рига Макеевых. Потом колхозы стали, а перед этим показалось. Пришли во двор риги, мама присела пописать, мы остановились. Как будто бы колокольчики коровьи слышны там, коров будто гонят, зимой, оттуда, и коровьи колокольчики только звенят. Как будто бы стадо гоняют туда-сюда. Мама говорит: «Смотри-ка, Сюндю слышен, что за чудо? Зимой ведь у коров в хлеву даже колокольчиков нет». Как будто в загоне коров туда-сюда гоняют. Через год образовался колхоз. Начали коров… Так и слышно было: коров отсюда, с конца, гонят, всех деревенских коров гонят сюда, в наш двор, во двор Яши Гордеева. Вот как Сюндю этот был слышен, так и коров согнали в колхоз.
37
Kuunneldih Syndyö. Paissetah kakkara, siitä luaitah loukot, siitä kaccou ikkunasta loukosta, siitä näyttäydyy: roihgo pokoiniekkua, roihgo svuad’bua siinä talossa…
Sinne viedih, sillä keinoin, jotta eigo ken tiijä, eigo ken niä, a rannalla äijällä käydih: ken bohattuu, sillä karvazen kiän andau. Avannon laijalla panou kiän, viruu sielä – pimie hän on, Vierissän aikana. A kun kellä andau karvazen kiän – se bohattuu. Avannosta andau kiän… Šiitä yksin käydih.
Слушали Сюндю. Испекут блин, сделают дырку, и смотрят в окно через дырку, и тогда видится: будет ли покойник, будет ли свадьба в том доме…
Туда относили так, чтобы никто не видел, никто не знал. А на берег к изгороди ходили: кто разбогатеет, тому волосатую руку дает. На край проруби положит руку, лежит там – темно ведь, в Крещенье. А кому даст волосатую руку – тот разбогатеет. Из проруби дает руку… Туда поодиночке ходили.
Время, когда земля принадлежит Сюндю
38
Synnynmoan aigu zavodiu Rastavas VasilTassah… Sit znaacit Synnynmoan aigu zavodih, sit neidizet Synnynmoan aigah kävelTäh Syndyy kuundelemah, enne käveltih Syndyy kuundelemas. Sit vorozitah, zirkaloh kacotah, vedeh kol’caizeh kacotah…
Поделиться книгой: