На полпути

— Нам дают в кредит на покупку скота несколько сот тысяч форинтов. А трактор с прицепом стоит сто двадцать тысяч.

— Дороговато, — заметил Дани. — Он должен был бы стоить дешевле, чем легковая машина.

— Но пока что он стоит сто двадцать тысяч форинтов. Сто двадцать крестьян внесут каждый по тысяче форинтов, и вот вам трактор. Теперь у них будут деньги, потому что они получат за свой скот. И дадут кооперативу взаймы на год.

— Кто даст? — спросил Дани.

Нежная кожа на лице у Моки порозовела.

— Они сами.

— А как вы добьетесь этого?

— Созову общее собрание и поставлю вопрос на голосование.

— Проголосуют все. — Дани помолчал ради большего эффекта и добавил: — У кого только одна корова.

— Почему?

— Потому что одну корову не надо сдавать в кооператив. Они не получат денег, которые им пришлось бы вносить на грузовик.

— А остальные?

Дани отрицательно покачал головой.

— Откуда вы знаете? — вспылила Мока. — Ведь вы еще ни с кем не говорили.

— Откуда я знаю, товарищ агроном? — с достоинством повторил Дани. — В сорок пятом году я начал задумываться над жизнью. С тех пор я, как говорится, варюсь с этими людьми в одном котле. Мы, в сущности, одинаково относились ко всем политическим событиям. Если выходило какое-нибудь новое постановление о сельском хозяйстве, я изучал его по газете и думал о нем то же самое, что они, что все мы. Принимал или не принимал точно так же, как они, хотя ни с кем не советовался… Не поймите меня превратно, я все объясню. Я читал, кажется, в книге Эрдеи, что у крестьянских кооперативов в Венгрии есть свои традиции. Вспомните сеятелей лука из Мако. Но теперь, конечно, эти традиции исчезли, и в наше время нельзя на них опираться. Они связаны с капиталистическим строем, крестьяне создавали свои общины для защиты от государства. А после пятьдесят шестого года мы горя не знали. Соблюдая собственные интересы, мы не хотели организовывать кооперативы. Государство стремилось создать их. «Значит, пришло время» — вот все, что мы поняли. И поэтому слишком многого требует от нас тот, кто хочет, чтобы мы отнеслись с полным доверием к этому новому делу. Ведь разве мы и так не даем в долг кооперативу нашу землю, скот, орудия производства и вдобавок наш труд? А кроме того, дать еще и наличные деньги?!

— Но ведь ясно, что дело стоящее. Трактор…

— Неужели вы не понимаете, что речь идет не только о тракторе, а обо всем?

— Словно первая общественная машина не часть всего! — Она вдруг пристально посмотрела на Дани: — А вы бы дали в долг?

Застигнутый врасплох, Дани покраснел.

— Я бы дал… я верю в кооператив… Беда только в том, что мне самому нужны деньги. — В ответ на презрительную улыбку Моки он сказал, как бы оправдываясь: — Я хочу купить мотоцикл. На шестнадцать километров растянулись наши земли, и на велосипеде мне трудно их объезжать… И на бричке тоже. Впрочем, — он хотел шуткой разрядить накаленную атмосферу, — мотоцикл обойдется дешевле, чем бричка.

Мока готова была выпалить какую-нибудь убийственную фразу. Например: «А что было бы теперь, если бы вы в свое время не дали взаймы пятнадцать тысяч форинтов?» Но она удержалась. Она поговорит о председателе в другом месте, более подходящем.

— Я презираю доносчиков, товарищ Драхош, и очень прошу, не считайте это доносом. Тем более я все уже выложила прямо в лицо нашему председателю Мадарасу. Ведь что только я ни делала, прежде чем прийти к вам… Как вы знаете, я два месяца работаю в кооперативе. Меня поразило, что председателем стал Мадарас, которого я имела счастье узнать еще в пятьдесят шестом году. Но я молчала, считая, что его выбрали законно, путем общего голосования и, возможно, в последние годы он изменился. Но за эти два месяца я не раз убеждалась, что он ничуть не изменился. Не знаю, насколько он разбирается в кооперативных делах и нужно ли излагать все подробности…

— Мне кажется, я знаком с обстановкой. Ведь товарищ Мок в своих недельных рапортах подробно осведомляет меня…

— На этот счет можете не сомневаться, мой отец — человек основательный и в серьезных делах шутить не любит. И вообще мы с ним вместе все обсуждаем… Тогда я не буду зря тратить время… Но вы, очевидно, не знаете, как вел себя Мадарас в пятьдесят шестом году. Наш кооператив существовал тогда всего два года, но мы уже выплачивали шестьдесят форинтов на трудодень. У нас было двадцать пять коров, плодоносящий сад на десяти хольдах и десять хольдов молодых яблонь и персиковых деревьев. Когда до нас докатились волны будапештской контрреволюции, госпожа Регина потребовала, чтобы ей вернули усадьбу. Мы раздобыли в полиции три винтовки и, вооружившись ими, охраняли скотные дворы, силосные башни, скирды сена, соломы. Никто не осмеливался притронуться к нашему добру. После четвертого ноября, когда уже стал налаживаться порядок, в усадьбу явилась госпожа Регина и показала бумагу с печатью, подписанную председателем райсовета, что мы, мол, обязаны выехать из усадьбы, а она должна заплатить нам пятнадцать тысяч форинтов компенсации за произведенный нами в постройках ремонт. Мы облегченно вздохнули: откуда госпоже Регине взять пятнадцать тысяч форинтов, когда последнее время она сидела на шее у «добросердечных» односельчан? Но на всякий случай я зашла в райсовет и попросила, чтобы у нас не отбирали усадьбу, потому что без нее мы не сможем вести хозяйство. Председатель же не стал меня слушать. Он сказал, что мы обязаны устранить все несправедливости, допущенные во времена прежнего руководства. Я искала и вас, товарищ Драхош, но вы тогда не работали в райкоме партии. На другой день в полдень госпожа Регина опять заявилась в усадьбу. Но на этот раз она была не одна и не пришла пешком, а приехала вместе с Дани Мадарасом на его подводе с резиновыми шинами. На подводе было полно добра госпожи Регины, которое хранилось последние годы у ее знакомых в деревне. Чего только там не было: кресла, обитые бордовым плюшем, ковры, огромные картины в позолоченных рамах, резной буфет, радиоприемник и даже рояль… Интересно, ведь в пятидесятом — пятьдесят втором году судебный исполнитель ни разу не находил у нее ничего, что стоило бы конфисковать… Госпожа Регина отсчитала нам пятнадцать тысяч форинтов, а потом с наглой улыбкой попросила, чтобы мы помогли ей сгрузить с подводы мебель. Я готова была разразиться негодованием, но мой отец, схватив за локоть, вывел меня из конторы. Когда мы подошли к коровнику, там уже стояли люди, пришедшие из деревни. Они сказали, что Дани Мадарас одолжил барыне пятнадцать тысяч форинтов, потому что она была его любовницей. Я чувствовала себя примерно так, как Адам и Ева, когда их изгнали из рая. Погибли плоды моего двухлетнего труда и мечта всей моей жизни, как я тогда считала. Ведь я могла бы пойти работать в научно-исследовательский институт, поступить в университет, прожить лучшие годы в Пеште. Но я не стремилась к этому, мне хотелось наладить жизнь в деревне. А теперь пришел всему конец.

Я сердилась не на барыню (в конце концов, чего ждать от классового врага?), а на Дани Мадараса. Близко этого парня я не знала, но, судя по тому, что о нем говорили, представляла его себе культурным крестьянином, достойным лучшей судьбы. И его тогдашний поступок несказанно разочаровал меня.

Не к чему было тянуть время, и мужчины стали грузить на телеги семена, корм, а я взяла двух коров, доставшихся нам при разделе кооперативного имущества, и пошла с ними домой. Для коров это был непривычный путь, и они во что бы то ни стало хотели свернуть, как обычно, на выгон; я едва с ними справлялась. Мадарас, который в то время еще околачивался возле своей подводы и покуривал, вежливо поспешил мне на помощь. Он довел коров до самого шоссе и там передал их мне: «Отсюда они сами найдут дорогу домой». Я хотела поблагодарить Мадараса за помощь, но от его слов во мне закипела ненависть. Наш дом был не в деревне, а здесь, в усадьбе. Я смерила его взглядом. «Ты плачешь?» — изумленно спросил он. Тут я не выдержала, меня взорвало. Я закричала что-то вроде того, что они-де прогнившие кулаки, им по вкусу невежество и средневековая темнота, они с наслаждением купаются в любой грязи, как свиньи в луже. А ведь здесь могла бы быть жизнь, достойная человека двадцатого века. Не знаю, что дошло до него из моих слов, но, когда я у седьмой сторожки оглянулась, он стоял неподвижно, как торчавший рядом с ним километровый столб, и смотрел мне вслед… С тех пор я не могу простить ему того поступка. Как увижу его, думаю: чего бы мы теперь добились, если бы тогда он не разгромил нашего кооператива! И чего добилась бы я! Вы, товарищ Драхош, знаете, что в том маленьком кооперативе я была одновременно и председателем, и агрономом, и бухгалтером, и бригадиром. Была его душой и разумом. Работа целиком поглощала меня. Я надеялась, что в наш кооператив рано или поздно вступят самые упрямые середняки, и среди них Мадарас. И тогда мы многого сможем достичь!.. А вместо этого мне пришлось идти работать в госхоз рядовым агрономом. Там я была никем. Числилась заместителем заведующего отделом, получала план и должна была его выполнять. Словом, маленький винтик в большой машине. Конечно, важный винтик, но каково тому, кто рожден быть мотором! Я многому научилась, но гораздо больше могла бы постичь на собственном опыте… Короче говоря, я не могу поверить, товарищ Драхош, что человек, разгромивший в пятьдесят шестом году хороший кооператив, теперь, через три года, хочет создать такой же, даже в том случае, если он на это способен. Но, по-моему, он просто не способен. Он понятия не имеет, что представляет собой крупное производство. То, что мы создаем, точная копия мелкого крестьянского хозяйства, основанного на принципе самозащиты, но только в многократно увеличенном виде. Мелкое производство на двух тысячах пятистах хольдах земли… Я решительно возражаю, товарищ Драхош…

Сидя за письменным столом, Драхош дослушал до конца страстную речь Моки. Потом он угостил ее сигаретой, дал ей прикурить и, встав с места, прошелся по комнате. Постоял, посмотрел на большую карту района, висевшую на стене. Затем снова сел за свой стол, и Мока увидела перед собой его усталое лицо.

— Ваш кооператив один из лучших в районе.

— В этом часть и моей заслуги, — сказала Мока, пожав плечами.

— Знаю. Но в первый год мы требуем, вернее, только можем требовать, чтобы кооперативы приступили к закладке основ крупного хозяйства.

— Но неужели вы не понимаете… — Нежная кожа на лице у Моки начала медленно краснеть.

— Я все понимаю… — Глубоко задумавшись, Драхош помолчал немного. — Если вы разрешите, я тоже расскажу вам одну историю, связанную с пятьдесят шестым годом… Я попал сюда в пятьдесят третьем, когда меня назначили секретарем здешнего райкома партии. За год-два я приобрел авторитет, люди стали прислушиваться к моим словам. Только здесь, в райцентре, до марта пятьдесят шестого года, пока я был секретарем, в партию вступили сто двадцать крестьян. Потом в марте пятьдесят шестого я получил указание из обкома партии об организации кооператива в райцентре. Не долго думая, взялся я за дело. Сотни агитаторов принялись обрабатывать крестьян. Мы прибегали и к принуждению: сливали несколько семей в одну, чтобы заставить их платить более высокий налог. Хорошего середняка, которого несколько недель назад я сам отличал, теперь я выселял из деревни, потому что он не хотел идти в кооператив. За четыре месяца полторы тысячи человек вступили в сельскохозяйственный кооператив. Я был убежден, что это большое достижение на пути к социализму и что мы действуем правильно. Но тем временем я потерял свой авторитет, народ возненавидел меня и в моем лице — партию. Погибли результаты моей многолетней упорной работы. К тому же вскоре выяснилось, что не были созданы условия для такого грандиозного скачка. Государство не могло обеспечить кооперативы денежными средствами для капитального строительства, хозяйственной помощью, специалистами. Для крестьян кооператив оставался чужим, они говорили: «Он государственный» и работали спустя рукава или вообще палец о палец не ударяли.

После двадцать третьего октября произошел полный развал. Мы видели, что государство не может спасти кооперативы. Вы сами видели это, не так ли? Крестьяне разнесли все в пух и прах, царил настоящий хаос.

Двадцать девятого октября огромная толпа собралась перед райкомом партии. Люди предъявляли обычные требования, а также настаивали на моей выдаче. Выкрикивали мою фамилию. Мы тогда как раз совещались, применить ли нам оружие. Райком принял решение оружия не применять. Только я выступал против из вполне законного чувства самозащиты, потому что народ продолжал кричать: «Пусть выдадут Драхоша! Мы хотим с ним рассчитаться!» Я заявил, что настаиваю на применении оружия и, если на меня нападут, дешево свою жизнь не отдам.

Мой заместитель, выйдя на балкон, вступил в переговоры с толпой. Он обещал людям рассмотреть их требования, пусть только они мирно разойдутся по домам. Ради моей безопасности он сказал, что меня нет в райкоме. Народ постепенно успокоился, примирился с тем, что Драхош «сбежал».

Я с пистолетом в руке стоял в одной из комнат райкома и думал, почему именно меня люди так ненавидят? Ведь раньше, хотя у нас и возникали разногласия, меня любили, я не раз это чувствовал. Очевидно, они возненавидели меня за то, что я насильно загонял их в кооператив. В те тяжелые минуты я все обдумал и понял до конца.

Ночью народ разошелся. Я вылез через дымоход на крышу, пробрался по улице не замеченный теми, кто был выставлен для охраны здания, и наконец на машине Красного Креста бежал тайком в деревню к родным жены. На другой день вечером — мы как раз ужинали — явились солдаты и штатские, чтобы арестовать меня. Мне не разрешили даже закончить ужин. В райцентр меня привезли на грузовике, изрядно избив по дороге. А там посадили в тюрьму. Несколько дней меня продержали в темноте, не давали ни есть, ни пить. Никто не заглядывал в мою камеру. Меня охранял молодой пограничник, с которым позже я подружился, но вначале он относился ко мне с большим недоверием.

Наконец пришли за мной какие-то вооруженные парни, надели мне наручники и, приставив к моему боку автомат, повели меня по райцентру. Собрав около четырехсот человек, в клубе устроили открытое судебное заседание. С выражением зачитали выдвигаемые против меня обвинения, полные страшной клеветы. Потом кто-то в зале показал фотографию девочки, погибшей в автомобильной катастрофе, и закричал: «Драхош — ее убийца! Повесить его!»

Это судилище рассматривало не только мое дело, но и дела других ответственных работников. Один из обвиняемых пал духом, хныкал, несколько раз терял сознание и в конце концов отрекся от своего коммунистического прошлого, оправдываясь тем, что его силой загнали в партию. Другой, чтобы спасти собственную шкуру, набросился на меня с клеветой. Но мне терять было нечего. Я не струсил, не отступил. И заявил прямо в лицо своим судьям, этим подонкам, и введенной в заблуждение толпе, что я был коммунистом, остаюсь коммунистом и отвечаю за свои поступки, даже если меня ждет смерть.

Мое поведение, как я почувствовал, произвело большое впечатление на присутствующих. А также на молодого пограничника, которому была поручена моя охрана.

После суда он отвел меня обратно в тюрьму. Меня приговорили к смертной казни через повешение, и приговор должны были привести в исполнение на следующий день. Суд же состоялся третьего ноября, а четвертого у нас появились первые советские танки. Но за сутки порядок не восстановился. Молодой пограничник открыл мне, что, поскольку положение изменилось, меня хотят прикончить в тюрьме. И он припрятал топор в моей камере. Когда ночью за мной явился вооруженный отряд, перед моей камерой стоял уже не один пограничник, а много, и они не дали меня убить. На другой день я вышел на свободу. Семья моя голодала. Я поехал искать работу в Дьёр, потом в Татабанью, но, так как в моей трудовой книжке было написано: «Работал в райкоме партии», рабочий совет всюду отказывал мне. После того как восстановился порядок, я попросил, чтобы меня назначили на прежнюю должность. Тогда уже я понимал, в чем заключались мои ошибки, и горел страстным желанием лично исправить их. Я понимал, что смогу работать намного лучше, чем раньше. И, зная, что цель моя благородна, не боялся смотреть в лицо людям. Но начальство отклонило мою просьбу, считая меня слишком «скомпрометированным». Наконец мне удалось все-таки добиться того, что меня восстановили в должности секретаря райкома партии. Работу я начал заново. Я не чувствовал вражды к простым, введенным в заблуждение людям, которые присутствовали в клубе при вынесении мне смертного приговора. Я усвоил одно: мы должны так трудиться, чтобы никогда больше не повторился пятьдесят шестой год… Вы понимаете меня, товарищ?

Мока неуверенно кивнула головой.

— Да… Но мы говорили о Мадарасе.

— Мы и говорим о нем, — терпеливо, но без всякого воодушевления сказал Драхош и откинулся на спинку стула.

— Из него лет двадцать назад вышел бы кулак.

— Двадцать лет назад едва ли был другой путь, чтобы пробиться в жизни, — возразил он после некоторого раздумья.

Мока подавила в себе разочарование. В сущности, у нее пропала всякая охота продолжать разговор, и ей стало немного стыдно. Уже без всякой горячности, по инерции она прибавила:

— И его поведение в пятьдесят шестом году… Пятьдесят шестой год, товарищ Драхош, был не так давно!

Подумав, Драхош произнес веско, с чувством ответственности:

— Достаточно давно, Мока. — Девушка выглядела совершенно подавленной, и он пожалел ее. — Должность председателя кооператива — не теплое местечко для пенсионера. Это сито. Кто не подходит, отсеивается.

— Но пока отсеется, сколько ошибок наделает!

Драхош строго посмотрел на девушку:

— Вы второй человек, кто говорит мне об этом… Как вы думаете, зачем вас послали туда? Не допускайте, черт побери, чтобы председатель делал ошибки.

Инженер-строитель приехал к вечеру, и Дани повел его и нескольких членов правления на берег Рабы за три километра от деревни. Это место он выбрал еще зимой, когда не был председателем и мать его не хотела подписывать заявление о вступлении в кооператив. Как хорошо было тогда нестись на санях от давильни вниз под гору: лошади, цокая копытами, отбрасывали в стороны комья снега, и сильный ветер, завывая, хлестал по лицу. Теперь, стоя на широком лугу и чертя носком сапога по земле, он горел таким же воодушевлением.

— Здесь будет скотный двор! — провозгласил Дани.

Его слова вызвали общее замешательство, что он и предвидел.

— Далековато от деревни, — сказал Прохазка.

— Три километра, — добавил Ференц Мок, который возражал только потому, что предложение исходило от Дани.

— Именно поэтому, — спокойно заявил Дани.

— Именно поэтому?! — удивился Прохазка. — Кто станет у тебя таскаться каждый день пешком за три километра?

— Животноводов будут возить на лошадях.

— По такой дороге? В ноябре?.. Легче добраться до луны.

— По-моему, — озабоченно сказал инженер, — трудно будет доставить сюда строительные материалы.

Ференцу Моку пришло в голову новое возражение:

— И во что обойдется электропроводка! Ведь надо тянуть линию из деревни.

— Дани, мы, — Прохазка указал на других членов правления, — уже все обсудили. И место нашли. У Белого моста, на краю деревни.

— А почему не на главной площади, возле церкви? — спросил довольно резко Дани.

Мока, которая до тех пор молча осматривалась, изучая обстановку, выслушав Дани, в раздумье сказала:

— Место тут неплохое. Много воздуха, воды, лес. В пойме есть корм на зиму, не надо возить издалека.

Дани с удивлением и благодарностью взглянул на девушку. Он не мог сейчас до конца насладиться радостным ощущением, которое вызвали в нем слова Моки, но чувствовал, как по телу его разливается приятный жар. И этот жар прозвучал в его голосе:

— Именно здесь, потому что скотный двор не помешает росту деревни. Вы уже задумывались над тем, что будет с нашей деревней лет через двадцать? Или пусть все остается по-старому? Тогда зачем сельскохозяйственный кооператив? — Он понял, что его доводы изумили и обезоружили людей. И, преисполнившись смелости, решился высказать вслух свои самые заветные мечты: — Я хочу истребить мух в деревне… Где скотина, там и мухи, так ведь? А через двадцать лет здесь вырастет город-сад, дачный поселок. Тогда уже никто не станет держать возле дома скотину. Это будет такой же бессмыслицей, как откармливать свинью в ванной пештской квартиры…

— И поить ее палинкой, чтобы она не хрюкала, — вставила с улыбкой Мока, вспомнив старый анекдот, который здесь никто не знал.

Торжественно-приподнятое настроение сразу покинуло Дани. Все засмеялись, он тоже. И потом он добавил смущенно:

— Надо же когда-нибудь положить начало…

На обратном пути Ференц Мок, пристроившись поближе к дочери, сердито напал на нее:

— Ты что, спятила? Не хватало тебе поддерживать этого Мадараса!

Мока ответила мягко, но довольно решительно:

— Я поддерживаю всех, кто прав… Даже если такого человека зовут Дани Мадарас.

Дани и его заместитель Прохазка возвращались в деревню кружным путем, чтобы по дороге заглянуть в кооперативный сад. Они оба были в каком-то возбужденном состоянии, словно хлебнули лишнего. Прохазка чуть ли не бежал, Дани едва поспевал за ним.

— Ты, Дани, вправил мне немного мозги, — сказал Прохазка. — Мальчишкой я усвоил одну истину, но потом, как видно, забыл… Когда отец учил меня кататься на велосипеде, я всегда смотрел на переднее колесо. Он заприметил это и стал меня отчитывать: «Никогда ты не научишься кататься, если будешь глядеть себе под ноги. Вперед надо смотреть, сынок. Вдаль». — Последние слова Прохазка повторил три раза, и его ясные глаза заблестели.

Когда они остановились возле участка, отведенного под поливное садоводство, Прохазка, схватив Дани за руку, взволнованно заговорил:

— Здесь у меня было раньше пять хольдов земли, ты же знаешь. В сорок пятом году, когда мне ее дали, я не имел ничего, кроме двух рук, жены и маленького ребенка. Да еще страстного желания стать «полноправным землевладельцем». Как взяться за дело?.. Я никому до сих пор не рассказывал об этом, Дани. На заре и поздним вечером, когда тут не было ни души, я вычерпывал ведром ил из Рабы и удобрял им землю. В первый же год перец у меня уродился величиной с молочный кувшин, а морковь с мою руку… Ты уже понял, к чему я клоню? Мы выгребем весь ил из реки и разбросаем его по берегу; получится удобренная полоса земли такой ширины, насколько хватит ила. А потом будем поливать ее… Здесь будет рай, Дани. Настоящий рай!

У Дани разыгралась фантазия. Всю дорогу он в увлечении строил планы. И сам не заметил, как очутился на кухне у Прохазки. Заместитель председателя жил в красивом новом доме на краю деревни в поселке Дожа. Дани ни разу не был у него и вообще в том поселке бывал редко. Жена Прохазки, бледная молодая женщина, поставила на стол перед гостем вино и принялась готовить ужин. Она двигалась тихо, совсем бесшумно, но, как только требовалось что-нибудь подать, была тут как тут. Опорожнилась первая бутылка вина, но вот на столе уже появилась вторая, полная, и мужчины даже не заметили, как она там оказалась. Двое младших сыновей Прохазки с криком гоняли мяч по двору, а одиннадцатилетний Ферко, облокотись на край стола, жадно ловил каждое слово взрослых.

Но Дани и Прохазка вели себя теперь скорее как мальчишки, чем как взрослые люди. Вино еще больше разгорячило их воображение, и они смотрели далеко вперед, очень далеко, уже не на двадцать лет вперед, а на все двести.

Они устлали берег Рабы на четыре километра илом, построили там десять теплиц и, купив вертолет, отправляли на нем в январе зеленый перец и красные помидоры прямо в Стокгольм.

Пока они еще не совсем опьянели, они договорились, что за этот участок отвечать будет Прохазка, поскольку у него уже есть опыт. Они решили, не откладывая, наладить связь с речным хозяйством, составить план, смету, а на будущий год приступить к работе.

— Здесь будет рай! Настоящий рай! — твердил Прохазка, и глаза его горели.

Сидевший на другом конце стола Ферко защебетал:

— Дядя Дани, а сорняки мы будем уничтожать с самолета?

— С вертолета, сынок, с вертолета, — смеялся довольный Прохазка. — Вечно что-нибудь такое у него на уме.

— И прекрасно! — воскликнул Дани, вспомнив об одном своем старом плане. — Ты, Ферко, поедешь в техникум, выучишься на садовода. По рукам?

Мальчик радостно закивал:

— По рукам!

— Ты будешь нашим стипендиатом.

Окончательно расчувствовавшись, Прохазка обнял Дани за плечи.

— Ты, Дани, мне друг!

Жена его, стоявшая у печки, с улыбкой покачивала головой.