Помоги проекту - поделись книгой:
Школенко лег плашмя и вытащил бумагу, на которой он заранее решил начертить для точности, где именно стоят минометы. Но в ту секунду, когда он принял это решение, семеро немцев, стоявших у минометов, подошли друг к другу. Все вместе сели у ближнего к Школенко миномета, всего в восьми метрах от него. Только один остался поодаль и, лежа на боку на краю окопа, куда-то звонил и, видно, никак не мог дозвониться по телефону.
То, что немцы подошли к нему так близко и все, за исключением одного, сидели вместе, толкнуло Школенко на смелый шаг.
Он должен был записать и начертить, потом доложить, потом артиллерия должна была попасть в эти минометы, — а между тем немцы сидели все рядом, а у него под рукой были гранаты. Решение родилось мгновенно, может быть, так мгновенно оттого, что только сегодня, в точно такой же обстановке, ему уже один раз повезло. Так или иначе, Школенко решил управиться с немцами сам.
Он лежа достал обе противотанковые гранаты, потом вытащил из кармана припасенную медную проволочку и обмотал ею гранаты. Теперь оставалось только кинуть. Школенко опять, как и в тот раз, крепко оперся рукой о землю, набрал поглубже воздух и бросил гранаты. Но гранаты были тяжелые — сразу две, а он с утра уже уморился: все-таки это была вторая разведка за день. И когда он швырнул их, то они на полметра не долетели до немцев. Он это успел заметить, ложась на землю плашмя, а в следующую секунду его несильно ударило в плечо, и он, еще лежа, схватясь за плечо, почувствовал на пальцах кровь.
Он вскочил во весь рост, держа автомат на изготове. Взрыв был очень сильным, и немцы, как и в прошлый раз, лежали убитые, только на этот раз никто не остался на ногах, лежали все. Потом один, тот, который оставался у телефона, пошевелился. Школенко подошел к нему и тронул его ногой. Немец перевернулся, лежа на земле, поднял руки и заговорил, но что — в горячке Школенко не разобрал.
Рядом с немцем лежал телефон. Не рассчитывая его унести, Школенко ударил несколько раз сапогом и разбил его. Потом он оглянулся, придумывая, что делать с минометами. Неожиданно в двух десятках шагов от него в кустах сильно зашуршало. Прижав к животу автомат, Школенко пустил туда длинную очередь веером, но из кустов вместо немцев выскочил его хороший знакомый Сатаров, боец 2-го батальона, несколько дней тому назад взятый в плен немцами. Сатаров стоял, обросший, босой, в одних кальсонах, и не своим голосом, полуоборотясь назад, кричал:
— Наши, наши пришли!
Вслед за ним из кустов вышли еще шестнадцать человек. Все такие же полуголые, обросшие и страшные, как Сатаров. Трое были окровавлены, одного из них поддерживали на руках.
— Ты стрелял? — спросил Сатаров.
— Я, — кивнул Школенко.
— Вот, поранил их, — показал Сатаров рукой на окровавленных людей. — А где же все?
— А я один, — ответил Школенко. — А вы тут что?
— Мы могилу себе рыли, — сказал Сатаров. — Нас двое автоматчиков стерегли. Они, как услышали взрыв — сразу побежали. А ты, значит, один?
— Один, — повторил Школенко и посмотрел на минометы. Времени терять было нельзя — вот первое, о чем он подумал в эту минуту. И следствием этой мысли было мгновенное решение. — Скорее минометы берите, — сказал он, — чего зря время проводите. Сейчас к своим пойдем.
Несколько человек взялись за минометы и взвалили их на себя, остальные повели раненых.
Теперь Школенко торопился уйти обратно еще больше, чем в первый раз, он еще сам не мог опомниться от своей удачи. Ему казалось, что вот-вот, если протянуть время, вся эта удача сорвется. Он шел замыкающим, то и дело прислушиваясь и поворачиваясь с автоматом.
Он шел сзади вырученных им из плена и видел окровавленные тела раненых. «Хорошо, что еще не убил, — думал он. — А кто ж их знал, думал— немцы». И он вслух повторил это шедшему рядом с ним Сатарову:
— Не знал, думал — немцы.
— Конечно, — просто ответил Сатаров. — А то как же.
Между освобожденными красноармейцами, прихрамывая на одну ногу и держась за разбитую голову, шел пленный немец, тот, что лежал у телефона. Он шел, сжимая голову руками и изредка стонал, с ужасом оглядываясь на шедших рядом с ним полуголых окровавленных людей. Пять минут назад они копали себе могилу, теперь он их боялся, как оживших мертвецов, боялся, кажется, больше, чем самого Школенко.
Через полтора часа они дошли до батальона. Школенко отрапортовал и, выслушав благодарность капитана, отошел на пять шагов и ничком лег на землю.
Усталость сразу навалилась на него. Открытыми глазами он смотрел на травинки, росшие около, и казалось странным, что все это было и кончилось, а он вот живет, и кругом растет трава, и все кругом такое же, как было утром.
Солнце закатывается за степью, оно красное и пыльное, и мгновенная южная темнота начинает ползти со всех сторон.
Школенко долго смотрит кругом на вечернюю степь, и на лице его появляется горькое выражение.
— Что смотрите? — спрашиваю я.
— Смотрю, куда докатил он нас, — далеко он нас допятил.
…Окопами изрыты степи, высятся над ними холмы блиндажей, ревут минометные залпы. Безыменна еще эта земля вокруг Сталинграда.
Но когда-то ведь и слово «Бородино» знали только в Можайском уезде, оно было уездным словом. А потом за один день стало всенародным…
Гаубичная батарея
После долгих блужданий по неизвестным ночным дорогам вражеского тыла гаубичная батарея подходила к линии фронта. Без карт и радиосвязи артиллеристы двигались на восток. Им приходилось колесить вокруг одних и тех же сел, по одним и тем же полям. Не раз у комбата, старшего лейтенанта Агренкова, рождалось дерзкое желание — прямой наводкой встретить танки врага, ударить по бортам и на этом, быть может, конец.
Но комбат не мог пойти на такой шаг. Во время ночных маршей он однажды пристроился со своими машинами к немецкой колонне и, проскочив десяток километров к фронту, к утру свернул на проселочную дорогу и затерялся в июльских полях.
И вот фронт недалеко. Зарево пожаров освещало застывшие в небе облака, ракеты узорили красноватую мглу разноцветными огнями, вышину прошивали трассирующие пули.
Выстрелов не слышно, но на батарее было понятно, что там, под этими огнями, — передний край, линия борьбы двух армий, двух миров.
Светало. За полосой пшеницы артиллеристы увидели широкий скошенный луг, заставленный стожками сена. Агренков вышел из машины, позвал к себе сержантов — командиров орудий.
— На лугу будем дневать, — сказал он. — Лесок да балочку, конечно, найти можно, но туда и немец норовит, а тут место открытое.
— На последнюю дневку? — спросил сержант Хвастанцев.
— Да, на последнюю.
Орудия развернули в сторону дороги. Гаубицы и машины укрыли сеном, по-хозяйски причесали стожки, и на лугу опустело.
Расчет сержанта Хвастанцева укрылся в одном стожке с ячейкой управления батареи. Наводчик Бабичев принес откуда-то молодой тополек и привалил им копну, чтобы случайный вихрь не раскидал пухлого сена. Все замерло, и только дозорные ползком пробирались на посты, да шуршало сено под бойцами, маскировавшими орудия. В расчетах все были на боевых местах: наводчики — у панорам, заряжающие — у замков орудий, снарядные — у ящиков с боеприпасами.
Сержант Тасеев, скинув гимнастерку, ушел на разведку. Сержант Петраковский, командир отделения связи, склонился над разобранной радиостанцией и проклинал немецкую пулю.
— Сам виноват, что в запасе у тебя ничего нет, — сказал сержант Хвастанцев. — Нечего пулю винить, на то она и немецкая.
В успех Петраковского никто не верил — все ждали разведчика Тасеева. «Что он скажет? Что принесет?» Время шло, а разведчик не возвращался.
Над лугом шумным ветром пролетела стая молодых скворцов. Порезвясь в воздухе, она опустилась на стожок, обсыпала молодой тополь. Скворцы шумели неумело. Потом неожиданно смолкли.
Агренков, боясь спугнуть птиц, прикрыл глаза. Повеселели солдаты, в них появилось что-то ребяческое. Простым, чистым повеяло на них. Птицы вели себя настороженно, и казалось, вот-вот улетят.
Хвастанцев осторожно схватил комелек тополя.
— Сейчас турну, не выдерживает сердце голубятника, — прошептал Хвастанцев, но Агренков поднял палец и погрозил сержанту. А наводчик Бабичев восторгался:
— Вот это маскировка. Даже птицы не заметили.
Птицы принесли людям и забытье, и воспоминание о родных местах, и ощущение близости дома, хотя у каждого он был далеко.
«У всех ли у нас есть дом, — думал Агренков. — Птицы милые, послать бы вас в родной край с приветом».
Хвастанцев резко тряхнул тополек — и птицы взмыли в небо.
— Ух ты. Пошли, пошли…
Скворцы долго кружились над лугом, но больше не решались опуститься. Вот они высоко-высоко поднялись над землей и серым облачком потянули к селу, за околицей которого стояли ветряные мельницы.
Батарейцы переползли к комбату и, прислонясь к стожку, молчаливо расселись.
— Смотрел я на птиц, товарищ комбат, и вспомнил старую солдатскую песню, — заговорил Хвастанцев. — Разрешите спеть? — И он негромко затянул:
Бабичев и Петраковский подхватили песню сурово и печально:
И дружно, лишая песню грусти, тихо запели все:
— Сильная песня, глубокая, — передохнув, сказал Хвастанцев.
Артиллеристы пели вполголоса, вслушиваясь в смысл песни, стараясь представить неизвестные августовские леса, неизвестных русских солдат, решивших умереть, но не сдаться врагу. Пели и заглядывали друг другу в глаза, словно спрашивая: «Как, товарищ, ты чувствуешь себя?»
Но батарейцы не ждали помощи. И в песне было правильным одно: суровая правда, какую высказали люди, готовясь к последнему бою.
…Сержант Тасеев, скрываясь в подсолнечнике, пробирался вдоль дороги. Он часто останавливался, раздвигая лопушистые листья, и, вглядываясь вдаль, ко всему прислушивался. Ему то и дело попадались круговины земли, опаленной разрывами мин, перебитые стебли подсолнечников, не успевшие завянуть. Кругом были видны следы боя. Пытаясь понять, когда это было, Тасеев поднял с пашни оторванный лепесток подсолнечника, понюхал. «Бой был недавно, но когда?»
Тасеев вышел к дороге. Впереди — тихое поле, а за ним, под горою — село. Там-то должны знать, что и как. Тасеев хотел было снова скрыться в подсолнухи и оттуда продолжать разведку. Но вдруг он почувствовал какую-то неловкость, что-то задерживало его у дороги. Он тревожно стал озираться. И вот тебе: шагах в десяти лежал боец и медленно тянулся рукой к автомату. Приглядевшись к сержанту, он убрал руку под окровавленную голову.
— Браток…
Голос был слаб, а взгляд — настойчивый и зовущий.
Тасеев присел к раненому, поднял его голову и подсунул под нее свою пилотку.
— Наши-то, наверно, отошли к Перелазовской, — сказал он. — Вчера это было под вечер. Укрой меня, где погуще, а сам ступай. Мне на родной земле не страшно…
— Сам знаю, молчи. — Тасеев оторвал рукав нательной рубахи и забинтовал раненому голову.
— Идти можешь?
— Это куда же?
Появление раненого на батарее подняло всех на ноги. К стожку сена, где разместилась ячейка управления связи, ползком пробирались командиры орудий Жуков и Романенко, пришел артмастер старшина Шальнев.
Степной ветер доносил глухой гул артиллерии.
Комбат раздумывал только над одним: «Где прорываться? Где слабое место у противника? Немцы вряд ли создали позиционную оборону. Значит, нужно нащупать стыки в их боевых порядках и любой ценой прорваться».
Впереди, под крутой лесистой высотой, на берегу реки, лежало село; объехать его на машинах нельзя. Взять в сторону, к сторожевым курганам — попадешь прямо на выстрелы. Село манило к себе тишиной своей. Агренков знал цену коварной тишины и не допускал мысли, что немцы оставят село незащищенным.
Комбату нелегко решить, как провести батарею через последний десяток километров. Он сидит у стожка, сутулый и постаревший. Рядом с ним — командиры орудий. Агренков наконец тихо, но воодушевленно произнес:
— Прорываемся, братцы…
Сержанты впервые услышали слово «братцы».
— Спасибо, товарищ комбат.
— Рано, товарищи, об этом говорить. Нам предстоит самое тяжелое испытание. Готовьтесь, старшина Шальнев. — И к командирам орудий: — По скольку у вас снарядов?
— Двадцать два, — доложил Хвастанцев.
— Семнадцать… Двадцать пять, — почти одновременно ответили сержанты Жуков и Романенко.
— Не разучились стрелять?
Горячие слова комбата очень тронули батарейцев. Военные неудачи этого лета хотя и были тяжелы для каждого, но эта молодежь, испытавшая огонь сражений, была уверена в том, что врага побьем.
Агренков глубоко верил в своих людей, целиком доверял им и знал, что Тасеев может выяснить все сам. Но он привык в решении тяжелых задач боя действовать безошибочно, а для этого, как ни говори, нужен свой глаз, личная осведомленность. Сейчас же предстоит прорыв через линию фронта.
Комбат и разведчик ползком подобрались к селу и залегли у его окраины, в лопухах. Справа, за крутым обрывом речного берега, били пулеметы, на высоте виднелись дула зенитных установок, и только село оставалось как бы вне полосы переднего края. Нет, это не так. Позади хат, на огородах стояли танки, направив дула пушек в сторону улицы. У открытых люков башен виднелись немцы.
— Ну, пошли назад. Другого прохода нет.
Агренков собрал батарейцев.
— Пришла пора действовать, — говорил комбат. — Мы избегали встреч с врагом, вы знаете почему. Мы были один на один со своей совестью и ничем не опозорили ее. Мы готовились к бою, и бой будет сегодня. Немецкая банда засела в этом селе и закрыла нам выход к своим. Там — танки, автоматчики. Ворвемся в село и с огнем пронесемся по нему. Пустим в дело все: автоматы, гранаты, винтовки. Ослепим врага… Мы должны прорваться и спасти батарею. Вернуться в строй без орудий — позор. Не будет за нами позора! Поклянемся, товарищи…
Начали готовиться к бою. Противотанковые ружья вручили коммунистам Тасееву, Шальневу, Романенко, комсомольцу Хвастанцеву. Чтобы удобнее было стрелять, старшина Шальнев из снарядных ящиков сделал себе что-то похожее на бойницу. Не на что было опереть сошки. Шальнев выпилил в ящиках канавки; они и заменили собой опору для бронебойки.
Догадку Шальнева переняли и другие батарейцы. Каждый подыскивал себе в кузовах машин наиболее удобное место для стрельбы и располагался со своим боевым хозяйством. Раненый пехотинец, видя дружную работу гаубичников, говорил Тасееву:
— Ты садись мне на ноги. Садись, я ведь только в голову ранен. А так — здоровый.
Агренков осмотрел каждую машину, проверил крепление гаубиц и, зайдя в голову колонны, широко махнул фуражкой: за рокотом моторов голоса комбата не было слышно.
Батарея, пыля, покатила к селу. Комбат был в головной машине. Он стоял на крыле, держась рукой за дверцу кабины. «Первые выстрелы будут, по мне», — мелькнуло в его голове. Из кузовов машин во все стороны глядели дула бронебойных ружей, винтовок, ручных пулеметов. Гаубицы были под надежной защитой. Молчаливо встретила батарею западная окраина села. Враг, видимо, не предполагал, а тем более не знал, что у него за спиной блуждает советская батарея. Машины мчались. Батарея шла на врага. Где он? Село было пустынным: ворота дворов плотно закрыты, на улицах — ни души; через прясла огородов свесились оранжевые головы подсолнухов. Где же враг? Но вот он, Агренков, увидел короткую огненную вспышку. Комбат понял, что врага надо опередить. И он выстрелил из пистолета. Это — сигнал к открытию огня.
Ухнули батарейные бронебойки, рванули воздух очереди автоматического оружия, застучали выстрелы винтовок. «Вот это огонь!» Батарея катила улицей, грохоча и оглушая село. «Только так! Только хватило бы патронов!» Но вот и немецкие танки. Они стояли за хатами и на высоте. Дула орудия уставились на дорогу. Пэтээровцы с кузовов ударили по танкам, и над башнями вспыхнули дымки. «Что же танки молчат, — мучительно думает комбат. — Ага, залпом бьют. Ну, держись!..»
Машина комбата треснула, провалилась. Горячий вихрь ворвался в кабину. Заглох мотор. Не слышно выстрелов, и только над головой что-то шипит и часто потрескивает. Красные ящерицы огня пробегают вниз, скрываются под спинкой сиденья. Агренков выпрыгивает из кабины, оглядывает улицу. На ней пусто. Он один. Батарея проскочила. «Хорошо», — думает он и кидается к плетню. Вот он уже за огородами, бежит к леску и прежде чем скрыться в кустах орешника, оглядывается назад: село заволокло густым дымом.
Комбат глубже уходил в молодой дубняк. Он радовался, что батарея спасена, а он остался целым и невредимым. Агренков двигался настороженно, прислушиваясь к каждому шороху. Он не допускал мысли, что солдаты батареи оставят его. Эта вера в подчиненных каждому необходима, и она окрыляла комбата. Удивительная тишина леса пугала и настораживала. «Надо оглядеться». И, петляя между кустов, комбат то удалялся от дороги, то приближался к ней. Вот его слух поймал что-то неясное. Он остановился, прислушался. Стоял долго, не решаясь сделать шага. Он, кажется, слышит голоса. «Но чьи?»
Поделиться книгой: