Помоги проекту - поделись книгой:
В долгой межплеменной войне, предшествовавшей объединению монголов, Чингис-хан оттачивал своё искусство превращать побеждённых в равноправных союзников. Уцелевших членов племени юркин он не обратил в рабство, как того требовал степной обычай, а уравнял в правах с монголами. Осиротевших мальчиков из племён меркид, тайчюд и татар он приводил к своей матери и просил её усыновить их. Этот символический жест должен был подать пример монголам, которые с готовностью подражали своему вождю.66
Армия составлялась из десятков (arban), сотен (zagun) и тысяч (mingan). Десять минганов составляли
Лояльность и преданность членам своего рода и клана теперь должна была быть перенесена на боевых соратников. "Члены одного арбана (десятка) должны были жить и сражаться бок о бок, как братья… Их преданность друг другу требовала отбивать от врага товарища, которому грозило пленение на поле боя… Как и в семье главенство в арбане принадлежало самому старшему… Но при нужде воины могли избрать своим лидером и другого".70
Представляется удивительным, что в долгих и далёких походах монгольское войско, неся потери в боях, не таяло, а как будто даже возростало числом. Это было связано с тем, что монголы умели присоединять к себе побеждённые кочевые племена. Воинов этих племён не надо было обучать верховой езде и стрельбе из лука с седла — только монгольской дисциплине и умению понимать команды, отдаваемые взмахом бунчука или свистком сигнальной стрелы. Так, перед вторжением в Россию зимой 1237 года монгольская армия пополнилась большими отрядами кипчаков и башкир, прошедших предварительно специальную тренировку.71 Благодаря наличию этих вспомогательных соединений, монголы смогли после трёхлетней войны в России выделить для вторжения в Польшу и Венгрию те же сто тысяч воинов, с которыми они начали кампанию.72
Можно сказать, что ключевым словом, отпирающим загадку монгольских военных успехов, является слово "скорость". Скорость их стрел и скорость их коней явно превосходили то, что имелось у противника. Но был и ещё один секрет, для которого трудно подобрать правильное определение. Как назвать — как описать — ту невидимую силу, которая продолжала держать монгольских всадников — казалось бы рассыпавшихся перед врагом, бегущих в страхе, а на самом деле связанных невидимыми пружинами, в нужный момент возвращавшими их в единую и непобедимую конную лавину? Сплочённость, верность, стайность, спайка? Мы будем сталкиваться и дальше с этим феноменом, столь важным в военной истории, — возможно, нам удастся, в конце концов, подобрать нужное слово.
БЕЗЖАЛОСТНОСТЬ
Вчитываясь — вглядываясь — вслушиваясь — в историю монгольских завоеваний, мы чаще всего слышим одно и то же слово: РЕЗНЯ. Или БОЙНЯ. Или по-научному: ПОГОЛОВНОЕ ИСТРЕБЛЕНИЕ МИРНОГО НАСЕЛЕНИЯ.
"При осаде в 1221 году персидского города Нишапур (родина Омара Хайяма) зять Чингис-хана был убит стрелой со стены. Чингиз предложил своей овдовевшей дочери, беременной к тому времени, выбрать наказание для города. Она приказала перебить всех жителей и сложить отрубленные головы в три пирамиды: одну из мужских голов, другую — из женских, третью — из детских. Её пожелание было выполнено."73
"В 1237 году царство булгар на Волге сделалось вассалом монголов. Несмотря на это 50 тысяч жителей столицы были поголовно перебиты и сам город разрушен настолько, что никогда уже не возродился."74
При взятии Рязани "князь Юрий, его семья и все приближённые были перебиты. Рязанцев расстреливали на улицах, насаживали на кол, сдирали кожу, сжигали живьём в пылающих домах… Монахи и жители, запершиеся в храмах, могли лишь беспомощно взирать, как насиловали молодых женщин и монахинь… Потом и они погибли в подожжённых церквях".75
Князь Владимира тоже был сожжён в храме вместе с женой, дочерьми и внуками, "и их обугленные тела валялись на полу среди других трупов и растоптанной знаменитой иконы Богородицы, которая в прошлом одарила жителей Владимира столь многими чудесами".76
"6 декабря 1240 года Киев был взят улица за улицей. Последним оплотом сопротивления был храм Богородицы… но так много перепуганных горожан вскарабкалось на крышу и в колокольню, что здание рухнуло, погребая не только беженцев, но и защитников… Город, который когда-то правил Россией, был полностью разрушен и разграблен, могилы святых осквернены, их мощи разбросаны."77
"Венгерские священники, прослышав, что среди монголов много христиан, попытались защитить Будапешт крестным ходом с мощами святых. Но всё связанное с мёртвым телом вызывало у монголов только отвращение. В ярости они изрубили священников и подожгли все городские церкви".78
Порой возникала ситуация — особенно в южных широтах, — когда монголы бывали вынуждены через несколько дней покидать захваченный город — так невыносима становилась вонь от разлагавшихся трупов.79
Современные историки ставят под сомнение цифры погибших в разных городах, приводимые летописцами: миллион, полтора миллиона, два… Они также не верят, что за пять лет монгольского разбоя в Средней Азии погибло около 15 миллионов человек. Не могло при взятии Багдада в 1258 году погибнуть два миллиона, утверждают они: вместе с беженцами численность жителей вряд ли превышала несколько сотен тысяч.80 Но спор об абсолютных цифрах только затмевает простую истину:
Из уцелевших отбирали учёных, инженеров, опытных ремесленников: кузнецов, рудокопов, стеклодувов, аптекарей, ткачей. Этих отправляли во внутренние районы и давали возможность трудиться на благо разраставшейся империи. Остальных могли использовать на осадных работах у стен следующего города, для переноски грузов, в качестве живых щитов.
Презрение монголов к сельскому населению было глубоким и всеобъемлющим. Люди, не носившие меча и питавшиеся тем, что росло из земли, а не мясом, были в их глазах чем-то вроде скота. Гнать в нужное место толпу крестьян было для них так же естественно, как гнать стадо коров, и обозначалось в их языке теми же терминами.81
Кому не было пощады нигде и никогда — это богатым и знатным. В войнах между крестоносцами и мусульманами сложился код, по которому пленных командиров содержали в приемлемых условиях и потом выпускали за полученный выкуп. Не то монголы. Знатные семьи уничтожались ими вплоть до младенцев. Чингис-хан никогда не принимал пленных аристократов в свою армию, не давал им гражданских должностей в управлении.82
Есть много указаний — примет — того, что монголам был ненавистен сам уклад жизни земледельцев. При захвате Северного Китая "монголы не только планомерно сжигали города, но также затрачивали много времени и труда на разрушение ирригационных систем, что приводило к полному запустению больших территорий".83 Французский летописец сообщает, что "монголы не только сравнивали с землёй города и разрушали замки, но также вырубали виноградники, сжигали сады, вытаптывали поля".84 "Монголы приходили не для того, чтобы завоевать и управлять, а для того чтобы убивать, разрушать и грабить… Они оставляли после себя разваленную экономику, засыпанные каналы, пепел школ и библиотек…"85
Период бессмысленного разрушения и убийств длился примерно пятьдесят лет: с 1211 (вторжение Чингис-хана в Китай) по 1260 (отступление из Средней Азии в связи со смертью верховного хана Мункэ). Сохранить единство гигантской империи не удалось, и она распалась на несколько практически независимых держав. На западе созданная Батыем Золотая орда включала в себя территории Западной Сибири, северного Хорезма, Поволжья, Северного Кавказа и Крыма. В течение почти двух веков монголы Золотой орды сохраняли кочевой образ жизни. Они довольствовались сбором дани с подвластных им русских княжеств и лишь время от времени устраивали карательные походы против тех князей, которые пытались выйти из подчинения. В середине 15-го века Золотая орда раскололась на Сибирское, Казанское, Астраханское и Крымское ханства. Началось долгое противоборство — контрнаступление — растущей земледельческой Московии против остатков кочевых образований на её южных и восточных границах. (Мы поговорим об этом в следующей главе.)
Иначе сложилась судьба монгольских племён на востоке. Воцарившийся там внук Чингис-хана Хубилай (1215–1294) направил всю их энергию на покорение оставшихся территорий Китая и объединение страны под властью монголов. Он окружил себя китайскими советниками и учёными, сохранял китайские традиции, верования и культурные течения и умело скрывал тот факт, что верховная военная и политическая власть в государстве перешла в руки монгольского меньшинства.
Конечно, простые и грубые манеры монголов шокировали церемонных китайских придворных. Для них монгольская привычка нарезать мясо ножом тут же за столом и отправлять куски в рот казалась проявлением варварства, а участие женщин в пирах и общественных делах повергало в смятение и растерянность. Но и монголам было тяжело подделываться под китайский этикет. В выстроенной им новой столице (будущий Пекин) Хубилай-хан выделил большой участок земли, в котором была в миниатюре воссоздана степная жизнь. "За высокими стенами Запретного города, охраняемыми воинами, семья императора и его двор могли жить как монголы… Там паслись стада и стояли юрты, в которых придворные предпочитали жить, есть, спать. Беременные жёны хана стремились родить в юрте, и дети получали первое образование там же. Хотя Хубилай и его наследники на людях вели себя как китайские императоры, за стенами Запретного города они сохраняли обычаи степей."86
Давая выход боевой энергии монголов, Хубилай-хан предпринял военные экспедиции в Японию и в Индонезию, но они окончились неудачей. Правление монгольской династии Юань в Китае длилось примерно столетие. В 1368 успешное восстание коренного населения привело к власти династию Минг, и последний монгольский император бежал обратно в Монголию вместе со своими соплеменниками и соратниками. В течение последующих веков монголы не раз тревожили северо-западную границу Китая, однажды даже осадили Пекин и взяли в плен императора (1449 год).87 Вплоть до наших дней отношения между двумя миллионами монголов и миллиардом китайцев остаются в значительной мере враждебными. Вплоть до наших дней половина монголов предпочитает кочевать по степям со своими стадами, спать в юртах, уклоняться от всех благ — и от всех обязанностей — цивилизации. Можно сказать, что процесс оседания на землю монгольского племени ещё не закончен. Не может ли быть, что только тот, кто пожил в юрте или шёл за караваном верблюдов, способен постичь непонятную нам сладость этой жизни?
Последнее извержение военной мощи и ярости кочевников на земледельческие государства приходится на конец 14-го века и связано с именем знаменитого полководца Тимура (1336–1405). Он происходил из небольшого племени Барлас, участвовавшего в завоеваниях Чингис-хана. Хотя столицу своей империи — Самарканд — он украсил мечетями и дворцами, сам предпочитал жить в походном войсковом лагере, в юрте. За двадцать лет непрерывных войн (1383–1405) его армии прошли кровавым катком по Малой и Средней Азии, Кавказу и Крыму, Сирии и Индии, России и Китаю. Снова мы видим пирамиды отрубленных голов, снова сожжённые поля и сады, снова под ударами катапульт и таранов рушатся стены городов — Дели и Москвы, Анкары и Смирны, Аллепо и Дамаска, Багдада и Чимкента. Но наследники Тимура — династия Тимуридов — постепенно осознали, что крестьяне, ремесленники и купцы могут принести гораздо больше богатств, если их оставлять в живых, и сделались привилегированными правителями земледельческих государств.
Уроки, преподанные миру арабами, викингами и монголами, можно кратко сформулировать таким образом:
Изобретение — и начало применения — огнестрельного оружия в 15-ом веке изменило баланс сил. Народ, умеющий производить пушки и порох, получал заметный перевес в противоборстве с народом, вооружённым только луком, саблей, копьём. Борьба земледельцев с кочевниками и мигрантами не кончилась — она просто перешла в новую фазу. Для нашего исследования эта фаза важна тем, что в ней народы Бета, терпя поражение за поражением, отступая и раскалываясь, оказываются более доступны наблюдению и анализу. У нас появляется надежда приблизиться к ответу на вопрос: почему бетинцы, не имея уже никаких шансов на победу, продолжали сопротивляться оседанию с таким упорством?
Попробуем же направить наш исторический телескоп туда, где это сопротивление было самым яростным и долгим: на западную границу Великобритании — а потом США — и на юго-восточную границу Российской империи в 17-19-ом веках.
Глава I-4. В АМЕРИКАНСКИХ ПРЕРИЯХ И В РОССИЙСКИХ СТЕПЯХ 1600–1900
В начале этой книги, в предисловии, я грустно простился с добрыми и благомыслящими читателями, понимая, что мой взгляд на природу человека — на зверя, притаившегося в человеческой душе, — для них неприемлем. Но я не учёл — или намеренно забыл, — о том, что благоразумие и благомыслие, хотя и являются довольно редкими добродетелями, среди учёных встречаются гораздо чаще, чем среди обычных людей. Только человек, уверенно владеющий логическим аппаратом мышления, не допускающий вторжения страстей в умственный процесс, может работать в науке, в частности — в истории; это нормально и естественно. С другой стороны, это неизбежно приводит к непропорциональному сгущению в учёной среде людей, чрезмерно доверяющих выкладкам разума, обожествивших главный инструмент рационального познания — вопрос ПОЧЕМУ?
С их точки зрения, все загадки мироздания могут — и должны быть — вскрыты этим волшебным ключиком. "Понять явление", в их глазах, означает
Историки, книги которых мне приходилось читать для данного исследования, были похожи и солидарны в одном: все они считали своим долгом отыскать — назвать — причину могучих и кровавых нашествий кочевников-мигрантов. Выше я уже упоминал некоторые из приводимых ими причин: перенаселённость в местах обитания, торгово-экономические потребности, необходимость спастись от опасной близости других племён. Все эти причины и аргументы при ближайшем рассмотрении оказывались шаткими и неубедительными. Но ни один из историков — ни в одной книге — нигде и никогда не упомянул — хотя бы как отдалённую гипотезу — возможность того, что человеку
Историю творит бушевание человеческих страстей. Но описание — изучение — её оказалось в руках людей, научившихся подавлять собственные страсти ради торжества логического мышления. По своей парадоксальности это сравнимо разве что с ситуацией в католических странах, где руководство супружескими отношениями населения оказалось в руках монахов и священников, то есть людей, давших обет безбрачия.
Психологическими особенностями этого феномена мы займёмся подробнее во второй части. Однако отступление было необходимо в начале данной главы именно потому, что в ней речь пойдёт не столько об агрессии отставших народов, сколько о "контрнаступлении" земледельцев. И в этой исторической коллизии поиски причин военного противоборства кажутся историкам просто ненужными — настолько они "очевидны". Люди — племена — народы — будь то ирокезы, делаверы, семинолы, чероки или татары, киргизы, башкиры, чеченцы — защищали свою территорию! Что может быть более естественным и оправданным? Под давлением этой псевдообъяснённости все попытки земледельцев установить мир с соседями-охотниками, соседями-кочевниками объявляются неадекватными, лицемерными, недальновидными или просто замалчиваются. Все проявления коварства, иррациональной жестокости, жадности, нечестности, лени со стороны отступающих племён затушёвываются, оправдываются, число жертв их нападений преуменьшается.
Не берусь судить об умонастроениях в сегодняшней России. Но американское национальное сознание — усилиями благомыслящих историков и политиков — пропиталось чувством исторической вины перед индейцами настолько, что уже никакое обсуждение этой темы сделалось невозможным. Однако, если мы хотям ослабить заряд ненависти на фронтах сегодняшней вражды — израильтяне против палестинцев, сербы против албанцев, русские против чеченцев, испанцы против басков, индусы против кашмирцев, — американский и российский опыт может пролить свет на многие важные аспекты этого противоборства.
"Помиритесь, наконец, с индейцами!" — взывали к своим западным соотечественникам благомыслящие американцы восточного побережья из своего безопасного далека. "Заключите справедливый мир с палестинцами!" — призывают — требуют — давят сегодня на Израиль гуманисты Европы и Америки. "Как можно заключить мир с людьми, главная цель которых — словами и убийствами ежедневно демонстрируемая — нас уничтожить?" — "Нет, их агрессивность вызвана вашим поведением, а не вырывается из глубины их души. Ведь человек по своей природе добр, отзывчив, сострадателен и т. д." — знакомый гимн благомыслящих и гуманных, плывущий над цивилизованным миром со времён Жан Жака Руссо.
Существенная разница, правда, состоит в том, что у сегодняшних гуманистов нет безопасного укрытия. Безопасности просто не осталось ни в одном уголке цивилизованного индустриального мира. Бомбы террористов не спрашивают о наших политических пристрастиях. "Миротворцы" и "агрессоры" одинаково погибали в иерусалимских автобусах, в лондонском метро, в испанских поездах, в московском театре, в небоскрёбах Нью-Йорка, в авиалайнерах всех стран. Как это ни парадоксально, мне кажется, что именно сфокусировав наш исторический телескоп на 17–19 века и направив его сначала в американские прерии, а потом — в российские степи, мы сможем отыскать там некие важные законы совместной жизни людей на земле, которые приблизят нас к ответу на вопрос: "Кто и за что убивает нас сегодня?".
Индейцы Северной Америки задали хлопот историкам и этнографам. Сотни разных племён, с совершенно разными обычаями и традициями! Как их классифицировать? В какие клеточки вписать? Знаменитый Льюис Генри Морган попытался расположить индейские племена на те шесть полочек, шесть ступеней, которые в его системе предшествовали возникновению цивилизации: три ступени ДИКОСТИ (первая — освоение огня, вторая — изобретение лука и стрелы, третья — овладение гончарным ремеслом) и три ступени ВАРВАРСТВА (первая — приручение животных и начатки земледелия, вторая — выплавка металлов, третья — создание письменности). Эта таблица помогла ему при создании его капитального труда "Дома и домашняя жизнь американских индейцев".1
Но что делать нам, с нашим упрощённым длением народов на "альфа" и "бета"? Ведь на просторах американского континента приплывшие из Европы альфиды встретились не с бетинцами, а с какими-то уже "капетинцами", если не ниже.
Ни одно из индейских племён тех времён нельзя назвать "кочевниками": все они обитали в деревнях или посёлках, порой довольно крупных, составленных порой из вместительных деревянных или камышовых построек. Их невозможно отнести к "скотоводам" — до появления европейцев домашних животных они не знали, если не считать собак, которых разводили для еды. Земледельцы? Действительно, они уже умели выращивать в больших количествах кукурузу, тыквы, бобы, табак — то есть продукты, хорошо сохранявшиеся в сушёном виде. Но всё же охота и рыболовство, а также сбор диких ягод, кореньев, молюсков, оставались если не главной, то обязательной частью их хозяйственной жизни. Поэтому позволительно будет оставить их в "охотничье-родовой" стадии, покрывающей три ступени "дикости", в терминологии Моргана.
Народы-земледельцы, приплывшие в Америку в начале 17-го века на кораблях, ведомых компасом и хронометром, столкнулись с народами-охотниками, одетыми в звериные шкуры, не имевшими ещё ни лошадей, ни коров, ни овец, ни кур, ни свиней, не владевшими гончарным ремеслом, не знавшими ни колеса, ни изделий из металла, слыхом не слыхавшими о том, что такое письменность. Разве что в научно-фантастических романах космический аппарат или машина времени могли произвести подобное столкновение двух инопланетных миров. Чего можно было ожидать от их встречи?
Первые отчёты голландцев, англичан, французов отмечают необычайное доброжелательство, гостеприимство и почтительное любопытство аборигенов. В 1584 году английский корабль пристал к берегу в Северной Каролине, и капитан описал встречу с вождём племени алгонкин. "Каждый день он присылал нам уток, кроликов, зайцев, рыбу, иногда — дыни, каштаны, огурцы, горох и всевозможные коренья… Потом я с семью спутниками поднялся на шлюпе вверх по реке и достиг селения, окружённого прочным палисадом… Жена вождя выбежела встречать нас и приказала туземцам вытащить наш шлюп на берег, а нас самих перенести на спинах… В доме нас усадили у огня, унесли и постирали нашу одежду… Потом хозяйка отвела нас в другое помещение, где нам подали вяленую оленину и жареную рыбу".2
Ответные подарки пришельцев вызывали большое оживление среди индейцев, но они не всегда — или не сразу — понимали их назначение. Был случай, когда голландцы, отплывая на родину, подарили индейцам топорища и мотыги. Вернувшись через год, они обнаружили, что индейцы носят топорища подвешенными на груди как амулеты. Отсмеявшись, путешественники насадили топорища на рукоятки и показали, как нужно рубить деревья.3
Европейцы с любопытством наблюдали хозяйственные приёмы аборигенов. Например, они не сразу могли понять, как — в чём — варят себе еду люди, не имеющие ни глиняных горшков, ни железных котлов. Потом обнаружили: они кладут в костёр несколько булыжников, ждут, когда они раскалятся, и потом опускают в деревянное ведро, куда заранее была налита вода и положена рыба.4 Процесс, конечно, не быстрый, поэтому железная и медная посуда, привезённая заокеанскими гостями, сразу стала пользоваться большим спросом, сделалась важным элементом торгового обмена.
Главным — если не единственным — товаром, который мог предложить для обмена индеец, был мех. Экспорт пушнины из Северной Америки в Европу превратился в бизнес с миллионными оборотами. Шкуры бобров и белок, лисиц и енотов, волков и медведей пересекали океан и приносили торговым компаниям европейцев большие барыши. Индеец-охотник сделался важным участником экономического процесса. Когда начинались индейские междуусобия или стычки с белыми, это несло торговцам серьёзные убытки, так что мир был для них желанным и необходимым условием успеха.
Однако взаимное доброжелательство длилось недолго. Уже в источниках и документах начала 17-го века начинают встречаться упоминания о недоразумениях, конфликтах, вооружённых столкновениях. Идея индивидуального владения землёй — столь естественная для каждого европейца — вот что было абсолютно непостижимо для индейцев. Они как бы соглашались — признавали, — что пришельцы, снабжающие их такими замечательными вещами, должны иметь какую-то территорию для обитания в их краях. Но делить землю, обозначать границы "твоего" и "моего" участка казалось им такой же нелепостью, как если бы кто-то предложил им делить воздух, свет солнца, дождь. На многочисленных переговорах они на словах соглашались уступить — продать — белым какие-то части территории, с удовольствием получали в уплату деньги и товары ("Ну и простаки же эти пришельцы!"), но потом искренне удивлялись, когда новые владельцы протестовали против их появления на проданном участке. "А где же нам охотиться? Где рыбачить? Как мы должны кормить свои семьи?"
Индейцы не могли усвоить принцип владения землёй — зато белые не отдавали себе отчёта в главном отличии племенной структуры индейского этноса от привычной им государственной структуры. По европейским понятиям, каждый человек должен был подчиняться властям — губернатору, наместнику, избранному совету, — а если он не подчинялся, нарушал постановления, законы, договоры, власти подвергали его наказанию. Белые воображали, что и индейское племя устроено таким же образом. Они долго не замечали — или не хотели видеть, — насколько слаба и эфемерна была власть вождя. Когда вождь на переговорах продавал им какую-то часть леса, поля, берега реки, они полагали, что он тем самым принимал на себя обязательство заставить всё остальное племя соблюдать условия договора. Если же какой-то воин, в охотничьем азарте, заходил на проданную территорию, вступал в конфликт с белым поселенцем и ранил или убивал его, вождь должен был наказать его или выдать для наказания белым. На самом же деле у вождя не было таких прав. Если бы он посмел насильно передать провинившегося "врагам", родня нарушителя, исполняя закон кровной мести, убила бы его, и всё племя было бы на её стороне.
"Площадь, занимаемая различными родами племени сиу, равнялась примерно площади штата Техас. Как эти группы населения, говорившие на трёх разных наречиях, язычники и обращённые христиане, мирные и воинственные, могли согласиться на власть одного человека над ними? Как мог такой человек, если бы даже он был избран, заставить всех выполнять условия договора, подписанного им?"5 Опыт показывал, что эти ожидания оказывались полной иллюзией.
Третьим камнем преткновения — барьером, — разделившим белых и краснокожих, явилась глубинная разница — несовпадение — их жизненных целей. Белый земледелец видел свою цель в том, чтобы распахать поле, завести стадо, построить прочный и тёплый дом, в котором он мог бы растить своих детей в достатке и в той вере, которую исповедывал сам. Достижение этой цели — он знал — принесёт ему мир душевный и уважение соседей и соплеменников. А что ещё нужно человеку в этой жизни? Война оставалась для него печальной и жестокой необходимостью, несла только боль и разорение.
Индеец же был всегда — прежде и превыше всего — воином. Охотничьи успехи тоже ценились, но они приносили гораздо меньше славы, чем военные подвиги. "Для индейца переход от мира к войне был делом мгновения… Инструменты, которые он использовал на охоте для добычи пропитания, были теми же, что употреблялись в бою. Любой индеец, столкнувшись с каким-то противодействием, мог в одну минуту превратиться из убийцы бизонов в убийцу людей… Например, у индейцев племени шайен молодой человек был никем, до тех пор пока он не принял участия в войне или набеге, не украл коня, не снял скальпа с врага. Без этого ни одна девушка не бросила бы на него взгляда".6 (Не напоминает ли это нам скифов, викингов, монголов?)
Индейцы очень быстро овладели огнестрельным оружием, ценили его, пускались на любые хитрости или жестокости, чтобы завладеть им, платили лучшей пушниной за порох и пули. И всё же традиция превыше всего ставила удар, нанесённый непосредственно по телу врага — томогавком, палицей, копьём, ножом. Поэтому так часто индейский всадник мог в одиночку кинуться на шеренгу американцев, доскакать сквозь град пуль, ловко свесившись с седла, прячась за спину своего коня, пырнуть кого-то копьём и умчаться прочь навстречу восторженным воплям соплеменников. Добить раненого тоже считалось почётным, и трупы американцев, оставшиеся на поле боя, часто находили изуродованными.
Уже в 1622 году первые колонисты в Вирджинии испытали на себе ярость внезапных атак индейцев алгонквинов. Вождь Опечанкану сумел собрать — возглавить — конфедерацию племён и внезапно напал на пришельцев. "После того как факел, нож и томогавк завершили свою работу, 347 мужчин, женщин и детей были мертвы, из восьмидесяти поселений уцелело только восемь". В 1644 году атака повторилась и стоила жизни пятистам поселенцам.7
Не лучше обстояло дело в Нью-Джерси. Племена делаверов, обитавшие там, не отличались воинственностью. Они находились в подчинённом положении у племени минква, которое приплывало издалека, с берегов реки Саскуэханна (центральная Пенсильвания), чтобы потешиться убийствами и грабежами. Тем не менее отдельные группы делаверов время от времени становились "на тропу войны". Они были опасны тем, что белые, как правило, не ждали от них нападений. "В 1632 году, под видом дружеского визита, индейцы вошли в лавку голландского торговца Хоссита, убили его и ещё одного колониста, который лежал там больной… Потом отправились в поля и одного за другим перебили всех белых, которые трудились там… После этой резни колония в Сванендэйле (Кэйп Мэй) была оставлена голландцами".8
В Новой Англии вождь по прозвищу Король Филипп сумел собрать большую армию индейцев и в 1675 году атаковал город Свамсея (штат Массачусетс). Завязалась настоящая война, в которой погибли тысячи колонистов, было сожжено 12 поселений. В конце концов, нападение было отбито, Король Филипп пойман и казнён, и его голова висела на виселице в Плимуте в течение двадцати лет как предупреждение.9 В Мичигане восстание индейцев, предводимых вождём Понтиаком (1762), стоило жизни двум тысячам солдат и поселенцев.
Ответные карательные экспедиции белых отличались не меньшей жестокостью. В отличие от кочевников, индейцы не обладали одним из трёх необходимых "не" — неуловимостью. Их поселения было легко обнаружить и нанести ответный удар. Они не умели выставлять дозоры, нести караульную службу, чтобы вовремя предупредить соплеменников о приближении врага. В 1637 году колонисты Новой Англии напали на деревню племени пикок и перебили там несколько сотен человек. "Индейцы горели в огне, и их кровь заливала пламя, — с удовлетворением писал очевидец. — Вонь была ужасная, но победа была сладка победителям, и они вознесли благодарственные молитвы Господу".10
Очень часто возмездие обрушивалось на те группы индейцев, которые не принимали никакого участия во враждебных акциях. Ибо только они оставались спокойно на своих местах, не зная за собой никакой вины, только их могли отыскать карательные экспедиции. Воины, совершавшие нападения, знали, что им следует опасаться гнева белых, и умели искусно прятаться в лесах и болотах.
Не следует думать, что пламя войны в Америке 17–18 веков вспыхивало только в противоборстве "индейцы против белых". Взаимоистребительные войны между индейскими племенами бушевали задолго до прибытия европейцев и не прекратились с их появлением. Могущественная конфедерация племён ирокезов (мохавки, онейда, кайюга, сенека, онондага) "в 1630 году начала войну на уничтожение против племени гуронов, которая длилась 45 лет и превратила это когда-то процветавшее племя численностью в 22 тысячи человек в горстку оборванных беглецов, ищущих убежища на берегах Великих озёр. Но и самим ирокезам эта бессмысленная война стоила таких потерь, которые невозможно было компенсировать никакими завоеваниями: численность их воинов уменьшилась с 3000 до 1400".11
Вскоре начались и вооружённые конфликты между белыми. Голландцы, англичане, шведы, французы, испанцы ввязывались в схватки друг с другом за передел бескрайних американских территорий. И каждая нация старалась привлечь на свою сторону индейцев в качестве союзников или, по крайней мере, обеспечить их нейтралитет. В 1755 году британский генерал Брэддок попытался обойтись без поддержки индейцев. Когда вожди племён, живших в долине реки Огайо, спросили его, получат ли они права свободной охоты в тех местах как плату за военную помощь, он высокомерно ответил им, что земельные права в Америке безраздельно останутся за британской короной, а французов он разобьёт и без них.12 Индейцы приняли сторону французов, и британская армия под командой Брэддока потерпела страшное поражение, потеряв две трети своего состава.13 В этом бою чуть не погиб молодой офицер по имени Джордж Вашингтон.
Союз с индейцами был жизненно необходим воюющим сторонам, но часто за него приходилось горько расплачиваться. Во-первых, они были крайне ненадёжными и недисплинированными, легко нарушали договоры, могли исчезнуть накануне решительного боя. Во-вторых, за свои услуги они требовали платы оружием, одеждой, выпивкой и, если поступление этих товаров задерживалось, могли перейти на сторону противника. В-третьих, они кормились охотой, поэтому их невозможно было уговорить принять участие в долгом марше или длительной осаде укреплённого форта. В-четвёртых, никакими приказами и угрозами их невозможно было заставить отказаться от привычных им зверских методов обращения с пленными.
Так, во время франко-британской войны (1754–1763) французы вынудили англичан сдать форт Вильям Генри (на берегу озера Джордж), обещав защитникам безопасный проход домой. Но "несмотря на все усилия французского генерала, его индейские союзники перебили 80 сдавшихся англичан, а заодно и всех женщин и детей, больных и раненых, остававшихся в форте… Вскоре индейцы появились в Монтреале, приведя с собой 200 пленников. Напившись бренди, они, на глазах изумлённого генерала, убили одного из пленников, сварили и заставили остальных есть его… Очевидцы клятвенно уверяли, что краснокожие вынуждали матерей есть собственных детей. Потом они носились по улицам Монтреаля, вооружённые ножами, осыпали жителей угрозами и оскорблениями. Две недели длился этот шабаш, пока наконец губернатору не удалось подарками и уговорами выпроводить их из города".14
Во время Войны за независимость (1776–1783) британское командование объявило премию за каждого пленного американца. Индейцы, вместо пленных, стали приносить скальпы, уверяя, что их пленник был убит при попытке к бегству. "Полковнику Гамильтону приходилось платить, потому что он боялся озлобить индейцев. У него не было возможности узнать, сколько скальпов из принесённых принадлежало американцам, испанцам, французам или даже британцам".15
Эта охота за скальпами привела к трагическому эпизоду, который вызвал возмущённые протесты даже в Британском парламенте. 27 июля 1777 года в лагерь англичан явился индеец союзного племени вяндот, по имени Пантер, и попытался получить вознаграждение за окровавленный пучок пышных чёрных волос, снятых с головы молодой женщины. В тот же день свидетели показали, что этот скальп принадлежал юной Джейн Макрэ — невесте лейтенанта Дэвида Джонса, находившегося в том же лагере. Лейтенант хотел тут же пристрелить индейца, но генерал Бургойн настоял на соблюдении буквы закона: арест и военный суд, который присудил индейца к смертной казни. Однако опытный штабной офицер объяснил генералу, что, если он повесит Пантера, наутро все индейцы покинут его лагерь. Это означало бы ослабление английского отряда чуть ли не вдвое. Накануне боёв с приближающейся американской армией генерал не мог пойти на такой риск. От отпустил Пантера, и впоследствии парламентская оппозиция в Лондоне использовала эту историю в своей антивоенной пропаганде.16
После завоевания независимости индейский вопрос в Америке сделался чуть ли не таким же острым, как вопрос о рабстве негров. В восточных штатах сложилось мощное движение гуманистов и либералов, призывавших к мирному разрешению конфликтов с индейцами. Их противники — армейские командиры и конгрессмены из пограничных территорий — указывали на то, что индейцы абсолютно неспособны соблюдать договоры, а жестокость и непредсказуемость их нападений только возрастает из года в год. Антииндейская пропаганда получала обильную пищу из отчётов очевидцев, переживших очередную резню, или беглецов, приносивших на своём теле следы пыток, перенесённых ими в плену у краснокожих.
Эти рассказы леденили кровь.
"Индейцы танцевали, смеялись и ликовали, слушая крики людей, привязаннх к столбам и сжигаемых заживо. Они связывали пленника и вытягивали из его распоротого живота внутренности кусок за куском. Они сдирали кожу с живых и отрубали конечности по кускам. Они хватали детей за ноги, разбивали их головы ударом о ствол дерева и выбрасывали в кусты. Обнаженных женщин валили на землю и протыкали их тела деревянными палками; другим отрезали груди и разрубали пополам".17
Особое удовольствие индейцы получали, пытая или скальпируя детей на глазах у родителей.18 Другим любимым развлечением был "бег сквозь строй". Обнажённого пленника заставляли бежать к столбу, установленному в конце улицы. Мужчины, женщины, дети, с дубинками, ножами, томогавками, выстраивались в две шеренги и старались нанести бегущему удар. Падение означало неизбежную гибель, но добежавший до столба имел шанс остаться в живых.19
Поводом для очередной резни могла быть задержка в выплате "пособия", месть за пролитую кем-то кровь, наложенный белыми властями штраф, но чаще всего — просто накипевшая злость и жажда кровопролития. "Война — это наше любимое времяпрепровождения", признался вождь по имени Сидящий Буйвол.20
Многие крупные нападения начинались в тот момент, когда белые были отвлечены собственными войнами. Восстание Понтиака произошло во время франко-британской войны (1763). В штате Вайоминг, в разгар Войны за независимость (1778 год), индейцы устрили резню, принёсшую им 200 скальпов, которые они продали англичанам по 10 долларов за штуку.21 Во время войны между Америкой и Англией (1812–1815) тысяча индейцев племени крик напала на форт Мимс (граница между Флоридой и Алабамой) и перебила 500 скопившихся там беженцев и защищавших их ополченцев.22 Страшная резня в Миннесоте, устроенная индейцами сиу под водительством вождя Воронёнка (Little Crow), произошла в разгар Гражданской войны (1862). "15 августа 1862 года, в тот самый день, когда Воронёнок присутствовал на службе в епископальной церкви, его воины начали убийства и грабежи… Пощады не было ни старым, ни малым… Около тысячи мирных, безоружных жителей пали жертвой свирепых атак".23 Президенту Линкольну нелегко было выделить войска для подавления восстания. Но, в конце концов, восставшие были разбиты, и 307 индейцев приговорили к смертной казни. Однако Линкольн нашёл время пересмотреть их судебные дела и оставил в силе только 39 приговоров.24
Много усилий было затрачено на попытки привить начатки цивилизации индейским племенам, превратить воинственных охотников в мирных фермеров. Самоотверженные проповедники, вооружённые только Библией и букварём, поселялись среди индейцев, изучали их язык и нравы, открывали школы, знакомили их с основами гигиены. Правительство выделяло немалые средства на строительство мельниц и лесопилок в индейских поселениях, на снабжение их сельскохозяйственным инвентарём и скотом, на продовольственную помощь.
Голод был постоянным спутником жизни индейцев, врагом номер один. Знаменитый путешественник Джордж Кларк описал, как краснокожие накинулись на выброшенные белыми внутренности подстреленного и освежёванного оленя и тут же съели их сырыми. Случаи каннибализма тоже были нередкими. Индейцы не могли не видеть, что белые сумели ослабить угрозу голода, отогнать — победить — этого врага, научились запасаться продовольствием на годы вперёд. Вспаханные плугом поля и тучные пастбища были наглядным и манящим примером, и отдельные племена пытались следовать ему. Так "в племени чероки некоторые группы, возглавляемые полукровками, добились значительного прогресса. У них были выстроенны школы и мельницы, хорошо обработанные поля приносили изрядный урожай. В конце 1820-х даже начала выходить газета. Хотя эти группы составляли меньшинство, они могли бы повести за собой остальных чероки".25
Увы, "остальные" — то есть подавляющее большинство — отчаянно сопротивлялись переменам. Они терроризировали соплеменников, занявшихся сельским хозяйством, разрушали и поджигали их постройки, угоняли скот.26 Шаманы в своих проповедях учили, что Великий дух не велит терзать тело Земли — матери всего живого. "Пахать — это всё равно что взять нож и вспороть грудь собственной матери; добывать руду — это как докапываться до её костей; косить сено — всё равно что сбривать все волосы на её теле".27
На переговорах с представителями белых один вождь сказал: "Я слышал, вы собираетесь поселить нас в резервации у подножия гор. Я не хочу там селиться. Я люблю скитаться в бескрайних прериях, я чувствую себя там счастливым и свободным, но от жизни на одном месте наша кожа делается бледной, и мы умираем".28 "С рождения я питался дичью, — объяснял другой вождь. — Мой дед и отец питались мясом диких животных. Мы не можем так быстро отстать от обычаев отцов".29 "Вы говорите, что построите нам дома и больницы, — взывал третий. — Но я не хочу их. Я был рождён в прериях, где ветер веет свободно, где ничто не заслоняет от меня солнечный свет… Я хочу умереть там, а не в окружении стен. Я знаю каждый ручей и каждую рощу между реками Рио Гранде и Арканзасом. Я охотился там и жил, как жили наши отцы до меня, и — как они — я жил счастливым".30
Но во всех этих восхвалениях былой привольной жизни деликатно опускалась одна деталь: жизнь эта непременно включала в себя свободу — право — долг — убить любого встречного иноплеменника, содрать с него скальп и потом упиваться восторгами и восхвалениями родичей, пускающихся вокруг тебя в победный танец. Если раньше индейцы одного племени — например, минква — могли отправиться за пятьсот миль на охоту за скальпами делаверов, без всякой надежды на существенную добычу (что можно отнять у индейца? пару мокасин? корзину маиса?), то теперь боевой задор воина подогревался ещё и уверенностью в успешном грабеже. Убийство любого фермера или торговца, жившего неподалёку, сулило нападавшему немедленное обогащение: мука и спиртное, одежда и одеяла, мушкеты и порох, железные ножи и медные котлы представляли в его глазах нешуточную ценность.
Кражи скота и лошадей достигли эпидемических пропорций. В Техасе, Нью-Мексико, Канзасе орудовали племена, из поколения в поколение занимавшиеся конокрадством. Часто они прихватывали и хозяев, за которых потом требовали выкуп у родственников или властей. Штатные полицейские отчёты показали, что за двадцать лет с 1847 по 1867 год индейцы племени навахо угнали 3,500 лошадей, 13,500 коров и около 300 тысяч овец.31
Воров не останавливала даже близость американских гарнизонов. Вождь команчей Сатанта отпраздновал снятие скальпов с нескольких белых поселенцев танцами под стенами форта Ларнед в Канзасе. Его воины застрелили из лука часового, стоявшего на вышке, а другие в это время угнали армейских лошадей, пасшихся неподалёку. Впоследствии вождь отправил командиру форта издевательское послание, требуя, чтобы в следующий раз он запасся лошадьми получше, а то украденные оказались далеко не первый сорт.32
После двухсот лет кровавых раздоров невозможность мирного соседства с индейцами стала очевидна даже самым убеждённым гуманитариям и пацифистам. В 1830 году Конгрессом был принят закон о Выселении индейских племён в западные районы страны. Горячим сторонником этого закона был президент Эндрю Джексон (1828–1836). В своё время ему довелось возглавить поход против восставшего племени крик (1813 год), он видел своими глазами изуродованные жертвы их нападений, слышал рассказы уцелевших очевидцев. В своих речах президент так аргументировал необходимость выселения:
"Все предыдущие попытки улучшить положение индейцев окончились провалом. Можно считать установленным фактом, что они не могут преуспеть, находясь в контакте с цивилизованным миром. Века бесплодных усилий вынуждают нас сделать этот вывод… Филантропы [отстаивающие права индейцев] не могут всерьёз желать возвращения этого континента к тому состоянию, в котором его нашли наши предки. Какой добронравный человек предпочтёт землю, покрытую лесами и населённую несколькими тысячами дикарей, нашей бескрайней республике, украшенной цветущими городами, посёлками и фермами, населённой двенадцатью миллионами счастливых граждан, пользующихся благословенными дарами свободы, цивилизации и религии?".33
По принятому закону выселению должны были предшествовать отдельные переговоры с каждым племенем, в которых точно оговаривались размеры и местоположение территории, получаемой племенем в новых местах, и денежный объём компенсации за уступаемые правительству США земли к востоку от Миссиссиппи. Федеральные власти брали на себя обязательства в течение определённого времени снабжать индейцев продовольствием, скотом, одеждой, одеялами, палатками, строить в резервациях дома, школы, больницы, мельницы. Некоторые племена или отдельные группы индейцев принимали неизбежность происходящего и соглашались на переселение добровольно. Другие отказывались выполнять условия договоров, подписанных их вождями, и их приходилось переселять силой.
История этих переселений окрашена множеством горестных и трагических эпизодов. Весь строй жизни индейцев, не включавший в себя умение планировать жизнь далеко вперёд, делал их плохо приспособленными к дальним переездам. В отличие от переселенцев-пионеров, бодро кативших на запад в своих фургонах, где у них были запасы муки, солонины, необходимых инструментов, пороха и пуль, индейцы могли унести с собой лишь часть скарба, навьючив его на женщин и немногочисленных лошадей. Лишённые возможности охотиться в течение долгого марша, они начинали голодать. Чиновники и офицеры, приставленные надзирать за переселением, часто не умели вникнуть в трудности индейцев, снабдить их необходимым, обеспечить достаточным числом судов при переправах через реки.
Особенно тяжело достался переезд племени чероки (1838). Он получил название "Дорога слёз". "Многие из индейцев были выгнаны из своих домов, как звери из нор, и им пришлось начать свой путь из Теннесси, Джорджии и Северной Каролины без достаточных приготовлений… До начала марша их держали в специальных лагерях. Сохранились журналы, регистрировавшие день за днём смерти, рождения, побеги и все тяготы долгого пути. Из двенадцати тысяч, отправившихся на запад, четыре тысячи не дошли до места назначения".34
Многие представители индейцев к этому времени хорошо изучили язык и нравы белых, они приезжали в Вашингтон и красноречиво представляли чиновникам и конгрессменам свои аргументы. Главным из них был тезис о том, что земля континента принадлежала ВСЕМ племенам, поэтому ни одно племя не могло заключать отдельные сделки с белыми по продаже какой-то части территории. Представители правительства, журналисты и адвокаты слушали их весьма сочувственно. В 1832 году Верховный суд США вынес постановление в деле "Народ чероки против штата Джорджия", гласившее, что штат не имеет права применять свои законы к индейцам. Однако президент Джексон игнорировал это решение, обронив: "Суд вынес постановление. Теперь пусть попробует провести его в жизнь".35
Так или иначе, за декаду 1830–1840 около 60 тысяч индейцев было выселено из штатов, расположенных к востоку от Миссисипи.36 Но, как и следовало ожидать, переселение не смогло приглушить вековые традиции войны. Вновьприбывшие столкнулись с местными племенами, давно освоившими приёмы выживания в прериях Запада, и эти племена встретили пришельцев весьма враждебно. Правительство отнимало у иммигрантов огнестрельное оружие, боясь насилий и кровопролитий в пути. Поэтому они сделались лёгкой добычей для местных. Армия пыталась защищать их, но сил её было совершенно недостаточно, для того чтобы справиться с задачей на таких огромных пространствах. Доставка обещанного продовольствия в резервации тоже была затруднена. Доведённые до отчаяния индейцы начали разбегаться, грабить, восставать.
Летом и осенью 1868 года индейцы племени шайен ступили на путь войны в штате Канзас. Началась обычная в таких случаях череда насилий и зверств над мирным белым населением. "8 сентября индейцы захватили поезд на мосту через реку Арканзас; 17 человек, попавших им в руки, были сожжены; на следующий день они убили ещё шестерых в районе форта Уоллес; 1 сентября убили четверых вблизи Спаниш Форк в Техасе и изнасиловали трёх женщин. Одна из них была изнасилована тринадцатью индейцами, после чего её убили и скальпировали. Её труп остался лежать с топором в черепе. Перед уходом индейцы зарезали её четверых малолетних детей. Из детей, похищенных в штате Техас в 1868 году, 14 замёрзли в плену до смерти".37
Не следует думать, что пытки и мучительство были выражением особой ненависти к белым. В своих междуусобиях индейцы проявляли такую же жестокость. Когда те же шайены отмечали победу над племенем шошон (1868), они танцевали вокруг костра, "украшенные кровавыми трофеями. Один размахивал ободранной рукой шошонской женщины; вождь Высокий Волк гордо щеголял в ожерелье из высохших человеческих пальцев; другой воин прижимал к груди кожаный мешок, в котором было двенадцать правых рук, отрубленных у шошонских младенцев… Над их головами, в свете костра, плескались свежие скальпы, привязанные к копьям и к веткам деревьев".38
Во второй половине 19-го века почти все индейские племена к западу от Миссисипи имели достаточное количество лошадей. Их конные отряды обрели опасную мобильность и неуловимость. В сражениях с регулярными войсками они не раз выходили победителями. В битве при Розбуд Ривер (17 июня, 1876) американский отряд был спасён от разгрома только союзниками — индейцами крау и шошон, — которые отчаянно сражались со своими давнишними врагами — восставшими сиу. Но несколько дней спустя сиу полностью разбили американскую армию под командой генерала Кастера и убили самого генерала.39
Политическая борьба вокруг индейской проблемы продолжала бушевать в Вашингтоне и столицах западных штатов. В 1867 году было создано "Бюро по делам индейцев", которому вменялось в обязанность ускорить процесс приобщения краснокожих к основам цивилизации. Но оно целиком оказалось в руках "друзей индейцев", которые воображали, что племена понимают несомненные блага перехода к фермерской жизни и только жестокие меры армейских командиров и мстительных белых поселенцев вызывают их оправданный гнев и восстания. Однако сами индейцы видели ситуацию совсем по-другому. Они считали, что белые требуют от них невозможного. "Их религиозные обряды были осуждены; их экономика, основанная на охоте, истощена; их политический уклад утрачивал силу; их брачные обычаи запрещены; их детей забирали в дальние школы, откуда они — не имея письменности — не могли поддерживать связь со своими родителями; даже их обычная пища стала им труднодоступна; и при всём этом им говорили, что они должны
Естественно, Военное министерство не разделяло взглядов "Бюро по делам индейцев" и часто противодействовало его начинаниям. Генерал Шерман, гроза южан в Войне Севера и Юга, так сформулировал в 1868 году суть конфликта: "Когда индейцы смеются над нашим доброжелательством, насилуют наших женщин, убивают наших мужчин, сжигают дотла наши поезда вместе с машинистами и извещают нас о том, что они никогда не имели намерения соблюдать подписанные с нами договоры, мы вынуждены воевать с ними… Это будет бесславная война… полная опасностей и тяжкого труда для наших солдат… И я не стану отдавать никаких приказов, которые могут помешать нашим войскам выполнять их задачу так, как её будет диктовать обстановка на местах. Никакие расплывчатые обвинения в жестокости и негуманности не заставят меня связать руки нашим офицерам. Вся предоставленная мне власть будет использована для того, чтобы индейцы, эти враги нашей расы и нашей цивилизации, не имели возможности начать варварскую войну против нас, под каким бы то ни было — выбранным ими — предлогом".41
Последнее кровавое столкновение с индейцами произошло в конце 1890 года. В 1924 году Конгресс принял закон, дарующий права американского гражданства всем индейцам. Читателю, которому — по каким-то причинам — дорога легенда, утверждающая, что белые американцы уничтожили, перебили, отравили бациллами и спиртом коренное население континента, я предлагаю подойти к компьютеру, нажать на кнопку Google и набрать в окошечке Native Americans или прямиком выйти на адрес: http://www.infousa.ru/society/indians.htm. Интернет откликнется, высыпав на экран следующую информацию:
"В США насчитывается 4,4 миллиона американских индейцев, включая коренных жителей Аляски, что составляет 1,5 % от общей численности населения.
Число признанных на федеральном уровне племенных правительств — 562.
Средний доход индейской семьи (на 2003 год) — 35 тысяч долларов.
Площадь резерваций — 292 тысячи кв. км. (Для сравнения, площадь некоторых европейских государств: Австрия — 84 тысячи, Беларусь — 207, Италия — 301, Польша — 312, Англия — 244, Румыния — 237, Греция — 132).
Поделиться книгой: