Метресса фаворита. Плеть государева

— А я на похороны как раз и не оставался, — соврал Корытников, — по делам спешил, вот и не остался. Людей спросил, когда Михаил Андреевич пожалует, а те только руками разводят. Мол, до ближайшего кабака точно доедет, а вот дальше...

— Неужели даже к благодетельнице не приехал? — почесал в затылке Парфён. По всей видимости, нарисованная Корытниковым картинка, показалась ему вполне убедительной.

— Потому я сюда и приехал. Думал, застану, ан нет. Но для бешеной собаки сто вёрст не крюк, знать, судьба моя такая, придётся возвращаться. — Он шагнул в сторону двери, но гигант и не подумал подвинуться.

— Аглая сейчас воротится. Ты посиди, отдохни, — примирительно загудел богатырь, протягивая к Петру Петровичу огромную, точно оглобля, ручищу, и пытаясь ухватить его за плечо.

— А чего мне тут рассиживаться, пойду лучше на свежем воздухе покурю, — Корытников сделал обманный шаг назад, уворачиваясь от лапищи, и тут же схватил крестьянина за протянутую руку и резко дёрнул на себя. Не удержавшись на одной ноге, инвалид подался вперёд, так что следователь сумел, перепрыгнув через него, выскочить в дверь, вдогонку ему полетел костыль.

Вылетев из избы, Корытников бросился к конюшне, где оставил Яшку с лошадьми. Кони мирно жевали овёс, а вот коляски не наблюдалось, должно быть, местные работники поставили её куда-нибудь под навес. Не зная, как поступить, Пётр Петрович оглядывался, высматривал своего кучера.

— Есть письмо для Михаила Андреевича, — тронув его за плечо, почти пропела Лукьянова. — Пойдём, батюшка, секретарь тебе сам отдаст, сказал «под роспись».

— Отчего же тебе не отдал? — Корытников не мог решиться, как поступить, Якова не было видно, и где искать? Спит где-нибудь на завалинке или пошёл к ближайшему трактиру, где празднуют рождение начальниковой дочки. Со стороны задней улицы, действительно, раздавались пьяные голоса, нестройно тянувшие песню: «Как по морю, морю синему».

— Кто я такая, чтобы мне офицерскую почту доверять? — запричитала тётка. — Пойдём, барин, в канцелярию, там тебе всё и отдадут.

Всё ещё оглядываясь в надежде обнаружить наконец слугу, Корытников позволил Лукьяновой увлечь себя к зданию штаба, в последний момент соображая, что коварная ведёт его не с парадного, а с чёрного хода.

— Нетто я тебе слуга, чтобы с этой двери заходить? — в последний момент заупрямился следователь. Но тут дверь распахнулась и возникший в проходе молодец ловко тюкнул следователя по голове. Пётр Петрович охнул и обмяк, парень затащил несопротивляющееся тело в помещение. Дверь захлопнулась. Лукьянова воровато оглянулась и, перекрестившись, последовала за ними.

После заседания Псковитинов отозвал в сторонку собирающегося уходить Мусина-Пушкина, шепнув ему, чтобы тот незаметно остался, когда все покинут Судебную палату.

Немало заинтригованный, Иван Петрович вышел из зала заседаний одним из первых, после чего поднялся на этаж выше и, дождавшись у окна, когда все чиновники покинут здание суда, явился к Псковитинову. В ожидании приятеля тот сидел на судейском месте и читал какую-то бумагу.

— Дело, к рассмотрению которого я хочу вас привлечь, Иван Петрович, достаточно опасно, но да я, право, нынче здесь, пожалуй, одному вам и доверяю. — Александр Иванович задумался, листая разложенные перед ним материалы дела. — Так что, если откажетесь, пойму и приму как должное.

— Что случилось? — Мусин-Пушкин протёр очки. — Зная вас, уверен наперёд, что вы не предложите мне что-либо недостойное или... — Он задумался, подбирая слова. — Простите бога ради, но я солдат и не привык красиво изъясняться. — Не дожидаясь приглашения, он присел на свободный стул.

— Не для кого из присутствующих сегодня на заседании, полагаю, не секрет, что убиенная Шумская полжизни прожила как крепостная крестьянка графа Аракчеева и только после рождения сына вдруг сделалась дворянкой.

Иван Петрович непроизвольно глотнул, но не проронил ни слова.

— Я понимаю, пойти против его сиятельства — это обрести себе таких врагов, как губернатор Жеребцов, а может быть, и... — Он выразительно посмотрел в глаза Ивану Петровичу.

Мусин-Пушкин кивнул.

— В случае, если мы сумеем разоблачить самозванку — Аракчеев, Бог даст, не посмеет пожаловаться на наши действия, но если только у нас не достанет улик... гнев его будет ужасен. Предупреждаю вас, Иван Петрович. — Он поднял перст для большей выразительности потрясая им, словно грозя небесной карой.

— Может ли Шумская оказаться подлинной дворянкой? — Мусин-Пушкин казался взволнованным, но не напуганным.

— Я не верю в это. — Александр Иванович подошёл к окну, какое-то время наблюдая, за метущим дорожки дворником.

— И всё же?

— Нет. — Он помотал головой. — Определённо, такого просто не может быть. Дочь цыгана-кузнеца, рождённая в Гатчине?! Запрос туда я уже выслал. Ну, скажем, один процент из ста, и ни копейкой больше. Впрочем, несколько дней назад я уже наслушался дивных версий, достойных пера лучших современных писателей, отображающей любовные романы дочери Петра Петровича Корытникова.

— Я понял. Что я должен сделать?

— Я бы хотел, чтобы вы поехали в Грузино. Я выдам вам все полагающиеся в таких случаях документы, необходимо запросить бумаги этой самой Шумской. Поинтересуются для чего, отвечайте — для следствия. Алексей Андреевич, сами изволили слышать, человек-часы, стало быть, зануда и бюрократ, не может быть, чтобы он не выдал официально затребованного документа, я же вам это самое требование оформлю наилучшим образом.

Впрочем, если сам документ не выдаст, попросите разрешение с него копию снять. Больше всего интересует, кто выдавал, где выдавал, ну да вы сами разберётесь. В нашем деле мелочи нередко главную роль играют. — Он улыбнулся.

— Всё сделаю, не извольте беспокоиться. — Мусин-Пушкин встал и по-военному поклонился.

— Эх, право, совестно мне вас на такое дело посылать, волку в пасть. Был бы рядом Корытников, я бы его за себя здесь оставил и сам поехал, но, как назло, он до сих пор не воротился. Впрочем, если только что, если гроза, если Аракчеев взбеленится, ради бога, так и говорите, мол, я попросил.

— За оказанное мне доверие спасибо. Сие поручение считаю делом чести, а вот за чужими спинами хорониться — прошу покорнейше извинить, не приучен. — Мусин-Пушкин казался глубоко уязвлённым.

— Ну, полноте милостивый государь. Что вы, право, так вспыхнули? — Псковитинов покраснел. — Работа у нас такая. А если что, вам всё одно придётся на мой непосредственный приказ ссылаться, потому как я вам его сейчас и выдам.

Корытников очнулся от того, что кто-то звал его. Открыл глаза и тут же зажмурился, поражённый невероятной силой боли. Голова разрывалась, всё плыло и проваливалось, его мутило, при этом жутко хотелось пить.

«Уж не отравился ли я?» — подумал следователь и в следующее мгновение увидел своего пропавшего слугу. Яков, должно быть, давно уже пытался его разбудить.

— Что тебе нужно, Яша? Какого чёрта? — спросил он, с удивлением обнаруживая, что лежит не в пастели, а в своей коляске и находятся они не в комендантской роте, а посреди чистого поля.

— Барин, Пётр Петрович! Ну что ты тут будешь делать? Кабы вы спокойно спали, так я бы и ехал себе мирно. Вы же то плачете, то стонете, а тут вдруг подниматься надумали. И это в таком пьяном виде! Да коли вы у меня кувыркнётесь из коляски, как я сие безобразие Марии Петровне объясню? Скажет, не уберёг барина? Загубил во цвете лет.

— Что ты несёшь, каналья. Какой «пьяный»? Почему так болит голова? Может, я того, отравился? Почему водкой несёт? Подай воды.

— Отравились, отравились. Этим делом и отравились. — Яков поспешно достал сундучок с походным столовым прибором, который запасливый Корытников обычно возил с собой, и, протерев кружку полой серого от пыли сюртука, налил в неё воды.

— Что случилось? — Головная боль не отступала.

— Так как же? У местного начальника праздник был, все пили, ели, и я ел и гулял со служивыми. Хорошо так гуляли. А потом какой-то парень меня за руку хвать — и буквально от стола тащит. Барин, говорит, твой потребовал срочно в Грузино его везти, вот и кони ваши запряжены и экипаж в дорогу подготовлен и проверен. Одного тебя, дурака, днём с огнём найти не можем. Я гляжу, правда, кони запряжены, все вещи на местах, всё честь по чести, только вас нету. Спрашиваю, где же мой барин? Где Пётр Петрович? А он смеётся, сейчас, дескать, будет твой барин. «Стремянную» уже выпили, теперь «отходную» да «на лёгкий ход ноги» допивают. Ушёл. А я сижу и не знаю, как поступить. Минуты три сидел, и обратно вернуться вроде как нельзя, и где вас искать — не ведаю. Народ меня к столу зовёт... Потом открывается дверь и появляются тот парень и баба востроглазая, а про меж них — вы, еле живой. Они вас до коляски донесли, посадили. Езжай, говорят, в дороге его ветерок пообдувает, авось ещё до Грузино очухается.

Ну, я и поехал. А что сделаешь, коли дело такое, коли срочно понадобилось?

Корытников не мог припомнить, как пил. Впрочем, судя по запаху от одежды и неприятному вкусу во рту, скорее всего, Яков был прав. Но только пил он какую-то гадость, с любимыми напитками такого не бывало, да ещё и облевался, сам себе рукав залил. Стыдно. Впрочем, могло ли такое случиться? Он, опытный следователь, находясь при исполнении, можно сказать, на вражеской территории, и чтобы нализался до такого состояния с совершенно чужими людьми, да ещё и такими напитками, к которым сызмальства стойкое отвращение имел?!

И за каким чёртом он едет теперь в Грузино? Стоп! Какое, к чёрту, Грузино, когда он оттуда только утром выехал?! Арестованные отправлены в Новгород, Псковитинов поехал в Новгород, и ему нужно в Новгород.

— Стой!

Слуга натянул вожжи, коляска качнулась и остановилась.

Корытников проверил свои карманы, документы, которые он предъявлял дежурному по роте, были при нём, уже, считай, повезло. Попросил Якова найти папку с рисунками и записями? Поинтересовался, не передавал ли тот самый парень вместе с ним каких-нибудь иных документов или писем? Было неприятно говорить о таких вещах с крепостным, но да, не мог же он вот так заявиться в Грузино, не представляя ни повода, ни цели своего приезда. Должно быть этому какое-то объяснение. Очень хотелось кофе или хотя бы чашку горячего чая, да где его взять? Хорошо, что они остановились, во-первых, так его меньше тошнило, во-вторых, что бы он сказал там местным блюстителям порядка? Тем же будочникам. Для чего вернулся?

Папки с рисунками не обнаружилось, никаких писем или приказов, способных разъяснить ситуацию, тоже, меж тем начинало темнеть.

— Доехали бы до села, как люди, спали под крышей. Доктор Миллер, поди, ещё у его сиятельства, так и вас бы посмотрели, с какой это радости человек вдруг всё позабыл? — ныл недовольный проволочкой Яков.

Корытников не знал, как поступить. То, что они вдруг изменили свой маршрут и отправились в Грузино, должно было иметь хоть какую-то причину. Попросив Якова свернуть с дороги и встать где-нибудь на обочине, Пётр Петрович размышлял, как быть дальше.

Послушный воле барина, Яша действительно направился к светлой прогалине между деревьев, за которыми посверкивало небольшое озерцо или пруд. Должно быть, в дневное время крестьянки здесь поласкали бельё, а дети бегали с мостков купаться. Поставив коляску под раскидистую иву, Яков нашёл это место подходящим для ночёвки. Тоже, видимо, был пьян, раз не подумал о комарах, но да Корытников не стал ему выговаривать. Куда важнее было затихориться хотя бы на время, пока мысли не войдут в привычную колею. Почему-то подумалось, что за ними может быть погоня.

И тут Корытников ясно вспомнил, с какой поспешностью утром они покидали аракчеевскую вотчину. Вспомнил, как Псковитинов то и дело оборачивался, ожидая, что их вот-вот нагонят и попросят назад. И вот теперь он находился так близко к опасному месту, что от лично слышал лай деревенских собак.

Потом перед глазами поплыли батоги и мочёные в рассоле розги, плети да кнуты, аккуратно стоявшие в вёдрах или висящие на стене в помещении, где аракчеевские экзекуторы держали свой инвентарь. Неприятное место. Потом возникло лицо Лукьяновой, и Пётр Петрович всё вспомнил. Он видел родного отца Михаила Шумского, а потом какой-то парень оглушил его и... Корытников ощупал голову — и в очередной раз скривился от внезапной боли, нащупав шишку.

Конечно, пьяный может упасть и получить травму, часто так и получается. Но, с другой стороны, пока человек без сознания, при известной ловкости в него запросто можно залить водку. Если подобное мероприятие не закончится банальным утоплением, клиент стопроцентно захмелеет. А им именно это и нужно.

Как они собираются объяснить, отчего барин вернулся в Грузино, а не поехал в Ям-Чудово, как заранее планировал? А пьяным был, у пьяного своя логика. Нужно в Ям-Чудово, так поедет в Грузино. Для пьяного более чем логичный поступок. Получается, что его, как куль, загрузили в коляску и отправили не куда ему нужно, а куда они зачем-то решили его направить. Почему именно в Грузино? В Комендантской роте при деревне Бабино находились экзекуторы Аракчеева, сюда он отправлял провинившихся крестьян и после порки проверял их спины. Теперь они отослали к своему господину пьяного в лоскуты странного типа, пытавшегося собрать информацию о Лукьяновой и Михаиле Шумском, дабы тот решил своей волей, что с ним за это следует сделать.

Но если всё так, куда же теперь ему деваться? В Новгород к Псковитинову или в Ям-Чудово к отцу? Прикинув так да эдак, Корытников решил, что, во-первых, Ям-Чудово ближе, а Александр Иванович всё одно пошлёт за документами, так отчего же не съездить туда самому, нормально поговорить с отцом, объяснить сложившееся положение дел? Да если что, разве Пётр Агафонович не уважит сына и не согласится наведаться к месту своей прежней службы? Нешто не надоело ему отдыхать да хворать? Нет, определённо, отец не стал бы отсиживаться дома, когда у них в губернии такие дела творятся!

Пока Пётр Петрович вспоминал прошедший день и прикидывал, как ему следует поступить дальше, сделалось так темно, что даже если бы он попросил Якова ехать, тот запротивился бы, опасаясь переломать лошадям ноги. Было решено заночевать, где остановились. Яков распряг коней и, связав им ноги, дал возможность попастись. Корытников желал ехать на рассвете. После чего Пётр Петрович устроился, свернувшись клубочком, на своём месте в карете, стараясь не замечать вонючий рукав. Просить слугу простирнуть изгаженную одежду, он не решился как раз из-за темноты. Кто его знает — незнакомый берег, оступится холоп, а что потом... за ним нырять?

Яша постелил себе лошадиную попону прямо на земле. Костра не разжигали. Слуга ещё поворчал, сетуя на злую судьбу, Корытников решил, что утро вечера мудренее, и хотел уже заснуть, когда земля вдруг задрожала от лошадиного топота и на горизонте начало подниматься зарево. Привстав, Пётр Петрович сначала заметил огни, и потом разглядел скачущих всадников.

— Яков, лежи тихо, — скомандовал он, вжимаясь в сиденье кареты и молясь только об одном — чтобы проезжие не обратили внимания ни на экипаж, ни на пасшихся неподалёку лошадей. Впрочем, лошади в поле — явление более чем обыденное, должны же они где-то пастись. Но спрятанная под ивами карета...

На счастье, всадники пронеслись мимо, не приметив путников.

— Это что же это? Пётр Петрович, да неужели же они за нами? — засуетился Яков. — Да, куда ж нам теперь деваться? Поди, они нас теперь в Грузино поджидают. В Грузино нельзя, а снимемся с места да тишком поедем в обратную сторону, поди ж, развернутся и догонят.

— У тебя есть фонари? — Корытников смотрел в сторону Грузино, свет факелов был ещё различим.

— Найдётся. А на что вам? — напрягся слуга.

— А чем землю копать?

— Лопата, что ли? Да на кой она мне, в дороге-то? Вот дома, дома есть. Как можно в хозяйстве без лопаты? Дома найдётся и не одна, а тут откуль я вам её возьму? Тоже скажете, найди ему лопату на дороге. Вот фонари есть. Да только не стал бы я их теперь зажигать, потому как, коли молодчики эти вас в Грузино не найдут, как бы они того, не вернулись. А тут мы с фонарями — берите нас тёпленькими.

— Ты когда со мной в Грузино жил, не приметил, кладбище в какой стороне? — Пётр Петрович напряжённо думал.

— Час от часу не легче, — всплеснул руками Яков, — а кладбище-то зачем понадобилось? Разве на кладбище схоронишься?

— Я спрашиваю, знаешь, где кладбище?

— Как не знать, знаю. Вот в той стороне. — Должно быть, он показал рукой, но в темноте этого не было видно.

— Далеко?

— Ой ты господи, а ведь совсем рядом, как же я сам-то не сообразил. В версте, не более того, мы, когда проезжали, я ещё часовенку приметил крохотную. Стало быть, дальше церквушка будет, где Настасью-то Фёдоровну схоронили. Али не помните? Вы тогда пешочком от графского дома шли, а мы теперь как бы с другой стороны оказались. Одна девка дворовая сказывала, де дядька её, как его, бишь, Трофим, что ли, там за сторожа.

— Отвезти меня туда сможешь?

— На кладбище? — переспросил Яков. — Ночью на кладбище? Вот хоть режь меня, барин.

— На кладбище нас эти дуболомы точно искать не станут. А здесь останемся...

— А что? Можно и на кладбище. Вот сейчас запрягу — и доберёмся. Я и дорогу-то приметил, сейчас по главной, а потом вот туды, налево, стало быть. — Он щёлкнул огнивом, выжигая искру, скрипнула стеклянная дверца фонаря, зашипел фитиль. При коляске Яков обычно держал пару фонарей, но пока что зажёг только один.

Понимая, что, если их преследовали солдаты комендантской роты, у служивых теперь всего два пути: либо устроить засаду в Грузино, либо попытаться вернуться и поискать путников близ дороги, Пётр Петрович решил поспешить. Забрав фонарь, Яков отправился на поиски лошадей, так что Корытников, на какое-то время оставшись в полной темноте, на ощупь проверил вещи. Рисунки бесследно пропали, оружия с собой он не возил, случись принимать бой — обороняться можно было бы разве что кнутом возницы. Он подумал, что не худо было бы обзавестись хотя бы палкой.

Перебирая свои вещи, Пётр Петрович неожиданно наткнулся на незнакомую на ощупь корзину и, весьма заинтригованный, запустил в неё руку, сразу же наткнувшись на узкое горлышко бутылки, и обнаружил, что она там не одна. Забавно, выходит, запасливый Яков умудрился умыкнуть со стола сразу три бутылки водки. Кроме спиртного на дне корзинки обнаружился мягкий узелок с какой-то едой.

Меж тем, должно быть, Яков поймал первую лошадку, фонарь устремился в сторону Петра Петровича. И вскоре тот увидел своего слугу, ведущего каурую кобылку.

— Подержи фонарь, барин. — Яков подвёл лошадку на её место и, ласково шепча ей что-то на ухо, принялся закреплять ремни. Потом он забрал фонарь и отправился за следующей. Всё происходило невероятно медленно, оставалось надеяться, что посланные за ними солдаты, поленятся возвращаться в потёмках. Это давало небольшое преимущество. Наконец все три лошадки были на месте, и, повесив фонарь на дугу, Яков потихонечку вывел тройку к дороге.

— Ну всё, барин, можно ехать. — Фонарь тускло освещал небольшой кусочек дороги, но также был прекрасным опознавательным сигналом для преследователей. Впрочем, тут приходилось рискнуть.

Кладбище действительно оказалось, что называется, в двух шагах, они доехали до развилки и в кромешной тьме повернули налево.

— Ищи домик сторожа. — Пётр Петрович вглядывался в белеющие в свете их фонаря кресты. Яков сотворил крестное знамение.

— Эй, кто там рыщет?! — Незнакомый голос, прозвучавший, как внезапный гром, заставил путников дрогнуть.

— Мы ищем кладбищенского сторожа! — взяв себя в руки, первым ответствовал Корытников.

— Трофим, как тебя? Покажись, ни зги не видим! — вмешался Яков.

В световое пятно нехотя вышел длиннобородый мужик в домотканой рубахе, подвязанной тонким поясом.

— Ну, я сторож Трофим. А вы кто такие? Отчего ночью шляетесь?

— С пути сбились, — взял на себя роль переговорщика Яков. — В Грузино ехали, заплутали.

— Так вон оно Грузино. — Мужик неопределённо махнул рукой. Не доехали вы.

— Не доехали, так что с того? Скажешь, обратно поворачивать? Можно подумать, вижу я, где здесь сворачивать! Того гляди, барина вместе с каретой свалю. Вот на одну из твоих могил и свалю, э-э-э...

— Свалить никак не можно, — поддержал возницу Трофим. — Что же, коли барин твой не побрезгует, можете у меня до утра посидеть. Избёнка, правда, крохотная, но всё не в чистом поле. Только уж не взыщите, угостить-то вас нечем. Печь я летом не топлю, а обед, что мне племянница из села приносила, давно уж поеден. Вот разве что, коли не побрезгуете, горшок простокваши.

Сторожка оказалась вполне пригодным для жилья, даже в зимнее время, домиком, добротная беленькая печь с лежанкой, лавка вдоль стены, явно для спанья, и ещё одна, на которой стояли какие-то мешки и катка. Крохотный столик со скатёркой у окна.

— Мы тебя сами и покормим и попоим, если желаешь. Правда, Яша? — Пётр Петрович подмигнул слуге, и тот, делать нечего, полез в свои закрома.

Вскоре на столе оказались шмат сала, колбаса, хлеб, лук, четыре пирога, по величине никак не уступающие размеру лаптя сторожа, кроме того, Корытников распорядился поставить одну из бутылок. Теперь он ясно видел, что наглый Яков умудрился умыкнуть комендантский самогон.

Наблюдая, как стол покрывается разными вкусностями, сторож счастливо улыбался, почёсывая затылок.

— Каких хороших гостей Бог прислал!

Сам Корытников пить не пожелал, распорядился, чтобы Яков угостил нового знакомого, а сам сел в стороночке. Запах спиртного после недавнего приключения вызывал тошноту, но тут уже ничего нельзя было поделать. После того как Яков и Трофим выпили по первой и закусили пирогами, Пётр Петрович взял за горлышко бутылку и, разглядывая мутную жидкость на свет, поинтересовался, хорошо ли сторож знает доверенные ему могилы. Когда же тот побожился, что сможет на спор с закрытыми глазами найти любую, позволил Якову налить ещё по одной и предложил проверить его память.

— Какую ищем? — с азартом поглядывая на вновь уплывающую бутылочку, осведомился Трофим. — Аглаю Лукьянову — кормилицу помнишь?

— Как не помнить? — расплылся в широкой улыбке сторож. — Родители там её и сынок новорождённый похоронены. Знаю.

— Показать сможешь?