Помоги проекту - поделись книгой:
МИР ПРИКЛЮЧЕНИЙ
1922
ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ СБОРНИК РАССКАЗОВ
Московское Издательство О. Л. Свинина и И. Ф. Афанасьева.
МОСКВА. ТВЕРСКАЯ, 38.
Гдавлит № 2522. Москва.
Напеч. 15.000 экз.
1-я Образцовая тип. М. С. Н. X.. Москва. Пятницкая, 71.
СОДЕРЖАНИЕ № 2 — 1922 г
Граммофон веков.
Загадка моста.
Две минуты молчания.
Свиньи есть свиньи.
Мир испаряющейся капли.
Мое погребение.
ЧЕТВЕРО СПРАВЕДЛИВЫХ — серил очерков
1. Человек, который жил в Клэлгеме
Опыт доктора Деженэ.
Необычайное приключение мистера Вильфреда Брабазона
Редкая книга.
Задача-мозаика. На обложке
ГРАММОФОН ВЕКОВ
ЕДВА-ЛИ возможно обстоятельно описать вид изобретателя Кукса и обстановку его рабочего кабинета, когда в это счастливое для него утро к нему пришел его старый друг Тилибом.
— Что с гобой? — развел руками Тилибом. — Кукс, посмотри на свои вывороченные ноздри, на поседевшую голову, на красные глаза и дрожащие руки! Взгляни на себя в зеркало. Что с тобой?
— Я счастлив, — закрыв глаза, утонул в улыбке Кукс. — В первый раз в жизни счастлив. Правда, я не спал шестнадцать ночей и совершенно обалдел, но, все-таки, счастлив. Ты говоришь, что у меня вывернутые ноздри — пожалуй, это возможно, так как восемь ночей подряд я нюхал изобретенный мною состав, но, все-таки, сегодня я счастлив.
Желчный Тилибом, лукаво усмехаясь, спросил:
— Не закончил-ли ты свой замечательный «Граммофон веков»?
— Ты угадал, Тилибом, — мягко и беззлобно, как всегда, ответил на колкость ученый. — Ты угадал, мой друг. Ты, конечно, не поверишь, но сегодня я, все-таки, победитель! Да, «Граммофон веков» закончен! Совершенно закончен!
Тилибом не только не поверил, он искренне пожалел своего друга. Ему слишком надоела сорокалетняя история этого горемычного изобретения. Сорок лет Кукс работал над утверждением теории, что звуки человеческого голоса и. вообще, всякие звуки запечатлеваются в виде особых невидимых бугорков на всех неодушевленных предметах, вблизи которых они издаются. Бугорки эти, по теории Кукса, сохраняются веками, и новые отпечатки звуков ложатся на старые слоями, как наслаивается пыль, песок и многие вещества в природе. В доказательство основательности своей теории, Кукс обещал изобрести аппарат, который бы расшифровывал наслоения звуков. И этот аппарат — в соединении с усовершенствованным, усложненным граммофоном, должен был восстановить слова давно-умерших людей, миллиарды слов ушедших поколений…
Задача, поставленная себе Куксом, была столь грандиозна и дерзка, что два короля (Кукс начал работу за десять лет до полного и всеобщего социалистического переворота в Европе) давали ему субсидию, а третьим королем, более нетерпеливым, он был посажен в тюрьму, _и только по настоянию королевы, отличавшейся добротой, переведен в сумасшедший дом.
Кукс-же, все-таки, не смущался и, освободившись от субсидий, тюрьмы и сумасшедшего дома, продолжал работать над изобретением и, как сможет убедиться читатель, добился таки своей цели.
«Граммофон веков» был закончен. Кукс не лгал.
Но старому лицу Кукса, изрытому годами, трудом, муками и гением, продолжала блуждать усталая и счастливая улыбка.
Тилибом стоял неподвижно и чувствовал, что его недоверие тает, как мороженное под весенним солнцем. В усталой улыбке Кукса было то, что убедительнее фактов и, во всяком случае слов.
— Покажи — же мне аппарат, Кукс, — сдался, наконец, Тилибом.
Но было поздно: Кукс уснул.
Счастливый изобретатель спал тридцать пять часов и проснулся от собственного крика — ему снилось, что кто-то ломает и топчет ногами его чудесное изобретение.
Он вскочил с глубокого кресла, в котором спал, протер глаза и оглянулся: в кабинете никого не было, и аппарат, над созданием которого он потратил почти всю жизнь, стоял с невинным, затаенным и равнодушным видом всякой машины.
Кукс вызвал по телефону Тилибома, и друзья приступили к осмотру и пробе чудесного аппарата.
Кукс необычайно оживился, бегал вокруг «Граммофона веков» и обращался к каждому винтику, как к живому существу:
— Ты успокоился, наконец. — погрозил он пальцем какому-то рычажку, похожему на полуоткрытый рот идиота. — Побежден, брат, а-га! Шестнадцать лет не покорялся, а теперь я тебя завоевал, хе-хе… Теперь ты на своем месте… Да. товарищ, терпение и труд все перетрут.
На вид «Граммофон веков» был неприятен — он напоминал гигантского паука, перевитого змеями-трубами. Из боков его, как мертвые рыбьи морды, неподвижно торчали широкие клещевидные рычаги. Всюду жесткой небритой щетиной волосатилась черная проволока, а к белой маленькой головке-верхушке машины с одним синим стеклышком-глазом была пристегнута большая и кривая раковина, похожая на ухо.
— Как тебе нравится? — потирал от удовольствия руки Кукс.
— Ничего, занятная штука, — неопределенно ответил Тилибом.
Щупальцы, рычаги и трубы аппарата были приспособлены для укладки в ящик-футляр. В ящике «Граммофон веков» имел вид аппарата и был весьма удобен для переноски.
— Где начнем? — спросил Кукс.
— Где хочешь. Но испробовать надо основательно. Спешить некуда, денег за это не дадут, патент тоже не нужен. Нужно только представить Академии, а для этого не мешает хорошенько испытать его…
Шутки Тилибома не отличались оригинальностью — денег давно уже не было в употреблении, патентов тоже и даже остроты на эту тему никого не смешили.
— Да и хорошо, что нет денег, — вздохнул Кукс. — Во всяком случае лучше, чем получать субсидии от королей и богачей, будь они прокляты, и бывать за это на их празднествах и именинах, толкаться в свите дураков и ничтожеств, поздравлять, улыбаться, унижаться, льстить. Ах, на что ушла моя молодость?.. На какую чепуху!
— Ну, нечего, нечего, старик. Ближе к делу. Начнем.
— В кабинете я уже все выслушал. Вплоть до того, что говорили каменщики, когда складывали стены на постройке.
— А что они говорили?
— Судя по темам их бесед, дом этот строился лет за десять до торжества социализма. Прежде всего они, конечно, сквернословили. Затем двое ссорились из-за партийных разногласий. Потом подрались. Две пощечины звонко восприняты и отчетливо повторяются машиной. Затем постройка, очевидно, долго оставалась недостроенной и служила бойницей, баррикадой или чем-то в этом роде. Машина оглушительно стреляет, кричит, стонет и плачет на разные лады. Я думаю, что лет пять постройка пустовала — вероятно, в период революции, гражданских войн и упадка производства — потом ее достроили. С песнями достроили, со смехом, с бодрыми звуками охотного, радостного труда… Я слушал звуковую биографию постройки, эту симфонию строющегося дома с огромным интересом… Ну, идем, нам предстоит еще многое интересное…
— Если ты говоришь правду, то поставь аппарат сюда, в твою столовую, я хочу немедленно убедиться. Это слишком уже сказочно, — засуетился Тилибом. — Кабинет ты выслушал, а теперь послушаем столовую.
— Хорошо.
Кукс перенес аппарат, повозился над ним, отошел, сел и пригласил сесть Тилибома.
«Граммофон веков» задрожал, зашипел и начал…
Будничные слова, разговоры, восклицания, звуки шагов, хлопанье дверей, смех, плач…
Вдруг такой громкий детский плач…
— Это моя Надя плачет… — тихо сказал Кукс. — Она оплакивает смерть Мани, моей жены… А, вот, голос покойницы… Узнаешь?..
Талибом, бледный и взволнованный чудом, встал и слушал с раскрытым ртом. Из раковины машины ровно вылетали слова и фразы:
— Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста. Здесь душно? — Я открою окно.
— Мой муж так занят.—
— Всегда, всегда занят.—
— Надя. Надя. Оденься теплей. Тысячи обыденных слов, фраз.
Но оба слушали, затаив дыхание.
И вдруг — крепкий, молодой голос молодого Тилибома:
— Мария Андреевна, Маня, Манечка, я люблю вас! Так люблю! Я не могу видеть этого старого дурака, вашего мужа, этого сумасшедшего!.. Как мне жаль вас… Майя, я люблю… тебя!..
Тилибом закрыл руками лицо. Кукс смотрел на пол. Машина продолжала вить нескончаемую ленту из слов, фраз, — четких, беспощадных, страшных и невинных. Разных.
В живой стенографии былого было, между прочим, и такое место:
— Кто тут был? Опять этот каналья Тилибом? Как надоела мне его бездарная рожа! Как надоела!
Это говорил Кукс, сравнительно недавно…
Пять часов пролетели незаметно… Друзья устали. Они выслушали многое нелестное о себе, сказанное в разное время устами обоих. Тилибом не раз пытался соблазнить жену друга, но оказалось, что ее соблазняли другие друзья…
По все это затмили слова и обстоятельства людей, раньше живших в доме. И на фоне звуков жизни, горя, радости, смеха и отчаяния — маленькими и неважными казались личные обиды или измены.
— Руку! — добродушно улыбнулся Кукс, подойдя к Тилибому. — Видишь, мы стоим друг друга. Но забудем об этом. Все это минувшее. Двадцать лет живем в царстве социализма, а все еще продолжаем быть маленькими, подленькими… По наши дети уже — иные… Твой сын, Тилибом, уже не таков.
— Да, Кукс, мой сын иной, а следующее поколение будет прекрасно. Уже сейчас, всего за двадцать лет, успел наметиться облик будущего человека. Нам, Кукс, будет казаться он несколько странным, но это неизбежно. Будущий человек будет наивнее нас, здоровее, крепче, чище, а, главное, счастливее, Кукс, счастливее.
— Это не все и не совсем так, — добавил Кукс. — Новый человек будет умнее нас, несмотря на наивность. Да, друг, просто умнее. Напрасно думаешь, что ты умен с твоим великолепным цинизмом. Цинизм — это величайшая неразборчивость, смешанная с глубочайшим равнодушием, а, между тем, то и другое происходит только ст бессилия, только от слабости. Новому человеку не для чего быть циником. Он будет умным, великодушным и гордым, потому что будет прежде всего сильным. Посмотри, какие сейчас попадаются Лица у молодежи, какие чистые глаза, какие цельные натуры сквозят в них какие отчетливые черты и четкие души!
— Да, да, — радовался Тилибом, что неприятный разговор принял столь неожиданный поворот. — Новый человек будет прекрасен. II даже мы, старые псы, от одной близости, этого нового человека, стали лучше и умнее… Если-бы твой проклятый «Граммофон веков» разоблачил нас лет двадцать тому назад — разве мы были бы так спокойны?…
Друзья стояли и смотрели на пол, и глубокие черные морщины бороздили их усталые лица. В этих морщинах шел невидимый и великий процесс. Новая мысль, новая жизнь вспахивала старое и искала почвы для новых ростков…
— Кто знает, — задумчиво вздохнул Тилибом, — может быть, для победы над слабостями человека, которые нам казались непобедимыми, вовсе не нужны сотни лет…
— Конечно, гораздо меньше, — согласился Кукс.
В 1954 году, в десятый год всеевропейского социализма, был проведен закон, по которому не должно было быть ни одной квартиры, ни одного дома, ни одной комнаты без солнца. Тысячи старых сырых темных домов были разрушены. К наиболее-же крепким приделаны стеклянные крыши и потолки, а в совершенно бессолнечные квартиры и комнаты солнце привлекалось особыми перекидными зеркалами.
И солнце в этом году сняло, как никогда, и, как никогда, освещало и радовало. Город, утопающий в зелени и зеркалах, с. аэроплана казался морем света и радости, а внизу давал то же ощущение в еще более ярких живительных оттенках.
Восход солнца встречали музыкальные гудки и оркестры. В некоторых районах города в фабричных трубах сохранились аппараты, впервые введенные еще в 1920 году голодным, героическим Петербургом. В каждой трубе аппарат издавал отдельные мощные ноты, а все трубы вместе оглушительно пели «Интернационал» и другие песни. Сейчас эти старые аппараты звучали только в некоторых районах. Они имели особых любителей — старых революционеров и социалистов.
Новое поколение завело — по тому же принципу — оркестры. В каждом доме — жилом или рабочем — была впаяна мощная звуковая гамма, правильно сочетавшаяся с нотами других домов.
И яркая мощная музыка встречала восход солнца, будила трудящихся, провожала их на работу, на обед и домой.
Заводы и фабрики представляли собою уютные гнезда удобств, располагающих к труду и созиданию.
Город управлялся советами, при чем, так как советов было много, то участие в них не освобождало от трудовых повинностей. Порядок в городе охраняли по очереди жители районов. Постоянная милиция была упразднена, но потребность в ней все-же сказалась, и ее заменили всеобщим дежурством по районам. Преступность сократилась до неслыханных в истории человечества размеров: в крупных городах за год убивали не больше десятка людей, при чем убийства происходили большей частью только на романической и патологической почве. С каждым годом таких убийств становилось меньше. Суд почти не функционировал. Нечто похожее на суд, но в более мягкой форме, представляли собой организованные с 1931 года «Камеры Способностей и Призваний», в которых ежедневно судили людей за вялую, непроизводительную работу, доискивались причин ненормального отношения к труду и старались открыть в обвиняемых настоящее их призвание и дать работу по способностям.
Для наиболее равнодушных имелись специальные «Мастерские Опытов», в которых ученики пробовали себя на различных поприщах. Вопрос о способностях и призваниях был одним из труднейших вопросов социалистического быта. Еще в 1919 году в молодой неокрепшей Социалистической Республике России служащих социалистических учреждений опрашивали — к чему они склонны и чем бы хотели заняться. Вопрос этот оказался более сложным, чем можно было предположить, и он не нашел полного разрешения за первые двадцать лет существования социалистического общества. Довольно значительным группам трудно было найти себя.
Но как помогло им в этом отношении Общество!
Одна из следующих глав даст читателю представление о «Камерах Способностей», так как ученый Кукс, прославившийся необычайной любовью к своему делу, был в числе людей, помогавших широко прививать это необходимое для творчества и созидания свойство.
Kyкс сросся с аппаратом. Он не мог расстаться с ним, а Тилибом не отставал.
— Смотри, какая улица, какая прелесть! — восторгался Кукс.
В самом деле, радостно, легко, прекрасно было на улицах, как, впрочем, и в домах в светлую эпоху второй половины двадцатого века.
По широким тротуарам двигалась масса людей. Эпоха выработала новый тип человека: горожанин этой эпохи был крепок, сухощав, строен, легок. Формы платья отличались простотой. Совершенно не видно было мудреных визиток и фраков, которые носили в начале бурного столетия, и которые делали мужчин похожими на птиц, а женщин, одетых в разноцветные тряпки, на кукол. Любое сердце, любая душа, любые глаза радовались, глядя на новых мужчин и женщин, на свободные формы костюмов, на радостные лица, чистые глаза, белые счастливые зубы девушек.
Улицу вдруг залило что-то светлое, яркое, многоголосое, свежее, буйное и прекрасное.
Это были дети… Их было несколько тысяч. Полуголые, смуглые, счастливые, с песнями и смехом они шли за город, на прогулку и занятия. На обвитых зеленью и цветами фургонах ехали маленькие, слабые или уставшие. Бодрым, буйным и радостным ветром повеяло от быстрого шествия детей. По дороге шествие разрасталось, так как к детям, жившим отдельно в огромных? «Дворцах Детей», присоединялись и ночевавшие у своих родителей.
Кукс и Тилибом многое множество раз видели утренние шествия детей, но всякий раз испытывали чувство восторга. Так старый лесной житель, давно привыкший к свежему воздуху, все-же с наслаждением вдыхает его полной грудью и находит слова для выражения восторга…
— Хорошо! Как хорошо! — вырывалось поочередно то у Тилибома, то у Кукса.
Поделиться книгой: