Помоги проекту - поделись книгой:
— Спасибо тебе, Гаврила. Ступай к себе. — Пётр Петрович махнул ему уходить. Лакей принёс разварную рыбу в большой супнице, стараясь не задеть старика, аккуратно обошёл его и, поставив посреди стола, картинно открыл крышку. Столовая тут же наполнилась восхитительным ароматом.
— Подумаешь, жила крестьянкой, так такое вполне можно объяснить, — встрепенулась Машенька. — А что, Александр Иванович, это ведь просто роман! Я слышала, матушка Анастасии, будучи замужем за шляхтичем Михаилом Шумским, страстно полюбила простого цыгана. И из-за этого её движения чувств у неё родилась дочка.
— Фи, Машенька, какие ты нелепицы рассказываешь! — не выдержал отец.
— Так во многих романах случается, — парировала дочка, — дитя несчастной любви. А потом цыган из отцовских чувств выкрал девочку и спрятал у себя. Или, может, мать сама её передала, чтобы муж ни о чём не проведал и не навредил малышке. В общем, жила себе Настя Минкина в деревне, не ведая о своём благородном происхождение. А потом…
— Давно я не проверял твои полки. Чую, пора ревизию произвесть. В общем, если отбросить «как в романе», то картина складывается следующая, Настька Минкина крестьянского сословья, дочь кузнеца Федьки Минкина, родилась в Гатчине, где Аракчеев служил в должности губернатора. Когда он привёз свою новую метрессу в Грузино, она была Минкиной и оставалась крестьянкой Минкиной, пока в один прекрасный день генерал Бухмейер[12] не привёз документы от некого шляхтича, содержателя бедной гостиницы в городе Витебске, Михаила Шумского, что де та — его законная дочь. Маша, голубушка, нельзя ли распорядиться насчёт чая, и пусть подадут в беседку, душа моя. А мы уж с Александром Ивановичем туда подойдём. Люблю на свежем воздухе чаи попивать.
— Сами принесут, — начала ныть дочка, но Пётр Петрович сверкнул на неё глазами, и та пулей вылетела из-за стола. В семье Машу как единственного ребёнка отец, естественно, баловал, и даже позволял время от времени встревать в беседы и давать «дельные» советы, но, когда нельзя, значит, нельзя. — Сын у неё — тоже Шумский, Михаил Андреевич, — продолжил он, когда за дочкой закрылась дверь. — Аракчеев и не скрывает, что его отпрыск — двадцать два года ухарю, а только и умеет, что винище хлестать да девкам подолы задирать. В общем, хоть и учился в пансионах пастора Коленса и потом Греча, по выходу из которых закончил Пажеский корпус, но, — он выразительно повёл плечами, — в общем, парень вырос из рук вон испорченным. С приятностью обращения вовсе не знаком. Во время вакаций помнится, приезжал, так порядочные люди дочерей своих по домам прятали, близко к нему не подпускали. Плевать на Аракчеева, честь дороже. Четыре года назад сей вьюнош был выпущен из корпуса и сразу же стал флигель-адъютантом императора, казалось бы — счастье привалило, но только ненадолго. Не знаю, что там произошло, но только перевели его в гвардейскую конную артиллерию, с тех пор при графе для употребления на службу по его усмотрению. Впрочем, я уже сказал, пустой это человек, думаю, Алексей Андреевич ещё наплачется с сыночком-то. Потому как воспитан он ужасно, и как прилично честному человеку жить — не ведает и к службе государевой не готов.
Они поднялись из-за стола и, выйдя из дома, неспешно направились в сторону беленькой кружевной беседки, стоящей на бережку самодельного прудика. Время от времени Пётр Петрович потчевал гостей рыбной ловлей, которую можно было осуществлять, не выходя из беседки, мирно прихлёбывая крепкий душистый чай с мятой или редкое в этих местах пиво «Портер», доставляемое хозяину дома его двоюродным братом — завсегдатаем столичного Английского клуба. Единственное место в Санкт-Петербурге, где можно было приобрести подлинный «Портер». Во время такой ловли рыбаки занимали места на плетёных креслицах около беседки, забрасывали длинные удочки, продолжая неспешные разговоры о том о сём. Каждому рыбаку Корытников ещё в начале рыбалки выделял по дворовому мальчишке, в обязанности которых входило подсекать рыбу, когда та показывалась из воды, а также добывать зацепившиеся крючки и распутывать лески. Детвора не считала это дело работой и выстраивалась в очередь за счастьем послужить приезжим господам. Ну и те, разумеется, жаловали детишек пирогами да пятаками.
— Как ты сам заметил, сразу же после рождения байстрюка пошли слухи, будто бы Шумская не родила этого ребёнка, а украла у какой-то бабы, чтобы с Аракчеева деньги на него тянуть, — продолжил Пётр Петрович, устраиваясь у стола в беседке. Вошедший вслед за барином казачок лет десяти принёс зажжённую свечу и трубку, которую ловко теперь набивал табаком. — Скверная история. Аракчеев роженицу одарил и ребёнком очень гордился. Но ты же знаешь моего отца. Он не поленился вызнать, кому приписывали мальца. Дело в том, что Минкина, ух чёрт, приелось, веришь ли, неприятно называть её Шумской! Тогда-то она ещё Минкиной значилась, ракалия. В общем, Анастасия Фёдоровна, желая крепче привязать к себе любовника, сказала ему, будто бы беременна. Не знаю, была ли она на самом деле в положении или выдумала, но никого она тогда не родила, а уговорилась с беременной солдаткой Лукьяновой[13], что та отдаст ей ребёнка, а сама привязала себе подушку на живот. Так что никого она не отнимала, следовательно, никто и не жаловался. Денег она Лукьяновой отвалила да ещё и при родном сыне оставила кормилицей.
— Ты говоришь, что ему сейчас двадцать два года, стало быть, родился он в 1803-м, — подсчитал Псковитинов. Приблизительно с того времени, если я не ошибаюсь, и пошли слухи о пропавших младенцах и чёрной магии?
— Да, действительно. — Корытников закурил, с удовольствием выпуская голубоватое облачко ароматного дыма, в беседку вошла Маша в сопровождении лакея, нёсшего огромный самовар, и девушки, в руках которой обнаружилось блюдо с пирогом. Пока прислуга готовила чайную перемену, Машенька подсела к мужчинам, жадно вслушиваясь в каждое слово.
— А тебе, голубушка, следует знать, что, если бы Минкина была рождена не от мужа своей матери, а от безродного цыгана, «по движению чувств», как ты говоришь, она бы не могла претендовать на дворянство и родовую фамилию. И тебе как девице вполне начитанной и разумной это следовало знать, — первым делом отчитал дочь Пётр Петрович.
— Да я и сама догадалась, какую глупость брякнула. — Маша с гневом шлёпнула себя по плечу, убив присевшего на розовый фестончик комара. — Но ведь могло быть и так, что Минкина — подлинная дочь своих родителей, а цыган просто похитил её. Цыгане ведь воруют детей. Всё это знают.
— Цыганам своих чумазых девать некуда. На что им ещё и чужие? — ласково приобнял девушку Александр Иванович.
— Но все же говорят! Решительно все! — не сдавалась Машенька. — К тому же в этом случае всё сходится. Если ребёнка украли и воспитали как крестьянку, она от этого крестьянкой ведь не стала?! А потом генерал Бухмейер поехал в этот самый город и получил от её отца документы о рождении.
— Тогда бы он, как минимум, получил и предписание арестовать похитителя, — парировал Пётр Петрович. — Да и отец, если, конечно, он отец, а не фикция, обязан был потребовать найденную дочь к себе.
— М-да. В таком случае ещё один вариант…
— Всё, уволь дорогая. Александр Иванович приехал о деле говорить, а ты отвлекаешь своими нелепицами.
— Ладно, с утопленником разобрались. А насчёт пропавших детей что-нибудь ещё скажешь?
— А далеко ходить не надо, в прошлом году Минкина отобрала ребёнка у крестьянки Дарьи Константиновой[14], уроженки села Грузино. Эта самая Дарья, возьми на заметку, личность примечательная, богатая баба, муж её, Семён Алексеев[15], ни много ни мало управляющий мирским банком[16]. Между прочим, с окладом в тысячу рублей. Ты, к примеру, сколько на службе государской имеешь? То-то… Представляешь, какой платит оброк своему господину такой крепостной? Для сравнения, сама Минкина получала четыреста рублей. Чуешь? Крепостной человек богаче домоправительницы своего господина!
— Удивил, у нас, почитай, половина богатейших купцов — крепостные.
— Но Минкина всё же отобрала дитя у родителей. Придралась к какой-то мелочи да и наказала на свой лад. В сиротском приюте теперь проживает бедолага, но мать с отцом к нему тайно ездили и на приют сей жертвовали. Об этом и бумаги соответствующие у директора имеются, проверял.
— А ведь это тоже может быть мотив для убийства, — задумался Псковитинов.
— Отчего же нет? Ну, не своими руками, чай, есть в кубышке про чёрный день. Полагаю, когда ты вызовешь эту парочку на допрос, у них и отговорка будет наготове, и твёрдое алиби, где они находились в день и час убийства. Гостей принимали или сами в гости ездили. Большое число народу непременно сможет сей факт подтвердить. Семён — человек умный, законы знает, если это он убийство спланировал, стало быть, и последствия просчитал. Тридцать четыре года, огромные связи, денег куры не клюют!
— Мог бы и выкупить дитё из приюта, нешто Настасья Фёдоровна от лишней тыщёнки отказалась бы?
— Так в том-то и дело, что самодурка. Баба злющая, если ей в башку втемяшится подлость какую сделать, лучше на хлебе и воде сидеть будет, но задуманное осуществит. Впрочем, на каком хлебе, на четыреста рублей, прожить можно, да и Аракчеев разве содержанку свою оставит? Так что… — Он махнул рукой. — А ты нарочно поезжай в наш приют, к отцу Иоанну, он всё про всех знает. Покажет он тебе этого ребёночка, и бумаги о пожертвовании у него в отдельной папочке хранятся. Он мне списки с них делал, но Жеребцов всё отобрал.
— А ты сам ребёнка Дарьи видел? — снова встряла в разговор Машенька. — Каков он?
— Как не видеть? Видел. Золотая головка, ясные голубые глазки. Митрошкой назвали. Дмитрием Семёновичем. Хорошенький, здоровенький. Содержится прилично. Я, не уведомив, заявился, так что они бы не успели помыть да в чистенькую рубашонку приодеть. А вот тебе совсем свежий случай. У купца Сазонова, как ты знаешь, во дворе сплошняком калмыки, ещё прадедом его завезённые. Поколения три уже сменилось, всё, понятное дело, уже обрусели совершенно и веру приняли христианскую. Живут все честь по чести. Сазонов как человек просвещённый время от времени зовёт к себе на обеды с музыкой в восточном вкусе, и крепостные его надевают шаровары, чалмы, туфли с носами такими вверх, ну, ты знаешь, как у звездочётов. Сам Сазонов обряжается шахом, жена его — шахиней. Изображают, так сказать, персидскую жизнь. Все гости сидят на шёлковых подушках, кушают сладости и рассказывают сказки. У кого лучшая, тому и приз. Мы с Машенькой как-то ездили. Она ещё крохой была. Помнишь, Машутка?
— Помню! — обрадовалась девушка. — Только мы давно у них не бывали. Ты всё занят. А поедем, так, чур, я себе не платье, а совсем другое, архалук[17], как у горцев, закажу. Вот смеху-то будет!
— Съездим ещё. Сазонов хороший человек, любезнейший, милейший. У него свои три дочки, так что Машеньке там раздолье о своём, девичьем, поболтать. Непременно съездим, и ты бы, душа, поехал, что ли. С полгода назад у дворовой калмычки, что у Сазонова поварихой служила, пропал детёнок мужеского пола восьми месяцев отроду. Люди Сазонова с неделю в полях, лесах искали, не нашли. Заподозрили, не мать ли извела сыночка, ибо родился он одна ножка значительно короче другой, но купец за своих калмыков стеной встал. Сам в управу приехал и честное купеческое слово дал, что-де повариха его — женщина почтенная, целую ораву детворы невесть от кого прижившая и воспитавшая, не могла такого злодейства сотворить. И знаешь, я ему поверил. Потому как хорошо людишки живут у Сазонова, а где уже орава, как-нибудь хромой мальчонка и прижился бы. К тому же сам Сазонов увечных завсегда жалеет. В общем, не с руки им было от недужного детёнка избавляться, не та ситуация, не те люди. Другое дело — Минкина, я пока эти дела распутывал, уж столько о ней наслушался… она, шельма такая, мне сниться стала!
— Оттого и стала, что ведьма! — обрадовалась Маша. — А как ты объяснишь, отчего Настасья Фёдоровна всегда знала, что крепостные делали?
— Так это самое простое! Я не сказал, что ли? — Пётр Петрович прихлебнул чай. — Кухмистер Иван Аникеев[18] по прозвищу Глазок-смотрок следил за дворней по заданию Минкиной и обо всём ей докладывал. У него дочь Татьяна[19] в горничных у барыни. В общем, что она ему откровенно, из дочерней любви, скажет, то он без замедления госпоже на белой, так сказать, тарелочке с голубой каёмочкой. М-да… А уж она опосля чудеса телепатии являла. Мысли читала о поступках, которые только планировались, наперёд догадывалась. Знаем мы такую магию. Не первый день на свете живём.
А ты сам разве не помнишь Минкиной?
Глава 3. Грузино
Всей России притеснитель,
Губернаторов мучитель
И Совета он учитель
А Царю он — друг и брат.
Полон злобы, полон мести,
Без ума, без чувств, без чести,
Кто ж он? Преданный без лести,
Бл[…] и грошевой солдат.
Разумеется, живя в Новгородской губернии, Александр Иванович не мог ни разу не столкнуться с аракчеевской наложницей. Впрочем, метресса не жена, с ней на всяком приёме не покажешься. Что же до законной супруги, вот с этим у Алексея Андреевича не сложилось. Собственно, законная супруга у Аракчеева была, точнее, числилась. Но на высоком посту жены ближайшего сподвижника императора сия особа продержалась без малого год, после чего была спешно отправлена к матери, где и оставалась по сей день.
Венчание состоялось 4 февраля 1806 года в Сергиевском артиллерийском соборе, Псковитинов запомнил дату, потому что в этот день у него самого родилась дочь Оленька, и от свадебного стола его призвали к постели роженицы. Варвара Никитична разрешилась от бремени на две недели раньше, задумай его сиятельство жениться ближе к реальному сроку, Александр Иванович и не подумал бы оставлять ради такого дела супругу. А тут он успел даже поднять пару бокалов за прекрасную Наталью Фёдоровну[20], которой в ту пору исполнилось двадцать три года, и за новобрачных. В общем, третий по счёту за этот день бокал он уже поднимал у себя дома за здоровье жены и первеницы. Вот почему Псковитинов запомнил дату венчания Аракчеева.
Наталья Фёдоровна, хорошенькая блондиночка, с голубыми глазками и неизменно восторженным выражением лица, казалось, совсем не подходила высокому и мрачному, словно грозовая туча, Алексею Андреевичу. Ко всему прочему за спиной у странной пары шептались обо всём известной связи жениха с его дворовой девкой Минкиной, которая, несмотря на изменённый статус её хозяина, до сих пор не покинула, как шутили остряки, «Аракчеевскую столицу» — Грузино, где числилась экономкой.
Обычно господа, имеющие склонность к крестьянкам, свершают сие неблаговидные деяния в тайне, встречаясь со своими зазнобами в какой-нибудь берёзовой рощице или… А впрочем, помещики — тоже люди, ничто человеческое им не чуждо, но и приличиями пренебрегать не следует. Что уж говорить о здоровых, ладных крестьянках, которые даром что опускают взоры и чуть что — закрывают лицо рукавами, а на самом деле только и ждут, как бы заполучить себе в покровители барина. Говорили, что Алексею Андреевичу придётся порвать всяческие отношения с Настькой ради семейного счастья. Но, разумеется, нашлись и такие, кто бился об заклад, что пронырливая цыганка найдёт способ выжить из дома дочку генерала Хомутова[21].
В день свадьбы Наталья Фёдоровна получила фрейлинский шифр и Екатерининский орден 2-й степени. Год Аракчеев казался вполне себе счастливым человеком, вывозил супругу в общество, а потом произошёл скандал. Кто-то доложил Аракчееву, будто обер-полицмейстер города Санкт-Петербурга, получивший 100 000 рублей на секретные расходы, тратит означенные средства совсем на другие надобности. Он тут же сообщил о доносе государю и занялся расследованием служебного преступления. Для этого Аракчеев должен был произвести тщательную ревизию. Все документы подозреваемого были арестованы и доставлены в дом к Аракчееву. И что же, буквально на первой странице значилось имя его дражайшей супруги! Оказалось, что она, Наталья, два раза получала по 5000 рублей от обер-полицмейстера. Что это могло означать? Наталья Фёдоровна шпионила за мужем по заданию тайной полиции, получая за это оговорённое жалованье? Аракчеев и раньше подозревал, что за ним следят, но то, что тайная полиция исхитрился вербовать для этого подлого дела его законную супругу, было сверх меры!
— Я говорю, что вы получили от обер-полицмейстера два раза по 5000 рублей! — орал Аракчеев.
— Да, получила, но я взяла их по просьбе маменьки, ей были деньги очень нужны… — едва сдерживая слёзы, с достоинством ответствовала Наталья Фёдоровна.
— Женщина, состоящая на содержании тайной полиции, не может более оставаться у меня в доме. Извольте убираться куда хотите! Даю вам час на сборы, и чтобы духу вашего у меня не пахло!
Вот и вся история брака. С тех пор Наталья Фёдоровна Аракчеева проживала в своём поместье Липные Горки в Тихвинском уезде Новгородской губернии. Впрочем, проживала ли? Последнее следовало проверить. Конечно, Наталья Фёдоровна запомнилась Псковитинову голубоглазым ангелом, но, что, если Аракчеев был прав и эта с виду невинная женщина находилась при нём в качестве тайного агента? Впрочем, кто сказал, что в свете причина разрыва была названа верно? Аракчеев не так глуп, чтобы признаваться, что жена покинула его, скажем, застав в постели с Минкиной, или, ещё хуже, ради какого-нибудь смазливого унтера. А саму Наталью Фёдоровну, как известно, никто о причинах ухода от мужа не спрашивал. Так что совершенно не исключено, что графом спешно был измыслен весь этот шпионский роман. История в наших местах редкостная, необычная, и, естественно, слух моментально пошёл в народ, день ото дня обрастая новыми шокирующими подробностями.
Тем не менее в качестве подозреваемой в смерти Минкиной Наталья Фёдоровна должна была занимать одну из первых строчек. Ведь если отбросить шпионские бредни и посмотреть на ситуацию с другой стороны, Наталья Фёдоровна — не робкая уездная барышня, а дочь генерала. Судя по рассказу Аракчеева, имеет знакомых в высших полицейских кругах столицы и бог знает, где ещё. Несмотря на венчание, Алексей Андреевич не уволил Минкину, а стало быть, рано или поздно молодая супруга была вынуждена встретиться с соперницей. Потому что одно дело, когда за мужем числятся грехи в прошлом, и совсем другое, если его бывшая возлюбленная продолжает находиться с ним чуть ли не под одной крышей. Наталья Фёдоровна должна была возненавидеть наглую цыганку и всячески желать ей смерти. Конечно, прошло восемнадцать лет, и, скорее всего, Аракчеева живёт себе в уединении, давно позабыв о своём неудачном замужестве. Но, с другой стороны, что, если в завещании Алексея Андреевича она всё ещё вписана как основная наследница? Что, если после смерти Аракчеева экс-супруга наследует всё его имущество? В этом случае ей было бы выгодно, уничтожив Минкину, подвигнуть бывшего муженька к краю пропасти, чтобы потом…
Нет, не стоит забегать так далеко вперёд. Тем более что одно дело, если бы она наняла убийцу сразу же после того, как муж выставил её из дома, в сердцах чего ни совершают. Но реально поверить, что воспитанная, богобоязненная женщина способна ждать возмездия восемнадцать лет… Нет. Хотя проверить всё же придётся. Как минимум посмотреть завещание.
Александр Иванович записал имя аракчеевской жены в блокнот и принялся думать. Вот уже час как он сидел в своей коляске и ехал в сторону Грузино. На самом деле следовало, конечно, вернуться в Новгород, расспросить содержателя сиротского приюта относительно обстоятельств поступления к ним ребёнка Дарьи Константиновой, но это уже в другой раз. Жеребцов и так, наверное, уже места себе не находит. А и вправду, на какое такое место в расследовании может претендовать новгородский гражданский губернатор? Что ему там делать? Чем конкретным он, с его, с позволения сказать, познаниями, может помочь следствию?
За окном тянулись, словно раскрашенные ради не пойми какого-то праздника, луга: розовые островки иван-чая, соседствовали с синими люпинами и жёлтой куриной слепотой. Картину как бы подчёркивали торчащие из придорожной канавы коричневые головки камышей.
На подъезде к Грузино их встречала небольшая группа всадников, среди которых Псковитинов тот час узнал Фёдора Карловича фон Фрикена[22], с которым в последние годы то и дело пересекался по служебной надобности и раза три даже играл в карты. Тот спешился, поспешив в сторону коляски Александра Ивановича.
— Что же вы так запаздываете, душа моя?! — заговорил он, с чувством пожимая руку следователю. — Час уже как за вами выслали.
— Час полковник?! — нахмурился Псковитинов.
— Да я и сам с величайшей радостью из этого дома умалишённых давно бы сбежал. — Аракчеев вешается, Жеребцов на всех кидается, бабы орут, труп «благоухает», хорошо хоть подозреваемых успел в местном карцере запереть, не то мертвецов бы теперь прибавилось.
— Всё так плохо? — Псковитинов неприязненно повёл плечами. — Может, сядете в мою карету, по дороге и расскажете?
— С превеликим удовольствием. — Фон Фрикен отдал поводья подоспевшему молодому офицеру и устроился рядом со следователем.
— Когда Алексей Андреевич узнал о смерти своей домоправительницы?
Они проезжали мимо хорошеньких чистеньких домиков построенных на манер немецких коттеджей с ухоженными садиками в цветах и добротными хозяйственными пристройками. Жёлтое здание местной почты выглядело только вчера покрашенным, дороги в Грузино оказались на удивление ровными и ухоженными. Основная дорога, по которой ездили экипажи, обрамлялась аккуратным каменным бортиком, дорожки, ведущие к домам, по краям были выложены одинаковыми по размеру камешками. И, что удивительно для деревни, нигде не наблюдалось привычных глазу куч навоза.
Рассказывали, будто крестьянам вменяется в обязанность следить за порядком, во дворах этим занимались обычно маленькие и не способные к иному труду дети, что же до общих дорог, то тут каждому хозяину отводился небольшой участок, за которым тот должен был следить. Чистить придорожные канавы, если таковые имелись, подметать и, если нужно, выравнивать дорогу. Прогуливающийся в свободное время по любимому Грузино граф мог одарить хозяйку или метущего дорожки ребятёнка пятачком, а мог и приказать высечь неряху за небрежение приказом. К слову, нередко, его сиятельство бродил по любимой вотчине, переодевшись и загримировавшись, так что его было сложно узнать. В таком виде он мог зайти в трактир, где пил чай, слушал разговоры, иногда подтрунивая над любимым делом Аракчеева — посадкой вдоль дорог берёзовых аллей, или его страстью к чистоте и порядку. Но если местные отлично знали, что шутить на такие опасные темы не следует, пришлые да заезжие нет-нет, да и попадались на удочку хитрого графа.
— Рассказываю всё по порядку. — Полковник задумался. — В общем, так. На десятое сентября была запланирована инспекционная поездка по поселениям нашего военного округа. Алексей Андреевич запланировал на всё про всё неделю. Сам выехал, естественно, ещё девятого, вы знаете его пунктуальность.
Псковитинов кивнул, автоматически отмечая широкое в боках здание ресторана с двумя похожими на слоновые ноги колоннами и вывеской с пирующим толстяком.
— Ровно в десять утра мы встречали его в первом обозначенном в распоряжении пункте, в трёхстах верстах от Грузино. Ну а там сами знаете, как это у нас бывает: туда цемент не довезли, сюда кирпич не тот поставили… там плотник запил, там… Ну, в общем, ясно. Всем строителям строгий выговор, а инженерного капитана Симкова[23], отвечающего за строительство, и всю его команду плотников, каменщиков, землекопов — на гауптвахту. Шагом марш!
Они как были в рабочей одежде, так и потопали в указанном направлении, но Алексей Андреевич их через минуты полторы догнал и, ругая всю дорогу последними словами, лично проводил на гауптвахту, сам запустил в камеру, сам запер замок, а ключи с собой же и прихватил. Представляете, они и теперь там сидят, и никто в камеру войти не смеет. Потому как нарушить приказ — значит, самому под суд пойти.
— А зачем он ключи-то с собой забрал? — остановил полковника Псковитинов.
— Знамое дело зачем… — фыркнул тот в усы. — Стало быть, собирался по окончании проверки вернуться и ещё раз личное внушение произвесть. Большой ревнитель Алексей Андреевич в плане всевозможных административных порицаний. Мало ему произвести следственное разбирательство и вынести справедливый приговор. Он всё лично должен проверить, коли сидят штрафники на гауптвахте — то как сидят? И не режутся ли в карты, «опаснейшие» преступники? Если приказал пороть, лично стоит и за работой экзекуторов доглядывает. Вот и с Симкова так или иначе собирался если не семь шкур содрать, то по крайней мере душу говорильней своей вытрясти.
— Вижу, не шибко-то вы любите своего непосредственного начальника, — невольно съязвил Александр Иванович.
— Не люблю. Уже и рапорт, по всей форме составленный, в столе лежит, по окончании проверки собирался подать, да вот как всё обернулось, не до пустяков нынче.
— Я понимаю, но что же дальше? Когда Алексей Андреевич узнал печальную новость?
— Да, почитай, сразу же, как довёл бедоносцев наших до гауптвахты. Ещё внушение не окончил, как прискакивает Иван Шишкин[24] — общинный, стало быть, голова села Грузино. Лошадь в пене, сам в поту и дорожной пыли, в общем, понятно, что-то приключилось.
Но подъехал не прямо к природному своему господину, как бы это любой другой честный человек сделал, бухнулся бы в ноги и заголосил на всю ивановскую «караул, зарезали!». Так нет же, подъехать подъехал, но не по дороге, а как бы сызбоку, за недостроенным зданием почты лошадёнку привязал — и тихой сапой к нашей честной компании, адъютанта моего подозвал и попросил встречи со мной, но так, чтобы Аракчеев, не дай бог, ничего не заподозрил. У Алексея Андреевича нрав-то, кипяток. Если что, и собственноручно прибить может, даром что его превосходительство. Думал, шельма, что коли я полковничьего чину, то генерала не испужаюсь. Но я тоже ничего такого Алексею Андреевичу говорить не стал, а то время жаркое, из-за происшествия со строителями он и так уже только что не закипает, сообщи я ему об убийстве, у него, ещё чего доброго, удар бы приключился. Так что я подошёл к Алексею Андреевичу и, соблюдая наружное спокойствие, сказал ему, мол, Настасья Фёдоровна нездорова. Соврал, каюсь, но да вы бы как на моём месте поступили?
— Понятно, продолжайте.
— В общем, я ему только о болезни сказал, не заикнулся даже, что недуг серьёзен, а он из красного вдруг сделался белым, точно покойник, как затрясётся всем телом, точно его холод могильный прошибает, а потом и того хуже, рыдать в голос начал!
— Действительно, странно. — Псковитинов внезапно вспомнил, как лично ему сообщили о болезни дочери, да обеспокоился, волновался, лошадь чуть до смерти не загнал, пока домой летел, но чтобы так!
— Потом сели в карету и велели гнать. Ну и мы все, разумеется, тоже с ним, куда денешься-то? Доктор с нами был, Миллер[25], вы скоро его увидите, он первым труп осмотрел, только дворовые Аракчеева к нашему приезду уже, почитай, все следы уничтожили, в порядок дом приводя.
— Канальство! — Псковитинов был вне себя от ярости. — Что дальше?
— На подъезде к селу, ну почти там, где я вас встретил, попался нам капитан пионерного[26] отряда Путятин, что как раз из села выезжал. Аракчеев его узнал, велел остановиться и вприпрыжку к нему: «Как Настасья Фёдоровна?! Что слышно?! Чем больна?! Какая помощь может понадобиться?!» А тот ему с удивлением: «Не нужно никакой помощи, ваше сиятельство, голова осталась на одной только кожице».
Аракчеев как стоял, так на землю и грохнулся. Упал и биться начал, пена изо рта, глаза выпучены, лицо чёрное. Орёт: «И меня убейте, с ней во гроб положите, жизни без неё нет!»
Насилу доктор его откачал. Какие-то капли в рот влил, а после мы его уже в карету на руках перенесли и дальше поехали.
Экипаж Псковитинова на секунду остановился у ограды господского дома, и тут же дежурный будочник отворил ворота, дабы гости могли въехать. Документы не досматривали, скорее всего, дежурный прекрасно знал, за кем поехал фон Фрикен.
Никогда прежде не бывавший у Аракчеева, Александр Иванович с любопытством оглядывал двухэтажный каменный особняк с высокими окнами. Дому было лет десять или около того, но, судя по газете, выпускавшейся в типографии губернского правления, здесь много раз бывал государь[27], часто гостили министры и иностранные послы. Карета остановилась у высокого каменного крыльца, по обеим сторонам которого игрались с каменными шарами два чёрных льва. Пристроившись возле правого царя зверей, согбенный старец в тёмной, потёртой на локтях ливрее торопливо кланялся гостям, знаками приглашая их пройти в дом. Должно быть, старые ноги плохо слушались аракчеевского дворецкого, во всяком случае, тот не поспешил встретить гостей у нижней ступеньки, дабы со всем почётом препроводить их к своему господину.
— Ну, как барин? — Фон Фрикен дружелюбно потрепал старинушку по плечу, и тот услужливо затряс головой с неопрятными бакенбардами.
— Держится, но плохо… как бы он того, не дай бог, уж вы бы его надолго не оставляли, Фёдор Карлович. — Так убивается. Сил нет смотреть.
— Ничего, Агафон, вот следователь из самого Новгорода по приказанию его сиятельства пожаловал, он во всём разберётся.
— Пущай следователь разбирается, но и ты, батюшка, уж не отходи от Лексея Андреевича. Он ведь ужас какой сильный. А что губернатор этот надутый или докторишка плюгавенький? Случись что, ведь не удержат.
— Докторишка только что дал Алексею Андреевичу капли и уложил его спать. Так что какое-то время можешь отдохнуть, любезный. — Вышедший из дома вслед за дворецким седовласый приятный господин в мундире военного врача, с чувством пожал руку Псковитинову. — Разрешите рекомендоваться, Миллер Карл Павлович, ближайший сосед Алексея Андреевича и ваш всепокорнейший слуга. Особым распоряжением приписан к ревизионной комиссии по военным поселениям.
— Как я понимаю, вы первым осмотрели труп? — перешёл к делу Александр Иванович, когда за спиной его неожиданно возник, должно быть, выйдя из-под тени посаженных ещё при Александре Меншикове дубов губернатор Дмитрий Сергеевич Жеребцов. Переселившись в эти места и разбив на свой вкус парк, Аракчеев оставил дубы, которые архитектор умудрился вписать в общий ансамбль таким образом, что они стали чуть ли не главной изюминкой всего садово-паркового комплекса.
— И где это вы, господин следователь, гулять изволите?! — враждебно начал Жеребцов, багровея лицом. Сильно выгоревшие волосы Дмитрия Сергеевича растрепались на ветру и теперь стояли наподобие хохолка экзотической птицы какаду. Сходство добавляли огромный с горбинкой нос и непривычные в этих краях, да и вообще где бы то ни было, синие круглые солнцезащитные очки.
— Прибыв из служебной командировки, был тотчас откомандирован по вашему личному приказу в Грузино, — спокойно выговорил Псковитинов, буравя ненавистные стекляшки злобным взглядом. — По дороге заехал к Петру Петровичу Корытникову, дабы получить от него разъяснения относительно дел, связанных с особой госпожи Шумской. Вы знаете, о чём я. — Последняя фраза была произнесена с вызовом.
— А кто уполномочивал вас заниматься делами давно мной закрытыми? Да ещё и обсуждать их с человеком, не состоящим ныне на государственной службе?! Да я вас самого под суд за такое самовольство!
В этот момент Агафон охнул и на трясущихся ногах кинулся к дверям поддержать стоявшего там и, как казалось, готового грохнуться в обморок, пересчитав при этом все ступеньки, Аракчеева. На Алексее Андреевиче был красный длинный халат, накинутый на манер плаща поверх батистовой, не первой свежести, сорочки. Судя по глазам, снотворное уже начало действовать, но Аракчеев всё-таки нашёл в себе силы подняться и выйти навстречу следователю.
— Здравствуйте, ваше сиятельство. Примите самые искренние соболезнования по поводу кончины вашей домоправительницы. — Псковитинов низко, но с достоинством поклонился Аракчееву. — Разрешите рекомендоваться, Александр Иванович Псковитинов, старший следователь Уголовной палаты Новгорода. — После чего обернулся к Жеребцову и, как ни в чём не бывало, продолжил начатый разговор:
— Я был вынужден, теряя время, ехать к Корытникову, потому как вы, закрыв дела об утоплении Синицина и о похищении ребёнка Дарьи Константиновой, должно быть, позабыли отправить документы в архив. Мне же эти дела были необходимы для того, чтобы выяснить, а не имел ли кто зуб на покойницу.
— Настасью Фёдоровну убили мои дворовые люди. Их и следует судить, — выдавил из себя Аракчеев, вцепившись в плечо Агафона, доктор Миллер поддерживал его с другой стороны.
— Вот именно! — взвизгнул Жеребцов, подобострастно уставившись на Аракчеева.
— Разумеется, — кивнул Псковитинов. — Но что, если имел место сговор? Что, если эти люди действовали по чьему-нибудь наущению? Если в ходе следствия выяснится, что руку убийцы направлял некто со стороны, вы и тогда будете утверждать, что судить и казнить следует одних только исполнителей, оставив в стороне заказчика, а значит, главного виновника в смерти госпожи Шумской?
— Пусть делает как знает. Я заранее даю своё согласие. — Аракчеев сделал над собой усилие и выпрямился, держась за косяк двери. — И деньги, и вообще всё, что вам нужно для расследования этого подлого дела. Что я могу для вас ещё сделать? Пожалуйста, конкретизируйте.
— Для начала мне бы хотелось выслушать показания всех, кто был в доме, и всех кто приехал с вами, — быстро уразумев, каким тоном следует разговаривать со здешним хозяином, начал перечислять Псковитинов. — Мне нужно лично осмотреть тело и получить отчёт от господина Миллера. Далее, если сей отчёт меня не удовлетворит или останутся вопросы, мне понадобится вызвать судебного медика из Уголовной палаты Новгорода. Кроме того, я желал бы работать с помощником. Пётр Петрович Корытников как раз занимался упомянутыми делами и быстрее кого бы то ни было войдёт в курс дела. Кроме того, у меня всегда должен быть экипаж, готовый отправиться по моему поручению, и… человека три адъютантов.
— Вы получите всё, да я ещё и денег дам, сколько понадобится. — Аракчеев поманил Псковитинова к себе и, взяв его под руку, провёл в дом.
— Но это невозможно, следователь Корытников уволился! — забегая перед ними, защебетал Жеребцов.
— Пётр Петрович Корытников достиг неимоверных высот в сыскном деле и мог бы послужить ещё долгие годы для общей пользы, но вы, Дмитрий Сергеевич, изволили оскорбить его, нарушив все предписания, касаемые судопроизводства в нашей губернии и в империи в целом. Поэтому сделайте милость, езжайте к Петру Петровичу и принесите ему свои извинения, после чего попросите его незамедлительно приехать в Грузино.
Поделиться книгой: