Конан и Пришелец из другого Мира

Вздохнув, Конан кинжальчик отобрал, после чего, уже не стесняясь, женщину тщательно обыскал: новых сюрпризов ему не хотелось. Связанная свирепо рычала, явно ругалась, дёргаясь всем телом, которое Конан теперь упаковал понадёжней, привязав ещё и её ноги к кистям рук. Женщина наверняка снова осыпала его отнюдь не комплиментами, которых Конан, и без того не страдавший излишним тщеславием, к счастью, не разобрал. Покачав головой, он сказал:

— Зарекался ведь. Обыскивать вашего брата — вернее, вашу сестру! — невзирая на вашу «природную стыдливость», приличия, и прочие нормы общечеловеческой, так сказать, морали. Ну вот теперь могу в очередной раз попенять себе, от природы очень стыдливому и целомудренному. И порадоваться: ни заколка с шипом, ни игла с ядом, ни второй ножичек мне больше не страшны. Не без удовлетворения могу сделать тебе комплимент: тело у тебя на редкость стройное. Я бы даже сказал — несколько излишне стройное. Голодали вы с подельниками, что ли?

Ответом его не удостоили, если только не считать за таковой оскорблённое фыркание. С новыми силами женщина упорно сверлила его очередным «огненным» взором, словно собиралась и правда — прожечь в варваре дырку. На что Конан отреагировал традиционно — снова лёг, поёрзал, устраиваясь поудобней, и отвернулся.

Буквально через минуту женщина начала жалобно подвывать, и поскуливать — как больная или побитая собака. Конан вновь повернулся к ней:

— Если обещаешь не отнимать моё время сна бессмысленными выражениями и проклятьями, могу вынуть тебе кляп. Но! Только если ответишь мне на кое-какие вопросы.

Женщина вновь озверело зарычала, отрицательно мотая головой — а больше ничем она пошевелить и не могла: Конан к делу «упаковывания» подошёл капитально. Киммериец пожал плечами:

— Ну, как знаешь. Мне твой скулёж спать не помешает.

С минуту было тихо. Очевидно, женщина оценивала серьёзность угрозы. Потом, похоже, поняв, что именно так всё и произойдёт, а спящего здоровым и крепким сном северного гиганта она уже точно не добудится, промычала что-то вроде «Угу!»

Конан вновь встал, и подошёл. На этот раз при его приближении женщина не заёрзала, пытаясь дёргаться, как в прошлый раз, а просто лежала, молча и вполне спокойно глядя ему в глаза. Но Конана это обмануть не могло: уж он-то о женском коварстве знал не понаслышке… Поэтому вынимая кляп, он опять, как и при вставлении, аккуратно придерживал её голову за шикарный хвост волос: чтоб не укусила!

Но женщина повела себя вовсе не так, как он ожидал: она усмехнулась:

— Сволочь. — и, увидев, что он собирается вставить только что вынутый ком материи назад, поспешила поправиться, — Нет-нет, это — не ругательство. Это просто констатация факта. Ты — коварный, безжалостный, беспринципный реалист. Смотрю, с женщинами, в том числе и с женщинами-воинами, уже встречался. Иначе — точно удалось бы тебя цапнуть! Или надурить.

— Ты права. — эта часть воспоминаний Конана отнюдь не радовала, — Встречался я и с амазонками Таврии, и с ведьмами Иглстаза. — про свою первую, и самую светлую любовь к мужественной Валерии он предпочитал не упоминать, — Не говоря уж о других «приятных» встречах. Хотел бы забыть — да себе дороже выйдет. А так — всё-таки — бесценный опыт. Порадовать, правда, не могу: тебе до них далеко.

— Да и ладно — я, собственно, и не претендую. Но поражает меня другое.

— Да? И что же это? — варвар заинтриговался.

— Я-то думала, ты меня сразу изнасилуешь! Раз уж связал. И защитить меня некому.

Конан рассмеялся, негромко, и от души:

— Извини. Опростоволосился, да. И как же это я о таком забыл… Бонус, так сказать, моей умопомрачительной победы. Приз за доблесть. Нет, не то, чтоб мне прямо вот позарез было надо, но если ты очень попросишь… — Конан сделал вид, что приподнимается с песка, и даже показал, будто собирается расстегнуть ремень штанов. Женщина снова усмехнулась:

— Ладно уж, кобель хренов, доблестный жеребец-производитель, сиди себе. Кого ты обмануть собираешься? Тебе, как вижу, на самом деле это сейчас нужно точно так же, как и мне. То есть — никак.

Конан снова рассмеялся, покачав головой:

— Ты, смотрю, тоже — реалистка. Твоя правда — у меня сейчас другие приоритеты.

— Вот как? У тебя есть и «приоритеты»?! И какие же это, интересно узнать?

— В первую очередь я собирался выяснить, нужны ли ещё многомудрому султану Мехмету Шестому и его верноподданнейшему вазиру Бетани-беку, наёмники, или они уже и сами разобрались с не то — монстром, не то — магом из-под горы.

— А-а, так вот зачем ты здесь… — разочарования в тоне не уловили бы только цикады, так и не утихомирившие своего ночного треска-сверчания, — Ну правильно. Слава о тебе обгоняет даже песчаные бури. Да, такой как ты, мог бы, вот именно, попытаться.

— В-смысле — такой как я?

— Самоуверенный. Здоровый. Избалованный собственными победами, и поэтому свято верящий в свою непобедимость. Словом — тупой, но сильный баран!

— Ты обещала.

— Извини — вырвалось! Больше ругаться не буду. Собственно, я о тебе забочусь — пытаюсь тебе, горилла ты перекачанная, доказать, что деньги трупу ни к чему.

Конан позволил себе ещё поухмыляться с долей самоиронии:

— Я не качался. Это, — он поиграл мышцами могучей груди, — получилось само по себе. Оно — просто следствие того образа жизни, который я веду.

— Ах, вот как. — она даже не давала себе труда скрыть иронию в тоне, — А остепениться ты не пробовал? Жениться, там, на какой-нибудь царице. Принцессе… Ну, или дочери богатого купца? Были же, насколько я слышала, возможности?

— Были. Всё верно. — Конан почуял, как невольно заиграли снова под кожей щёк желваки, — Но — это было бы… скучно. Слишком постно. Пресно. Словом — не для меня!

— А-а, так ты — любитель внести в свою жизнь «перчика» приключений?

— Точно. И — не забывай! — кровавых схваток не на жизнь, а насмерть. И путешествий. И знакомств с новыми людьми. Не назову, конечно, вот конкретно наше — оригинальным, но — тоже годится. В качестве очередного дорожного «приключения». Впрочем — малоприятного. И ничем особо интересным не выделившимся. Разве что — задушевной беседой. Впрочем, я обратил внимание, и вполне заценил твою попытку уйти от темы.

Так — что? Убит уже колдун-монстр?

— Нет.

— И… Много уже жертв среди «мирного населения», а проще говоря — народа?

— Много. — чёрные глаза почему-то стали ещё черней, и выражение иронии и презрения из них почему-то пропало, как и из голоса, — Погибло не меньше тысячи человек. И ещё — более семиста мужчин из разных сёл и деревень утащено монстрами вниз, на «преображение». И это — только за последние три месяца. Твари не щадят при набеге на поселения ни женщин ни детей — их они убивают прямо на месте. Даже маленьких мальчиков не оставляют в живых, хотя… Я слышала, что некоторых убитых женщин и детей тоже… Забирают. А вообще их интересуют только юноши, да мужчины: взрослые, и крепкие. Те, из которых прямо сейчас получатся уже взрослые и крепкие воины-ящеры. Таких только в нашей деревне набралось не меньше тридцати!..

— Так твою деревню…

— Да. Да… — тут, как ни странно, в глазах столь мужественной и воинственной женщины проступили слёзы, ярко заблестевшие в огне костерка, куда Конан снова подбросил дров, и она даже отвернулась, очевидно устыдившись такого проявления чувств.

— У тебя… Убили кого-то из близких. — Конан сразу понял это, — Семью?

— Да. Семью. Всех. Мать, её сестру — мою тётку. Отца — он оказался на взгляд тварей слишком старым и хилым! Двух моих сестёр, младшего брата… Старшего забрали — во-всяком случае я, когда вернулась из города, его трупа не нашла.

— А что ты делала в городе?

— Ха! Что делала… — женщина криво усмехнулась, — Мы со старейшинами пытались воззвать, так сказать, к совести и чести нашего любимого Мехмета Шестого, и вымолить у него отряд воинов. Чтоб не дать тварям снова потравить наши поля, и повыкорчёвывать уже до конца остатки наших плодовых деревьев: абрикосов, персиков, яблок, миндаля… Ведь если всё это пропало бы, нам попросту нечего стало бы есть! И мы все должны были бы или умереть… Или убраться к чёртовой матери с насиженного места. А наше селение — наша родина!

— Прости. Жаль твоих родных. Но ведь погибли, наверное, не только они?

— Нет, конечно. Во всей нашей деревне не осталось ни единого живого человека. Мужчин забрали, остальных, с точки зрения их главаря не представляющих ценности — даже грудных детей в люльках! — просто убили. Я… — тут женщина прикусила губу, и ей удалось сдержать рыдание, но слёзы так и побежали по загоревшим щекам, прокладывая две блестящие в свете костра дорожки. Конан, внешне оставаясь всё так же спокоен, спросил:

— Но кто же тогда эти люди, что сейчас были с тобой?

— А, это… Это те, кто ездил со мной к султану. Делегация, так сказать. Старейшины. Хоким — ну, глава нашей деревни. Ну, и я — старейшины и жители посчитали, что у меня достаточно… красивая внешность, и меня, с разрешения родителей… — женщина замолчала, опять кусая губы. Но Конан и так всё понял:

— Они хотели предложить тебя, как дар, или взятку, в гарем султана. В обмен на войско?

— Да. — а вот теперь женщина не сдерживала громких рыданий, и не играла. Похоже, к горю за убитых родных добавилась и горечь от уязвлённого самолюбия — что не «произвела», так сказать… Слушать было тяжело.

Конан вздохнул. Но слёз и всхлипов женщины прерывать не торопился. И только когда рыдания стихли, сказал:

— Я — ты права! — беспринципный и циничный наёмник. Прожжённый прагматик и реалист. Но ещё я сейчас — самый, наверное, востребованный, и умелый воин на всю Ойкумену. Я не привык скромничать. И если я говорю, что если кто и справится с вашим монстром-магом, так это я, то, значит, скорее всего, так оно и есть. То есть, по-идее, вам с вашими старейшинами нужно было не нападать на меня, а наоборот — всячески способствовать. Успеху моей миссии. Какого же… э-э… Неграла?!

— Но Конан! Мы же не знали, что это — ты! Мы думали — обычный путник.

— А за каким, Бэл его задери, чёртом, вам нападать на «обычных путников»?

— Ну как — за каким?! Во-первых, отобрать его припасы. А во-вторых, привлечь хоть так внимание сволоча Мехмета к нашей деревне! Ведь мы собирались, как уже делали, оставить такие следы, будто тебя растерзали порасплодившиеся и поразбежавшиеся на всю округу — твари-ящеры!

— То есть, вы наивно полагали, что ваш Мехмет Шестой заморочится уничтожением тварей лишь для того, чтоб поддержать свой «международный авторитет» и добрососедские отношения с купечеством других стран, о безопасности которых он якобы таким способом заботится?

— Ну… Да! А как бы мы ещё могли убедить его в том, что убить расплодившихся тварей необходимо?! — сейчас, когда она вновь пришла в возбуждение, Конан отметил, что она и правда недурна собой. И даже — весьма недурна. Только вот завзятая очень. И злая на весь свет. Впрочем, это, похоже, не её вина.

Вместо ответа Конан просто вздохнул. Но всё же счёл нужным пояснить:

— Раз ты слышала обо мне, кое о чём должна знать. Разумеется, в силу специфики своей работы я встречался и с султанами, и с падишахами, и с царями, и королями, и со всей прочей кликой высокородных правителей и их чиновников. Поверь: я неплохо знаю эту братию. В какой бы стране это не происходило, система везде одна и та же. Если что и интересует правителя в первую очередь — так это своя жизнь, и жизнь родных и близких. Наследников. Чтоб всем они были обеспечены. Ну, ещё сооружение помпезных личных дворцов — для престижа. И крепостной стены столицы — для безопасности.

А что беспокоит таких правителей в последнюю очередь — так это жизнь и интересы народа их страны. То есть, тех, кто по-сути кормит и обеспечивает так сказать, материальные блага и самому правителю, и его родным и наследникам. Печально, но это почти повсеместно так. Я, конечно, не рад такому положению дел. Но делать в этом смысле ничего не могу, да и не собираюсь. Я простой наёмник. Солдат удачи, а не вот именно — Бог, чтоб вразумлять, или «восстанавливать справедливость»! Но!

Приятные на ощупь и на зуб круглые золотые блестяшки, на которые я могу вести весёлое и приятное существование, водятся, к сожалению, только у тех, кто тем или иным способом обобрал свой — или чужой, если речь о каком-нибудь сатрапе! — народ.

Извини. Призвать к порядку местных султанов и бюрократов — не моя проблема.

— Понятно. Собственно, я и не претендовала. А что тогда — твоя проблема?

— Сейчас — выспаться. А дальше — то есть, завтра — продолжить своё путешествие во дворец султана Мехмета Шастого. И предложить там свои услуги. Ему, или вашему деловому вазиру, если его Величество опять окажется… Болен. Или недееспособен.

— Да, ты прав. Султан наш в последнее время… Сдал. Если можно так сказать. Ну, или попросту спился и превратился в маразматика-импотента, если верить грязным сплетням, что распускают про него слуги этого самого вазира. Не без умысла, как я полагаю. И прогулок по стране его Величество больше не делает — из-за опасности, которую, якобы, представляет для него «свежий воздух»! Малярии он боится. Но вот насчёт того, что делать всё это, то есть — изолировать султана, и клеветать на него придумал сам вазир… Ха!

Скорее, его любовница, про которую чуть ли не открыто говорят все — любимая жёнушка нашего Мехмета!.. Сука, кстати, редкостная! Это она меня и… — женщина прикусила язычок и замолчала.

— Знаешь что… Закулисные интриги, борьба за власть, свержение существующего султана, или помощь в усаживании на ваш трон, и, соответственно, на ваши, народа, шеи, нового нахлебника или нахлебницы — тоже не моя задача. Моя задача — сделать работу, и получить за неё деньги. И свалить отсюда туда, где я смогу их спокойно прогулять. Всё.

— Циник. И прагматик.

— В твоих устах это звучит как комплимент. Ладно. Заболтались мы что-то — а мне нужно выспаться. А то уже три часа как зашло солнце, а я из-за вас глаз не сомкнул. Это не способствует. Моему товарному виду. И боевой форме. Так что если обещаешь не мешать, и не пытаться прикончить меня, могу снова отвязать тебе руки от ног, чтоб могла улечься поудобней. И даже кляп вставлять не буду. Так как?

— А как насчёт — совсем развязать? А то у меня руки уже затекли.

— Ага, смешно. — Конан для виду покудахтал, изображая смех.

— Скотина бессердечная.

Ну, тут уж Конан захохотал в голос. Женщина буркнула:

— Ладно уж. Обещаю.

— Я рад. Но — не устраивает. В таком виде. Как насчёт клятвы? С упоминанием имени кого положено при клятве? — Конана так просто было не поймать.

— Клянусь именем Мирты Пресветлого не пытаться тебя убить. И не шуметь.

— Хорошо. — варвар неторопливо разрезал верёвки, стягивающие в узел гибкое тоненькое тело. Пленница с видимым облегчением распрямила туловище, покряхтев, и подвигав им по песку. На лице уже не было ни злости, ни горечи. Конан сказал:

— Спокойной ночи. Как, кстати, тебя зовут-то?

— Резеда.

— Ну, значит, спокойной ночи Резеда.

— Спокойной ночи Конан-киммериец.

3

Разбудило Конана снова солнце — он обнаружил, что оно умудрилось уже подняться над невысокими холмами степи-пустыни, и теперь светит ему прямо в глаз.

Поморгав, он сел. Огляделся. Странно, но тело его пленницы очень даже мирно лежало на том самом месте, где он его оставил, и даже действительно молчало. Хотя чёрные миндалевидные глаза уже моргали на него. Выражения их, однако, Конан не понял. Как и странных ноток в интонации голоса, когда её ярко-алые губы вдруг раскрылись:

— Доброе утро, Конан-киммериец.

— Доброе утро, Резеда. Знаешь, я привык, чтоб меня называли просто — Конан. Да так и проще и быстрее.

— Хорошо. Тогда и я буду тебя так называть.

— Недолго, надеюсь. Потому что по здравом размышлении я решил отпустить тебя. Да и что бы я стал с тобой делать? Продал бы какому-нибудь караван-баши, или торговцу, в рабство? Ха!

— Смотрю, ты уже всё обдумал и решил. А меня ты не забыл спросить?

— И о чём же это я должен был у тебя спросить?! — Конан решил проблему недоумения традиционно — почесав в затылке.

— Как — о чём?! Захочу ли я оставить тебя, и свалить куда-то во мглу преданий. А я вот — не захочу!

— То есть? — теперь Конан и правда был удивлён не на шутку.

— То есть, я остаюсь с тобой, мой сильный, большой, но непонятливый друг. Собственно, это ты вынуждаешь меня принять такое решение!

— Я?!

— А кто же?! Лишил меня последних возможностей к добыванию пропитания, убил тех, кто меня защищал, и отлично знаешь теперь, что податься-то мне — не к кому! Вот и получается, что теперь ты должен обо мне заботиться, и я теперь — твоя новая напарница!

Конан покудахтал, изображая в очередной раз смех, хотя ему сейчас было вовсе не смешно. Однако он вынужден был изобразить ироничное веселье, потому что нужно же хоть как-то сохранить лицо. А тяжело его сохранить, когда тебя словно ударили трухлявым бревном по голове. А ещё он предвидел новые трудности. Но где-то она…

Бэл его задери! Верно: в какой-то степени эта Резеда права! Она осталась абсолютно одна на белом свете, деревня разгромлена монстрами, султан оказался равнодушной и трусливой сволочью, да ещё и подкаблучником, и кроме как действительно попасть в рабыни, или наложницы чьего-нибудь гарема, ничего Резеде не светит.

Но с другой стороны — вешать на себя такую обузу! Да ещё без работы!..

Конан, уже сердясь, что на него пытаются надавить, фыркнул:

— Уже всё распланировала, да? А если я вот прямо сейчас встану, соберусь, да уеду, оставив тебя связанной на песке?

— Не верю! Кто угодно мог бы так поступить, но не ты, Конан-киммериец! Ты — человек чести. Ты не убиваешь женщин и детей! Да и сейчас не допустишь, чтоб из-за тебя погибла беспомощная и беззащитная женщина!