Помоги проекту - поделись книгой:
Вроде и не спал вовсе, а проснулся, когда что-то в дверь ударило. Слабо так, но отчетливо. Заскреблось и затихло, пока Эйдар поднимался с лавки и брел, спросонья спотыкаясь то о табурет, то о мертвую волчью башку.
— Сгинь, говорю, — заворчал, возясь с засовом.
Да только за дверью не метель билась. Человек лежал. Одежки худенькие, в таких разве в зиму ходят? Эйдар и сам уже забыл, как пристало в мороз рядиться, чтоб не окочуриться за пару вздохов. У человека за спиной висел лук, нож на поясе — никак охотник? Давно тут гостей не было…
Эйдар потряс охотника за плечо, тот слабо шевельнулся. Что ж делать, не оставлять ведь человека помирать. Эйдар приподнял его под руки — и весу-то в теле нет совсем, — втащил в избу, в печное тепло. Перевернул охотника лицом вверх. Поди ж ты, мальчишка еще совсем. Лежал белый весь, неподвижный. Но живой — грудь едва-едва вздымалась.
Эйдар уложил мальчишку на лавку возле печи, укрыл шкурами и сам примостился рядом. Долго просидел, и лишь когда метель поулеглась за окном, у юного охотника лицо порозовело, глаза раскрылись.
— Ну, кем будешь? — спросил Эйдар, наливая горячий отвар шиповника, вкладывая чашку в дрожащие руки.
— Издалека, — отхлебнув, ответил мальчишка. — Мы с братьями стаю волков выслеживали, что повадились наших овец таскать.
— Волков? Это вы совсем мимо забрели. Нет здесь волков, давно уже, лет…
Эйдар хотел было сказать, как давно, да не смог припомнить, когда последний раз всерьез охотился. То ли правда не осталось в ближних лесах волков, то ли он перестал искать.
— Может, и не было, но теперь точно есть, — окрепшим, отогревшимся голосом заявил охотник. — Мы с братьями следили за стаей. Вот этими вот глазами я видел громадного темно-серого вожака. Я на разведку вышел, когда вдруг метель занялась. Заплутал и околел бы где-нибудь, если бы случайно на избу твою не набрел.
Мальчишка только теперь оглядел Эйдарово убранство. Неверяще глянул на хозяина — разве мог старик столько шкур добыть? Только самому Эйдару уже не до гостя стало. Вскочил, сорвал лук с крюка на стене.
— Стая, говоришь?
— Видят боги, не вру. — Мальчишка насторожился. — А ты куда собрался? Их много там, а еще…
— Что еще? — Эйдар пристегнул к поясу охотничий нож.
— Братья не поверили, когда им сказал. С волками женщина была. Волосы длинные и белые, что молоко, а по телу узоры. Прямо в логово она забиралась, с волчатами играла. Непростые волки-то…
Волосы белые, узоры… Хельда? Что же она с волками, а сын их с Марной где?
— А не видал ты там юношу? Вот как ты годками?
Охотник мотнул головой. Значит — убить. Их всех. И волков поганых, и ведьму-обманщицу!
— Идем, — рявкнул Эйдар, — поведешь меня туда, к логову.
На мальца смотреть больно. Ноги на пол спустил — трясутся, в глазах муть от стылого забытья. Эйдар уж хотел было сжалиться, дать передышку — пусть бы полежал, в себя пришел, но парень, хоть и шатко, а на ноги поднялся, посмотрел решительно. Молодец, глядишь, через пару лет и выйдет из него толк. Эйдар и сам взялся бы обучить — больно уж ему отчаянность такая приглянулась, — да разве станет молодой такой отшельником жить? Ему жить да радоваться, невесту искать.
Снова стыд взял, что едва ожившего снова в лес тащит, но Эйдар лишь головой мотнул. Волки! Волки снова в его лесу.
— Вот здесь лагерем с братьями стояли!
Рубен, так назвался мальчишка-охотник, присел на поваленное грозой бревно, оглядел черный круг кострища. Нечего тут было рассиживаться, ясно ж — ушли братья, да Эйдар смолчал. И так тащил безжалостно сквозь свежие сугробы и бурелом, не давая шаг замедлить. Пусть отдохнет, пока можно.
Эйдар вокруг лагеря походил, золу потрогал, к следам присмотрелся. По всему выходило, что тут целый отряд топтался. И ушли будто в спешке совсем недавно, даже снег еще таял на кострище.
— Это ж сколько у тебя братьев-то? — хмыкнул Эйдар.
— Шестеро. — Рубен оглядывал лагерь и будто только сейчас что-то понял. Показался растерянным, точно бельчонок, оставшийся без мамки. — Да куда ж они делись? Неужели без меня на волков пошли?
Эйдар и слышал и не слышал. Семья… Большая, настоящая. Как и у него могла быть, если бы не…
— Верно пошли, — он почесал бороду, — если решили, что ты в логове сгинул.
— Так идем же, ну! — Рубен вскочил, лук на изготовку. Будто и усталости не осталось.
Они бросились сквозь лес. Один — за братьями, чтобы помочь. Другой — за волками, чтобы убить. И за хельдой… Гнал мысли, да все равно не мог не думать о том, что знает она о его единственном сыне.
Вдруг впереди, за рослыми стволами сосен — вой, крики, рычание. Сначала будто и померещилось в вое ветра, но потом отчетливым стало. Рубен рванул вперед, Эйдар — следом. Оказались один за другим на поляне.
Страшно там было. Лежали в снегу люди. Лежали волки. И вместо белого лишь красное вокруг и мертвое. А живое лишь одно — огромный темно-серый волк стоял над лежащим под ним человеком. Пасть в крови, зубы скалил — вожак. И не мог никак Эйдар глаза от него отвести. Было что-то… Что-то, что не давало шагу ступить, путало мысли. И вдруг понял — на темной груди зверя белым волосом по шкуре шел узор — солнце с широкими языками лучей. Точно такой его Марна плела в оберегах для нерожденных сыновей…
Да как же? Не могла ведь хельда?.. Или могла? Не зря же она в логове с ними живет. А что волк… Ведь когда-то и самого Эйдара в медведя превратила! Только вот зачем? Неужели и это прочла в нитях?
И время будто застыло, повисло снежинками в морозном воздухе, невысказанным словом на языке. Волк… Сын?
Крик — отчаянный, яростный — вдруг снова запустил извечное колесо. Стон тетивы и свист летящей стрелы. Волк припал на лапы, взрыкнул, да поздно. Эйдар не успел и полкрика, полшага сделать, вожак — сын! — рухнул наземь. Стрела Рубена торчала из горла, а сам мальчишка застыл с поднятым луком.
Кровь, исходящая паром, пролилась на грудь волка, на белый оберег, рисунком легший на грудь. На оберег, который не уберег.
Сын. Последний сын! Пусть волк, пусть, но его! Эйдар бросился с рычанием, с яростью, с выставленным вперед ножом. Он воткнул лезвие по рукоять в тело Рубена. Тот извернулся, глянул с непониманием, обидой… Злостью? Пытался еще ответить, но он был слаб. Юн и слаб, а Эйдар — зол. И мальчишка лег рядом с братьями. В снег, ставший холодной кровью.
Рубена скрутила последняя предсмертная судорога. Ворот куртки распахнулся, и что-то белело там на бледнеющей коже. Эйдар склонился. Он уже видел, что там, понял не глазами, не головой — сердцем. И все равно пригляделся, будто близорукий старик. Белое… Белое солнце из переплетения нитей.
Их было семеро. Охотников, братьев было семеро. И все — почти мальчишки, едва заслужившие право взять оружие и выйти за добычей. Эйдар метнулся к другому брату, к третьему — распахивал вороты курток и сквозь подернувшую глаза слезную муть смотрел на обереги.
Семеро братьев. А восьмой… А восьмой брат, серошкурый, лежал с разорванным горлом. Все восемь его Эйдара детей. Мертвые.
— Довольна ли ты теперь, Илва? — взревел, задрав к небу голову, Эйдар. — Довольна ли?!
Но небо молчало. Зато ответила земля. Из логова выбрались волчата-подростки. Все серые, а один — меньше прочих и белый весь от носа до хвоста. Тявкнул. Громко так, издевательски? Смеется… Смеется!
— Ты?! Ты…
Эйдар поднял нож — красный, как злоба, как любовь к сыновьям, как кровь врага. Двинулся медленно. Белая… Белая гадина. Убил раз — убьет снова.
Волчата попятились, а белый волчонок не боялся, не убегал. Даже когда Эйдару остался шаг, один замах.
— Не смей! Дочку — не смей!
Из логова метнулась наперерез женщина. Волосы белее метели хлестнули воздух, пальцы-крючья впились в плечи Эйдара. Пока он отодрал от себя хельду, пока толкнул, швырнул оземь, белый волчонок кинулся в лес.
И следом поднялась пурга. Да такая, что Эйдар с юности не видывал. Из прорех в небе посыпался холодный и колючий смех. Зима возвращалась белым пологом по красному. Укрывала мертвых волков, укрывала мертвых людей. Замела так, будто не было, будто стирала с земли, из мира, из памяти.
Эйдар кинулся в одну сторону, в другую. Где теперь искать проклятую? Волчата увязались следом. Мало им!
— А ну, пшли! — Эйдар запустил в мелюзгу палкой. Топнул ногой.
Те шугнулись, замерли поодаль. То-то же. Наугад он вломился в лесную чащу. Белую всю, с частоколом черных стволов. Невидимые в метели кусты драли куртку и руки, глаза кололо ледяным ветром, будто сам лес, само небо не пускали Эйдара за волчицей. Но он бежал, бежал, и все виделся ему белый силуэт на белом. Вот за дерево скакнула — или то заяц? Вот хвост метнулся на фоне пня — или снег взвился? Эйдар со злости вогнал острие ножа в кору. Дернул назад — не идет! Зарычал, завыл сам, точно волк. Белое на белом, белое на белом… Все обманка.
И уж весь воздух в груди выстудило, а он бежал. Не бежал даже — брел. На кого только похож? Старый безумный дурак, ищущий новой крови в лесу. Новой смерти, которая ничего не изменит.
Ноги завязли в сугробе. Эйдар рванулся вперед и упал лицом в белый холод. Снег забил рот и ноздри, залепил глаза. Надо б подняться, да никаких сил не осталось. И ради чего? Белую волчицу все равно не догнать. Нет его Марны, нет сыновей, волков — и тех нет, чтобы злобу выместить. Один он. И снова, громом по небу — один!
Может, и не нужно дальше?.. Не для кого.
Эйдар уже и веки прикрыл, и приготовился. Говорят, в снегу уснешь, так и не заметишь, как сон навсегда заберет. Но вдруг ткнулось что-то теплое в шею, потом — в ладони. Эйдар глянул сквозь залепивший ресницы снег. Его окружили волчата. Никак не отвяжутся! Он хотел отогнать, зашибить приставучих. Даже руку занес, пальцы в кулак собрал. Так и замер, отражение свое в желтых глазах увидел: огромный, здоровый мужик весь в снегу, точно чудище какое. И взгляд… Страшный, бешеный. Рука сама собой опустилась. Мелькнула в памяти и красная поляна у логова, и белые обереги на мертвых телах. А еще — волчата Илвы полжизни тому назад. Смерть только к смерти ведет. Хватит.
Волчата тявкали, звали. «Вставай, вставай! Бежим!» Куда, на охоту, дальше? Глупые. Учиться им еще и учиться, чтобы стать охотниками. Эйдар тронул одного, тот не испугался, боднул лбом в ответ. Взъерошил холку другому — мягко как. Он-то привык к грубым волчьим шкурам, что содранными устилали дом, а тут… Словно детские волосы.
— Глупые вы… Глупые детки.
Он поднялся, отряхнул куртку и штаны. Волчата лаяли, прыгали вокруг него. Маленькая стая. Семья?
Причудливо плетутся нити судьбы. Рвутся, путаются…
— Ну что, ребятки, домой пора.
…а потом выводят, куда и не ждешь.
Шел снег.
Конец света на Бондай-Бич (Дмитрий Витер)
Я вернулся на пляж поздно вечером, потому что Иришка потеряла утконоса. Плюшевый австралийский зверь чуть ли не в натуральную величину — не иголка, но каким-то образом дочка умудрилась оставить его на берегу океана, а мы и не проверили. Будучи отцом пятилетней собирательницы мягконабивной фауны, я философски отношусь к потерянным игрушкам — будет больше места для оставшихся, — но тут дело в принципе: злополучного утконоса купили всего лишь утром, а я твердо убежден, что жизненный цикл игрушки должен превышать двадцать четыре часа. Иришка разревелась, обнаружив пропажу, но я заверил ее, что утконос обязательно вернется. Шансы и правда оставались — Сидней не тот город, где оставленные без присмотра вещи бесследно исчезают через пять минут. Я поцеловал дочку, сказал жене, что скоро вернусь, и пошел на пляж.
Когда я добрался до воды, уже смеркалось. Волны лениво наползали на широченную дугу пляжа Бондай-Бич, впитываясь в песок — ослепительно-желтый при солнечном свете, сейчас он казался серым. За моей спиной загорались неяркие огни ресторанчиков, запоздавшие серфингисты брели навстречу, зажав под мышкой узкие доски. Я попытался прикинуть, где мы располагались сегодня, — торчащие из воды флажки служили хорошим ориентиром. Я пошел правее, внимательно глядя себе под ноги, и уже через пять минут буквально споткнулся о плюшевого утконоса, полузанесенного песком. Отряхнув его, я обнаружил еще одну пропажу — Иришкин желтый совок. Я уже собирался идти с добычей назад, к свету, когда увидел мужчину, сидящего на корточках у самой кромки прибоя. Он не походил на загорелых дочерна местных завсегдатаев, равно как и не выглядел туристом. Незнакомец был одет в темный потрепанный костюм, делавший его похожим на школьного учителя. Он протягивал руку к набегающей волне, словно гладил ее.
Каким-то шестым чувством, известным каждому нашему туристу, я распознал в незнакомце соотечественника. Что-то в его позе, в том, как он протягивал ладонь, беспокоило меня. Он будто кормил умирающую собаку. Держа в одной руке утконоса, а в другой совок, я подошел ближе и спросил — на всякий случай сначала по-английски, а потом по-русски:
— Простите, вам нужна помощь?
Незнакомец поднял голову, и я обнаружил, что тот как минимум вдвое старше меня — лет за семьдесят точно. Он мягко улыбнулся и ответил по-русски — тут я не ошибся:
— Нет, спасибо.
Я, наверно, выглядел забавно — взрослый мужик ночью на пляже с игрушкой и совочком. Прежде чем я решил, стоит ли мне как-то объяснить свои трофеи или просто развернуться и уйти, незнакомец вдруг сказал:
— Сделайте шаг назад.
Я послушался, не задумываясь, — не знаю почему. Но сделал правильно, потому что в следующую секунду волна окатила то место, где я только что стоял. Кроссовки бы наверняка промокли.
— Вы обращали внимание, как движутся волны, молодой человек? — спросил меня незнакомец голосом лектора, объясняющего что-то в частной беседе студентам после лекции. — Сначала они усыпляют вашу бдительность, одна за одной примерно одинаковой длины. А потом — внезапно — следующая волна бьет сильнее, и вы по щиколотку в воде. Знаете почему?
Я не нашелся, что ответить. Мужчина встал — несмотря на возраст, у него оказалось атлетическое телосложение, как у бывшего спортсмена, — и подошел ко мне.
— Закон больших чисел плюс резонанс. Можно на минутку ваш совок?
Я молча протянул ему искомое — признаться, мне стало любопытно. Мужчина снова присел на корточки и жестом пригласил меня сделать то же самое.
— Угадайте, до какого места доберется следующая волна, — сказал он.
Чувствуя себе немного глуповато, я ткнул пальцем в точку, до которой волна дотянулась в предыдущий раз — влажный след еще поблескивал на песке в свете восходящей луны. Вода нахлынула — но не добралась до указанного мною места.
— Теперь я попробую, — сказал незнакомец. Он воткнул совок в песок, полагая, что следующая волна подойдет ближе к нам. Так оно и получилось — она точно остановилась, едва коснувшись пластмассового барьера.
— Повезло, — сказал я.
Вместо ответа он вытащил совок из песка и воткнул его ближе к воде. Новая волна коснулась его, кажется, с точностью до миллиметра. Потом повторил этот трюк несколько раз подряд. Незнакомец угадал длину каждой волны. Безошибочно. Затем отряхнул совок от налипшего песка и протянул его мне. Я не на шутку заинтересовался:
Поделиться книгой: