Еще один герой

Полковник моргнул, и одна фигура пропала из его поля зрения. Вторая по-прежнему была здесь, наполовину забравшись под кожух двигателя. Определить звание по штанам и берцам полковнику не удалось.

Взгляд на циферблат: четыре минуты после прихода волны. Удивительно, что механик столько выдержал, исправляя поломку. Разве что одновременно молился. Его товарищ — сейчас было понятно, что это лейтенант Малендоф — появился, держа в руке саперную лопатку. Замах и удар — на корпусе машины появляется царапина, просто отлетевшая краска, «Локи» — скотинка, бронированная не хуже танка, это ему не повредит. И тогда капрал выскакивает из-под кожуха двигателя. Снова погоня вокруг транспорта, один бегает, ударяя лопаткой по чему придется, второй — за ним, а потом — уже он убегает, уворачиваясь от хаотически раздаваемых ударов. Все в ускоренном темпе, но без звука, добавь сюда аккомпанемент фортепиано — вышла бы неплохая комедия положений. Взрывы смеха раздавались бы, даже когда обе фигурки наконец сплелись в смешном вроде-танце вокруг черенка лопатки в потных руках. Наверняка хохотки стихли бы с первым фонтаном крови, который плеснул из бока, разрубленного мощным, полным ярости ударом. А с каждым следующим зал наполняли бы все более громкие вопли ужаса. Потому что, когда ползают, заслоняя голову обрубком ладони и волоча за собой кишки, — совершенно не смешно. Даже если смотришь на это при шестикратном ускорении.

Когда капрал намотал вокруг шеи кишки командира, красные цифры показывали десять минут, пятьдесят восемь секунд.

— Хватит. — Картинка вернулась к начальной позиции — к капралу, танцующему на взлетной площадке вокруг кровавых останков. — Полковник Кон-Кавафа, прошу сообщить командиру подразделения, что сержант Миллер должен поднять транспорт и направить его за третью линию на аэродром Меридо. В остальном эвакуация без изменений.

Сержант Миллер. Устанавливая связь с командиром Второй, Стэнли Кон-Кавафа невольно глянул за матовое стекло, отделявшее генерала от остального штаба. Этот сукин сын Маннис одним глазом наблюдал за происходящим на взлетной площадке, а другим — проверял, кто из солдат второй линии имеет лицензию пилота. Потому что новые пустышки слишком ценны, чтобы их оставлять. Земля больше не пришлет оборудование, а значит, и речи не может быть, чтобы оставить их на пути Абандалакха.

— И пусть кто-то займется капралом. Быстро.

И все. Пусть займется. Кон-Кавафа тоже знал неписаный закон фронта. Если магхосты выжрали тебе мозг и ты сунул себе ствол в рот, ты был супер. Но если ты начал гробить приятелей, пеняй на себя. Получишь пулю, даже если волна уже прошла. Толку на фронте от тебя не будет, а в порту ни у кого нет времени на эвакуацию безумцев.

«Прощай, капрал Ханако, — подумал полковник, отдавая приказы. — Крутой сукин сын, который чинил двигатель, даже когда инопланетные демоны кусали тебя за пятки. Надеюсь, у тебя все получилось».

* * *

— Сестра? Я слышал, что открывалась дверь.

Она посмотрела на капрала и сразу поняла: он был уверен, что она не вернется. Почувствовал каким-то странным солдатским инстинктом, что именно обещает открытие двери, думал, что оставят его одного, на верную смерть. Во взгляде его была смесь надежды и удивления. «Зачем ты вернулась?» — спрашивал он взглядом, и поэтому она сказала то, что сумела придумать, стоя у железного колеса и слушая, как уходит сержант.

— Сержант предложил прислать все-таки кого-то в помощь, на всякий случай. Но я не впустила его, хоть он и вспоминал что-то о трибунале. К счастью, монашки ему не подчиняются. — Она улыбнулась широко, но сразу же стала серьезной. — Мне не нужен здесь кто-то в броне и с оружием, кто-то, кому не помогут оглупители.

— Разозлился? — Новак ответил ей улыбкой.

— Не знаю. — Она невинно захлопала ресницами. — Я не поняла и половины того, что он мне говорил. Что значит: «гребаный пингвин»?

Солдат расхохотался от души и словно помолодел на несколько лет. Она глянула на часы. Три минуты. Начнут слишком поздно.

— Ладно, капрал, хватит. Ты готов?

— Да. Да, сестра.

Она прикрыла глаза, сжала пальцы на шнуре четок.

— Верую в Бога-Отца всемогущего, Создателя земли и неба, и в Иисуса Христа, Сына Единого Бога…

Кредо лилось с ее губ, и капрал Эдвард Новак присоединился к ней на третьем слове, уже не заикаясь и не прерывая себя. Она ознакомилась с его данными, он был воспитан в католической семье, самой обычной, однако после вспышки войны с калехами большинство религий пережили ренессанс. Для него это закончилось записью в министранты[4] — поскольку были туда записаны все мальчики в классе — и к ускоренному помазанию, поскольку родители всех детей принуждали к этому священников. В конце концов, если можно было отразить психошизоидный приступ, обращаясь напрямую к Богу, то Он должен был существовать и вести чад Своих к победе.

Просто как палка.

— Отче наш, сущий на небесах, да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя… — Первая молитва всегда была для нее важной, поскольку задавала ритм всем остальным.

И конечно же, пробуждала воспоминание.

Потом выяснили, что депрессионную волну вызывали странные военные машины калехов, напоминающие огромных слизней, скрещенных с паровозами. Говорили о сбоях в работе височных и затылочных долей, о модификации нейронов среднемозговой части и о всякой такой чепухе. А на самом деле никто понятия не имел, каким чудом волна проходит сквозь персональную броню, сквозь защиту боевых машин, радиационные щиты и стены бункеров, способные выстоять при близком ядерном взрыве. Также никто не знал, отчего солдаты начали называть ее «волна магхостов». Но название оказалось коротким, легким для запоминания и точным. «Идут магхосты», «магхосты его достали». Емко, метко, страшно. И наверняка лучше, чем «„пустышкам“ пришлось его застрелить, а то он перебил половину взвода», «вложил взведенную гранату под броню и кричал, что нужно перебить червяков, которые по нему ползают», «откусил себе язык и захлебнулся собственной кровью».

А проблемы с центральной нервной системой приводили именно к таким результатам. Но если атаке на ЦНС невозможно противостоять, нужно ее на время атаки отключить. А если она суть водянистая взвесь, то следует сделать это фармакологически.

Фронтовая легенда гласила, что первым оглупителем была бутылка смаги на шестьдесят оборотов.

После научного объяснения феномена волны магхостов религиозность среди колонистов пошла на спад. Солдаты по-прежнему носили крестики на шее или зеленые повязки на лбу, но война утратила привкус крестового похода. Стала сперва обычным желанием победить врага, потом — удержать его, а несколько последних лет — битвой хотя бы за мизерный шанс бегства.

— Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…

Но молитва осталась. Молитва, мантра, цитирование сур Корана. Кое-кто говорил о введении мозга в состояние, приближенное к фазе NREM[5], в которой магхосты не могли нарушить его работу. Другие — о силе веры. Мало кто вспоминал об отчаянных людях, вроде нее самой, что сидят в нерабочих бункерах, чтобы помочь ближнему своему в нужде.

Она передвинула четки.

— Радуйся, Мария, благодати полная…

Называли их посланцами сна. Ксендз, два пастора, три монашки, раввин и два муллы. «Религиозный отряд» линии Говарда. Командование смотрело на них как на банду неопасных безумцев, которые, вооружившись только Библией, Торой или Кораном, прутся на фронт. Но бывали и такие моменты, когда одному из них приходилось оставаться с тяжело раненным или умирающим солдатом. Поэтому их терпели. Но не более того.

— Радуйся, Мария…

Солдат запнулся и вперился в нее внимательным взглядом. Прищурился, слегка напряг мышцы, словно проверяя, сумеет ли разорвать путы. Она ждала этого момента: почему-то мужчины раньше женщин реагировали на волну магхостов. «Как более слабые разумом», — всегда говорила сестра Клара.

— …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего, Иисус… — Она не дала ему ни шанса. Стала сильнее акцентировать слова, так, чтобы ритм втягивал, напоминал о временах детства, когда он как служка проговаривал молитвы у алтаря.

Три «Славься, Мария». Три просьбы. О вере, надежде и любви.

— Слава Отцу, и Сыну, и Духу Святому, ныне и присно, и во веки веков, аминь.

Капрал глубоко вздохнул, словно произносил все эти слова на одном дыхании.

Она улыбнулась мысленно. Важно, чтобы он не увидел на ее лице никаких эмоций, никаких чувств, ничего, чему его сбитое с толку сознание могло придать смысл, на чем бы он мог выстроить вызываемый чужими психоз.

— Отче наш, сущий на небесах…

Ей было интересно, поблагодарит ли он ее, когда все закончится, — не так, как тот, последний, который, едва она освободила его от ремней, повернулся на бок, пустил ветры и заснул. И не так, как тот, который, ругаясь, отшвырнул ее прочь, хотя еще секунду назад взывал к Божьему имени. И не так, как тот, которому товарищи не слишком плотно затянули ремни, чтобы ему было удобней. Шрам на руке ужасно зачесался, и она словно почувствовала, как ручеек горячей крови стекает по запястью. Из-под полуприкрытых век она глянула на ремни мужчины. Выглядели очень надежными, сама их проверяла, но ведь никогда не известно…

Однажды она нашла спрятанный в постели нож.

Видела, как глаза капрала блуждают по ее лицу и фигуре, а мышцы словно невольно напрягаются, проверяя крепость ремней. И все же губы его проговаривали слова, знакомые с детства.

— Радуйся, Мария…

Она чуть повысила голос, ничего особенного, всего на полтона, лишь настолько, чтобы сосредоточить его внимание на молитве. Только на молитве.

Магхосты — слуги безумия — прибывали незаметно, без труб и фанфар, даже без дьявольского хохота. Нет их — а потом вдруг явились, и вместе с ними все, чего боишься. Только ты и твои страхи.

Спасибо Господу, в бункере была хорошая акустическая изоляция, поэтому они не слышали рыка двигателей стартующих «тушканчиков». Иначе у нее не осталось бы ни шанса удержать капрала от приступа паники. А так, во благости неведения, они могут пережить волну.

Только для того, чтоб их живьем сожрало чудовище.

Ей рассказывали, что именно покров вероятности, окружающий Абандалакха, творит с людьми, которые оказались поблизости. Их кости превращались в порошок, кровь в венах кипела, кожа отслаивалась от тела или превращалась в странную, словно окаменевшую поволоку, под которой люди умирали, не в силах вздохнуть.

— …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус…

Даже герои и их пустышки — тогда еще предельно простые боевые машины — изменялись, когда оказывались возле чудовища. Броня их распадалась, системы теряли связность, оружие взрывалось или переставало действовать. И никто не знал, была ли это форма защиты — или чужие просто пытались изменить мир навсегда, поскольку именно это было необходимо им для жизни.

Тогда впервые появилась теория, что калехи происходят из альтермира, из места, где царят иные физические параметры. Ничего особенного — она не слишком-то разбиралась во всех этих научных премудростях, — но хватит только слегка изменить силу притяжения между двумя частицами, чтобы, например, вода начала кипеть при температуре тридцать пять градусов по Цельсию. То есть при температуре тела. Конечно, с ними можно было сражаться, снаряды рвали их на части, лазеры резали напополам, а плазма жгла, но весь этот арсенал позволял людям лишь выиграть толику времени. Одного оружия, снарядов и ядерных боеголовок, похоже, оказывалось мало.

— Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…

«Их мир иной, но не настолько, чтобы они не рискнули попытаться захватить этот, — подумала она. — И это наша общая проблема».

* * *

Демон приближался неторопливо.

Настолько неторопливо, что ему приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не атаковать. Если чудовище не пойдет быстрее, они сойдутся не раньше чем через час.

Он прикрыл глаза, в очередной раз произнося благодарственную молитву. У него не было других слов для того, чтобы выразить преисполнявшую его радость. Ни один другой рыцарь не был удостоен такой чести — встать во имя Милосердной Госпожи на бой с наибольшим из Ее врагов, поразить его силою светового копья, разрубить огненным мечом. Ни один.

Только он.

Волна раскаяния пришла откуда-то из сердца, вместе со спазмом, сердце перехватившим. Гордыня — наибольший враг всякого рыцаря, снова выползла из дальних уголков души и вонзила ядовитые зубы в мысли. Именно из-за гордыни он сюда и попал, это гордыня — когда оказалось, что Врата Неба всякий рыцарь, даже Завиша из Гарбова, должен пройти на коленях, — приказала ему возжелать — ВОЗЖЕЛАТЬ, — чтобы его впустили, нарушив это правило.

Он хорошо помнил, как Врата затворились перед ним, а потом он оказался на полях Чистилища, где в непрестанной войне сталкивались силы Неба и Ада и где рыцари, подобные ему, искали искупления провинностей.

Он произнес несколько «Отче наш», пытаясь найти успокоение в молитве, и снова осмотрел поле, выискивая своих оруженосцев и стрелков. Они были там, где он им велел быть, ни один не дрогнул, ни один не выказал страха. Большинство, вооруженные арбалетами и гаковницами, ждали, пока враг окажется на расстоянии выстрела; двое несли бочонок пороха, освященного самой Госпожой: если представится случай, подложат его под демона и подорвут. Остальные готовили топоры и мечи. Это были лучшие други, с которыми он когда-либо вставал на бой, отважные, верные и дисциплинированные. Что с того, что ни один не носил рыцарского пояса — он был горд, что именно с ними отправится противостоять Бестии.

Вспышка!

Зеленые поля Чистилища исчезают, а на месте их появляется сам Ад. Черное небо, черная, выжженная и мертвая равнина, окопы, странные строения, разбросанные там и сям кучи железных плит, пик и клинков, оруженосец, на которого он смотрит, расплывается и превращается в стальное чудовище, большое и массивное, словно странная статуя, доспех его выглядит странно, отдельные части не заходят одна на другую, на лице нет забрала, руки…

Вспышка!

* * *

— Магхосты на третьей. Пик волны через минут восемь.

«По крайней мере здесь компьютеры сделали над собой усилие и дали примерное время», — кисло подумал Стэнли Кон-Кавафа. Пустая трата вычислительных мощностей — он и сам мог бы сказать, когда пик волны. Кроме того, подобного рода информация после пересечения третьей линии черта с два кому-то еще нужна, с тем же успехом они могли прослушать прогноз погоды для какого-нибудь земного села.

Он смотрел, как вторая линия выстреливает очередями коротких вспышек, когда «тушканчики» врубают двигатели. Были проворными, успели эвакуировать солдат с третьей и вернулись за этими со второй, пока магхосты пересекали поле смерти за первыми укреплениями. Прекрасная работа пилотов и логистов транспортного полка. Сотня машин одна за другой взлетали с ускорением в 10 g, а потом, описывая в небе высокие дуги, мчались к точке сбора за третьей линией. Никто в своем уме не позавидовал бы солдатам, распластанным там на полу. Полковник смотрел, как «тушканчики» проходят над зеленой точкой, что обозначала улетающий транспортник. Сержант Миллер неплохо справился, за две минуты запустил двигатели и поднял машину со взлетки, а теперь на всей мощности уходил подальше от Абандалакха. Ну, может, чуть-чуть завидовал остальным коллегам, что окажутся в сравнительно безопасном месте раньше, чем «Локи» пройдет половину дороги между второй и третьей линиями. Лучше терять сознание при десятикратном ускорении, чем чувствовать на спине дыхание чудовища.

Два «тушканчика» вдруг взорвались.

— У нас пробой! Он использует покров вероятности!

Полковник не опознал этот испуганный голос, но сейчас же на экране появилась картинка со спутника. Там Абандалакх выглядел как великанский бублик цвета гнилой серости, с разрывами, клейкий. Полковник не знал, отчего вид его ассоциировался у него с клейкостью, может, из-за того, что тварь словно перетекала с места на место, вместо того, чтобы честно ползти.

— Наложить радары! — бросил он коротко.

Покров вероятности лучше всего был виден на радарах, он менял электромагнитные волны, так что вокруг твари проступал грязно-фиолетовый нимб, вращающийся медленно и величественно. Местами плащ был не так уж и плотен, словно редел, и поэтому все целиком это напоминало крылья циклона или вращающуюся галактику.

И вдруг, на глазах штаба, одно из крыльев распрямилось и вытянулось вперед. Фиолетовое щупальце, которое выглядело сейчас словно тоненькая ниточка, высовывающаяся из клубка шерсти, выстрелило вперед, протянулось над второй линией укреплений и легонько, почти с лаской коснулось следующих трех «тушканчиков».

Кто-то когда-то сказал, что эти машины вообще не должны бы летать. Мощные двигатели, всегда работающие на полную силу, на грани взрыва, рядом с ними — пустая банка трюма, а на самом верху — маленькая кабина, забитая электроникой настолько, что почти не оставалось места для пилота. Если выходил из строя хотя бы один блок, «тушканчик» был обречен — целостность постоянно подвергалась серьезным нагрузкам, работала на пределе выносливости людей и материалов. А покров вероятности выдергивал системы «тушканчиков» за этот предел.

Первый взорвался, второй распался на части, третий внезапно потерял скорость и свалился вниз.

— Врассыпную!!! — прорычал полковник во всю силу своих легких, хотя щупальце уже опадало вниз, к окопам третьей линии. Ударило в них несколько раз вслепую и начало втягиваться. «Тушканчики» сломали строй, беспорядочно помчались во все стороны. Только бы побыстрее и как можно дальше.

— Тревога у Завиши. — Этот голос он знал: капитан Клаузен, специалист по пустышкам.

— Что там?

— Повреждение систем сенсорного контроля.

— А по-человечески, капитан?

— На мгновение он увидел правду, господин полковник.

— Вот сука! Заблокируйте это ему, мать вашу так! Что еще выйдет из-под контроля?!

Пожалуй, не стоило давать волю раздражению, поскольку ответ пришел быстрее, чем ему хотелось. Отдергивающееся щупальце внезапно свернуло в сторону, после чего обмоталось вокруг «Локи». По крайней мере так это выглядело на радарах. Машину внезапно затрясло, двигатель — тот, который отладил капрал Ханако, — сыпанул искрами и заперхал, а тяжелый транспортник завалился на бок, теряя высоту. Сержант Миллер не был настолько хорошим пилотом, чтобы удержать его в воздухе на одном моторе.

Если еще был жив, конечно.

Но потеря трех невписанных пустышек и их сменных частей уже не имела никакого значения. Не с учетом того, что показал им Абандалакх.

Заскрежетал динамик.

— Приказы командованию стратегическими бомбардировщиками. — Генерал по-прежнему говорил спокойно и сдержанно. — Пусть прогревают двигатели, но пока не взлетают. Проверьте, как далеко он дотягивается полем, бомбардировщики должны держаться в десяти километрах от этой сферы. И…

Он заколебался.

— И еще одно, полковник Кон-Кавафа. Прошу переслать в штаб порта пароль «Голубой парень». Это все.

* * *

У страха может быть особый вкус. Это трюизм, использованный сотни раз, но правдивый до боли. Когда у тебя во рту становится сухо, когда вкусовые сосочки сигнализируют, что секунду назад кто-то накормил тебя парой старых носков с завернутым в них куском несвежего мяса, — пусть даже миллион таблеток и уколов удерживает тебя по эту сторону паники — ты уже знаешь. Твое тело, его первобытная часть, всегда готовая к бегству или битве, боится. Причем так, что будь ты угодившим в силок зверем — отгрыз бы себе лапу, только бы сбежать как можно дальше.

Или разбил себе голову о стену клетки.

Сестра Вероника сглотнула слюну, стараясь избавиться от мерзкого привкуса на нёбе. Молитва помогала, очередные «Богородица Дева, радуйся» и «Отче наш» стекали с губ непрерывным потоком, они молились дуэтом, он — не отводя взгляда от ее лица, она — сосредоточившись на зернышках четок в пальцах.

Не нравилось ей, как капрал смотрит. Неподвижно, почти не моргая, а губы его бормочут слова механически, совершенно их не осознавая. Молитва без осознания — та, которую мы просто бормочем, та, которую можно оттарабанить, думая о других вещах, — оскорбление для Господа. Впрочем, о чем ему сейчас думать? Как именно освободиться? Они здесь одни, никаких свидетелей, он мог бы сделать что угодно, изнасиловать, искалечить, убить, а потом заявить, что она поддалась магхостам и что сама над собой это учинила. В случае гибели на линии фронта никто не станет проводить тщательное расследование.

Не сейчас.

— …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Радуйся, Мария…

Она сильнее подчеркнула несколько последних слов, пытаясь по ритму дыхания капрала, по тому, как он лежит, понять, доходит ли до него молитва. Тот даже не дрогнул, не сменил позу, губы его продолжали бормотать здравицы. Собственно, он именно это и делает, поняла она вдруг. Не молится, не отдает себя под опеку Богоматери, а просто бормочет здравицы, бормочет бессмысленно, как толпы псевдохристиан, что в тщете топчутся пред алтарем и считают, будто десять, пятьдесят или сто оттарабаненных кое-как молитв отворят им врата в Царствие Небесное. По-прежнему ничего не изменилось, люди сводят религию и веру к визиту в церковь, бывают там два-три раза в год — и лучше, чтобы проповедь была короткой и забавной, лучше, чтобы после исповеди священник не накладывал слишком тяжелого или, Боже сохрани, долгого покаяния. А потом — возвращаемся к своей жизни, обманам, изменам, лжи и всему, от чего близким станет хуже. Даже сейчас, даже когда отворились врата преисподних и калехи отправились покорять мир, мало что изменилось. Сперва война наполнила церкви до краев, тот факт, что молитва может спасти душу от магхостов, привел в нее больше неофитов, чем видение в Фатиме. А потом явилась наука, этот новый идол, и начала собственную евангелизацию. Это не демоны, просто инопланетяне, это не душа, просто сбой в функционировании мозга, и наконец: это не вера, но орудия и боевые автоматы вас спасут.

Скоро последние люди сбегут с этой планеты, равно побежденные как Чужими, так и собственным неверием, — но и тогда ничего не изменится. Люди продолжат по привычке бормотать здравицы, думая о футбольном матче, обеде или любовнице.