Помоги проекту - поделись книгой:
— П-пе-ре-вешаю.
Красноливрейный встречал в вестибюле.
Ушастый шепотом ободрял:
— Не беспокойтесь, господин полковник… компрометирующего ничего… вход секретный…
Полутуманно уходили перспективы лестниц за просветы высоких зеркал. Белые амуры стремились ввысь с перил, неся к губам длинные фанфары. За кем-то тончайшее одурманивающее дуновение вилось.
Комиссар потянул носом: вон откуда пахло.
У зеркала воздушно возникла в сквозном, зеленом, русалочьем, голыми руками сжав прическу, упоенно качалась.
Комиссар даже крякнул.
Она, заметив его, ахнула, стиснув ладонями щеки, скользнула из огромной синевы очи процвели испуганно и дивно — скользнула, и не было никого, только зеленое таяло, нежный смех тенькал где-то в зазеркальной мгле…
Где ты, комиссар?..
Ушастый на цыпочках тянулся по секрету:
— Из императорского театра… слышали? Эта только…
Гнусно щекотнул глазами:
— Через секретный вход… хи-хи!..
Красноливрейный в шелковых чулках повел наверх, поклонившись, указал на портьеру. Полковник и поручик были оставлены вдвоем.
Из чащи зимних растений японские фонарики матовели интимно и зеленовато. Какие-то звуки долетали из-за коридора, слагаясь в мглистую музыкальную грусть. Мерно и блаженно шаркали сотни ног, — это из какой-то большой и светлой комнаты, где платья неслись душистым вихрем, где вальс, как ветер счастья. Это увидел сквозь стены поручик Шевалье, он угрюмо пробежался по коврам из угла в угол, шпоры гневно стенали, скулы схмурились в мутную собачью тоску. Где-то праздник звенел, но без поручика — навсегда без поручика Шевалье…
Полковник осторожно оглянулся, хотел опросить:
— Ну, а дальше что же, товарищ? — не стал…
Что-то творилось с поручиком.
Из фонариков, из бархатных уютов, из сумерек, продышанных благоуханными руками и плечами, исструивался — вот как бы возникал из ничего — новый, блестящий и надменный поручик Шевалье… может быть, его комиссар и знавал когда-то.
И скрипки густо и блаженно и уже совсем близко засвербели. Нет, не скрипки, а вот эти эполеты, ловкий френч, исцелованный пробор — весь воссозданный вещами поручик Шевалье торжественно зазвучал, начиная жить…
И, может быть, поручик вспомнил отсюда спеца Михайлова, и сизые от махорки комнаты штабов, и рваный галдеж митингов, и стриженых мужиковатых женщин в малахаях и сапогах, и ветер, воющий везде, через окна и стены, голодный и буйный ветер — не оттого ли подошел, налил ликера прямо в стакан и залпом, злобно выпил.
Комиссар тронул его за локоть.
— Не пейте больше, боюсь выкинете вы чего-нибудь.
Поручик раздраженно усмехнулся.
— Кажется, пора перестать мне указывать, товарищ… комиссар! Мы здесь оба ровня… кандидаты на одну вешалку. И вообще…
Поручик крутнулся на каблуках и нагло щелкнул пальцами.
— И вообще — я хочу пользоваться жизнью, господин полковник. Желаю и вам удачи!
И поручик — как будто не было — томно, шаля плечами, прозвякал, растаял куда-то, вероятно, в ветер счастья…
Комиссар налил в тот же стакан, глотнул и плюхнулся в кресло.
— Ицидент.
Подождал и глотнул еще. И сразу будто горн начали раздувать изнутри, прожаривая и прокаливая всего до самых пяток. Сидеть бы да сидеть так, вытянув ноющие ноги в ковровую негу, а к глазам пусть бежит, пусть туманит озорная, веселая дурь.
Черт с ним, с поручиком!
Ушастый уже лез, нашептывал:
— Для вас, господин полковник… разрешите… в каком жанре? Договорчик-то, договорчик-то подпишите, не забудьте… Имеются, дорогой полковник, у Ангелины Павловны такие… ц! ц!
Как патокой мазал:
— …для вас специально… инкогнито.
Полковник сугрюмился, игранул насупленными бровями.
— Ты не юли. Давай бумагу, я подпишу! — Подумал и заржал про себя… — А мне представь эту…
Вдруг яростно выпучил глаза на ушастого:
— Из инператорского!
Ушастый сразу окис.
— Господин полковник, но видите ли…
— Никаких! Сказал из инператорского, но!..
— Да вы посмотрите… — молил ушастый.
Хлопнул в отчаянии в ладоши.
И сейчас же визгнуло самыми тоненькими в оркестре, будто тысяча одичавших бесенят вырвалась на волю, портьера распахнулась, влетел длинноногий с рыжей вихлястой дамой; откалывая похабное, рыжая, выкручивая бедром, палила и пронзала полковника насквозь.
— К черту! — зарычал комиссар. — Полковника Муранцова надуть хочешь? К черту!
Рыжая шарахнулась, вылетела пробкой. Оба представителя плаксиво морщились.
— Дороговато, господин полковник…
— А?!
Покорно обвисли, пошли. Полковник потер ладони, загыгыкал.
— Пр-роняло!
Вдруг смыло смех. Представил, что в самом деле уже пришла та… Жутью провеяла недосягаемая, неиспытанная, о каких только щемит и снится… Сейчас придет и уже можно — полковнику Муранцову можно будет все?..
Почему — будто темная кара за ней, почему щемит?..
Вывизгивали бесенята…
Где ты, комиссар? Куда занесло, комиссар?
Вот за тяжелыми шторами, за окнами полночи вовсю гудят святки из тысячи этажей, пляшут, полоумеют, напропалую пирует нечистая сила. И зовут чудной глубью сны, зовут, обещая залелеять иструженное нищими днями тело. Снов хочет тело… А волчья степь, а ветер, а темь, а дорога, комиссар?
О чем вдруг щемит?..
Иль это отрыгнулось керосином, проклятый шофер…
Ночь…
Зацепенела, в мглах несвязных лунными, змеиными глазами заколдовала, из сердца пьет…
Вскочила с ногами на диван, из рюмки плещется на голые локти, глаза не то трепещут, не то смеются.
— Ах-хи-хи-хи!..
Будто тенькает сладостно по хрустальным подвескам.
Полковник прокатился бешено по комнате, напыжился до красноты, затопал.
— Эй! Чего бы мне! Чего бы мне?
Ухнул:
— Русскую!
У дверей заколыхалось, отодвинулись занавески — сквозь угарный дым выперла целая гора мутных рож — воротнички, фраки, шелка, — заблагоговели, зашелестели.
— Полковник просит… Полковник просит… Русскую!
И вымахнуло и взголосило и запиликало сломя голову — будто ополоумело враз.
— Ну?
Подскочил к дивану — уже все летело, гикало вверх ногами: стены, кресла, фонарики…
— Ну!
Дрызнуло рюмкой в паркет. Заиграла из-под локтя, глазами залукавила, кралей плыла, звала через плечо…
Сам топнул ребром каблука, чмокнул ладонью об губы — как там когда-то, в дымной, ходуном ходившей теплушке, перед гогочущей братвой, и — под самый подол — вприсядку.
Как сте-е-епь…
Брюхом вывалился какой-то рыхлый, пожилой, во фраке, по-бабьи всхлипнул, ловил губами комиссарову руку.
— Отец… Отец… Спаси Россию!..
Комиссар наяривал в дым.
Рыхлый зажмурился, ни с того ни с сего дал дробот ногами и вдруг лихой чечеткой ударил навстречу комиссару. Глаза влиплись в него стояче, умиленно — вот-вот рыднут, визгнут…
— Отец…
— Жги!..
В дверях осоловелые, губастые подтаптывали лакированными ножками в лад. Ушастый вылез поближе, фамильярно мигал на полковника.
— Папашка-то… хи-хи!..
Комиссар вдруг остервенился, с размаху встал как вкопанный.
— Я тебе, гнус, не папашка! Не папашка, а… а полковник Муранцов. Т-ты!..
Ушастый скукожился, окосел.
От дверей оробело пятились, рыхлый впереди всех — щерился угодливо, как гад…
Пиликало, наяривало в дым.
Показалось комиссару, влип по уши в самую нечисть, в самую гнусь — сейчас бы вот — х! — нагнув голову, стебануть кого попало наотмашь да кубарем куда-нибудь на ветер…
— Вон! — затопал он. — Все вон!..
И смеркнулось, опустело в комнате. Будто тьма какого-то развала, в нее летят, сигают кувырком сверкающие призраки… В темноте промутнел человек, сурово тронул за руку.
— Буде, товарищ комиссар, нагазовались… в дорогу надо.
Шофер тянул в путаный сумрак.
Керосином отрыгнулось нехорошо: тоска…
На толчке поднял голову, — голова загрузла, ломила. Будто не проснулся, а родился сызнова во все это — в заиндевелую дорогу, в серый бездонный рассвет… Пегая будка выглядывала из снеговых кустов.
Поделиться книгой: