На полпути

— Скажите мне ее адрес.

Через некоторое время, когда Драхош, Дани и Ференц Мок шли по улице, Драхош, прервав молчание, сказал:

— Мы вызовем домой всех агрономов, которые работают в других районах или в других областях. Они нужны в сельскохозяйственных кооперативах. Ваша дочка, товарищ Мок, вышла замуж? Есть у нее дети? А квартирой она обеспечена? Как вы думаете, приедет она домой, если мы ей напишем?

— Агроном нам позарез нужен. — У Дани загорелись глаза. — Мы все, конечно, не лыком шиты, но специалистов всегда не хватает. Пришлите нам, товарищ Драхош, побольше специалистов, старых и опытных. Не с университетской скамьи, а из хорошего госхоза. Мы не испугаемся, если вы к нам направите какого-нибудь бывшего начальника, лишь бы разбирался в деле. Можете вы раздобыть такого человека?

Драхошу понравился молодой председатель. Он ответил с улыбкой:

— Уже есть такой человек. Как раз такой, какой вам нужен. — Он похлопал себя по нагрудному карману, где лежала записная книжка. — Здесь его адрес.

Жизнь Дани Мадараса совершенно изменилась. Он забыл о приятном пробуждении по утрам, долгом умывании, обильном завтраке. На заре в четыре часа уже начинали барабанить к нему в окно бригадиры и люди, пришедшие по разным делам. За несколько недель вся деревня узнала, что председатель спит в задней комнате. У него не хватало теперь времени на уход за скотом — коровами, волами и молодняком. Лошадей же его по-прежнему запрягали каждый день: на них возил навоз молодой возчик Имре Ковач. Он не помогал матери Мадараса, не чистил конюшню, не выгребал оттуда навоз, не ухаживал как должно за лошадьми; этого безответственного парня интересовало только одно: сколько он заработает трудодней. А Дани не мог выкроить время, чтобы помочь матери. Около шести часов утра садился он на велосипед и отправлялся в контору кооператива, но лишь часов в девять-десять попадал туда, проделав полуторакилометровый путь. На каждом углу его буквально стаскивали с велосипеда. Он не представлял себе раньше, да и трудно было представить, что при переходе к новой жизни возникнет столько сложных вопросов. Их мог решить только председатель, и никто другой. Но как ни старайся, нельзя было угодить сразу двумстам пятидесяти членам кооператива. Напрасно мать ждала его завтракать и обедать. Несколько раз она таскалась с судками в контору, но заставала там только старшего бухгалтера тетю Жофи, приезжего молодого человека, назначенного счетоводом, и шуструю девчонку, дочку господина Кейзингера, которая стучала на пишущей машинке. Дани где-нибудь в поле, говорили ей, или в банке, или на МТС, или в райсовете, или в одном из ста других мест. По вечерам мать до десяти, одиннадцати часов ждала с горячим ужином сына, но потом ее смаривал сон.

— Что же все-таки ты ешь целый день? — на следующее утро спрашивала она Дани.

Как бы рано Дани ни подняли с постели, он не мог опередить мать. Ежедневно чистила она ему сапоги, грела воду для умывания, доставала из шкафа чистую рубашку. Но было еще так рано, что завтрак не лез Дани в горло, и мать тщетно потчевала его.

— Что же все-таки ты ешь целый день?

— Да что попало, — отвечал Дани, пожимая плечами. — У меня и времени на это нет.

— Почему ты не приезжаешь домой обедать? — ворчала мать. — Что у тебя за должность, если даже не отпускают домой пообедать?

— Некому отпускать меня, мама, — смеялся Дани. — И некому мне приказывать. В том-то и беда.

— Да ты и не спишь совсем, — продолжала мать.

Каждый вечер ставила она возле его кровати пустую пепельницу и на другое утро находила ее полной окурков. Он поздно ложился, чуть свет вставал да еще курил по ночам.

— Что же с тобой будет? — причитала она.

Дани сбросил сразу килограммов десять лишнего веса, как поле, под конец зимы освобождающееся от снега. Но он не ощущал никогда ни голода, ни усталости. Он жил в таком напряжении, с такой внутренней концентрацией сил, которые знал прежде только по быстро пробегающим мгновениям любви.

Для преобразования двухсот пятидесяти мелких крестьянских хозяйств в одно крупное хозяйство надо было проделать огромную организационную работу. При этом Дани не мог использовать полностью свое положение и власть, как, например, командир роты или директор завода. У него была возможность не приказывать, а только просить; не налагать взыскания, а только взывать к совести тех, кто допустил ошибку. Но, по правде говоря, ему хватало этих вспомогательных средств. Он, сумевший великолепно наладить свое маленькое хозяйство, чувствовал, что организовать кооператив на площади в триста раз большей, чем у него, ему намного легче, — так человеку гораздо удобней двигаться в одежде, сшитой по росту. Дани еще недоставало опыта, но, как ни странно, люди и дела повиновались его словам и рукам.

Организационная работа стала повседневной жизнью Дани, но его действиям придавало особую эмоциональную окраску обладание властью или, вернее, сознание этого. Он почувствовал собственную власть впервые, когда сразу после выборов к нему явился председатель сельсовета, присланный в деревню с какого-то пригородного завода после смещения Ференца Мока.

— Будь добр, товарищ Мадарас, подпиши. — И он разложил на столе перед Дани несколько листов бумаги.

Дани внимательно прочел на одном из них текст, отпечатанный на машинке: «Удостоверяем, что сельскохозяйственный кооператив «Новая жизнь» отпускает с работы следующих товарищей…» И дальше шли имена семнадцати-восемнадцатилетних парней, среди которых значился младший сын Кальмана Лимпара. Дани знал и других, если не по именам, то в лицо. Это были сын Келемена, сын Маришки Варги…

— А зачем мне подписывать? — спросил он, взглянув на председателя сельсовета.

— Потому что иначе их не примут на завод.

— Отчего же не подпишете вы сами?

Председатель сельсовета расплылся в улыбке:

— Почему ты со мной на «вы»? Вот тебе раз. Правда, я старше… Подписать не могу. Подписать должен председатель кооператива.

— Я?

— Ты.

— А почему кооператив не нуждается в них? — спросил Дани, еще раз просмотрев документ.

Но сейчас ему важней было разобраться совсем в другом: неужели одним росчерком пера он может решить судьбу людей, отпустить их в город или оставить крестьянствовать в деревне? Дани отодвинул от себя бумагу.

— Не подпишу, — коротко сказал он и занялся другими делами.

Вечером к нему пришли все три парня: «Дядя Дани так да дядя Дани этак». И Дани подписал бумагу: пусть не говорят, что он желает им зла. К тому же среди них был сын дяди Кальмана. Тот до смешного походил на отца, одежду на него точно вилами набросали. Он не смог окончить даже восьми классов, и к нему полностью относилась поговорка: «Дурака учить — что мертвого лечить».

«Он сроду не пошел бы на производство, если бы в деревне не создали кооператива. Темнота. Ничего не смыслит, ему бы только с волами иметь дело», — подумал Дани.

Но он был в долгу у своего дяди. И пришлось отпустить в город его сына и пристроить самого Лимпара кладовщиком на складе. У крестьян отобрали десяток самых больших сараев и устроили в них склады, потому что негде было хранить даже мешки с цементом. Правление кооператива состояло главным образом из середняков. Против назначения Лимпара кладовщиком возражали только Ференц Мок — он внес прежде Лимпара в список кулаков — и Иштван Прохазка, заместитель председателя. Прохазка, светловолосый, ясноглазый, горячий по натуре, в молодости батрачил у кулаков и некоторое время работал у Лимпара. Больше года он не выдержал: ему пришлось не по вкусу прогорклое сало. А жена Лимпара, обремененная тремя детьми, никогда не могла выбрать время, чтобы отнести обед своим батракам в поле.

— Знаю я эту породу. Он разбогател нечестным путем. А теперь пустили козла в огород, — сказал Прохазка.

— Да нет же. У него всего полно, зачем ему красть? — настаивал на своем Дани. — Знаете вы анекдот о воре-управляющем? Говорят, дело было здесь, по соседству, в имении графа Палфи. Граф обнаружил, что его управляющий не чист на руку, и приказал привязать его нагишом на ночь к дереву на краю болота. Утром граф пришел туда поглядеть и видит, что голого управляющего всего облепили комары. Сжалился он над беднягой и стал отгонять от него комаров. А управляющий взмолился: «Не прогоняйте их, ваше сиятельство, эти-то уже напились крови вдосталь».

Но Прохазку не так легко было переубедить.

— Такие, как Лимпар, никогда не напьются крови вдосталь! Батрак у него не выдерживал больше года.

Дани с тоской в голосе сказал:

— И я бы не мирился с той жизнью, которую мне приходилось вести, будь у меня какой-нибудь выбор. Но у меня не было выбора. Я не мог каждый год менять хозяина. — Он видел, что этот довод подействовал на Прохазку, и поэтому добавил: — А главное, кто бы ни стал кладовщиком, наш долг — не дать ему воровать. Мы по весу будем выдавать все на склад и по весу принимать. Сразу обнаружится, если не хватит хоть одного килограмма.

Последний аргумент убедил всех. Прохазка поворчал еще немного, что мука или зерно иногда усыхают, однако большинство членов правления проголосовали за назначение Лимпара кладовщиком.

Проспорив целый вечер, они попрощались у ворот конторы. Дани сказал напоследок Прохазке:

— Мне хотелось бы потолковать с тобой кое о чем.

— А на заседании ты не мог? — спросил тот ледяным тоном.

— Это не касается остальных.

Потоптавшись нерешительно на месте, Прохазка зашагал рядом с Дани. Они молчали. Был уже поздний вечер, но с лесопилки доносился визг пил. Отойдя от уличного фонаря, Дани остановился.

— Макаи до сих пор трудится, — значительно проговорил он.

— У него по горло работы. Ведь лесопилка Макаи одна на всю округу.

— И зарабатывает он недурно. Недавно купил легковую машину.

— Видел я ее, — презрительно пробурчал Прохазка, который как раньше, так и теперь ненавидел богачей.

— Он платит в год восемьдесят тысяч форинтов налога.

— Сколько же тогда он кладет в карман! — присвистнул Прохазка.

— Можешь себе представить! — И Дани как бы между прочим прибавил: — Эти деньги пригодились бы кооперативу.

Несмотря на темноту, он почувствовал, что его заместитель заволновался.

— Разве Макаи не вступил в кооператив? — спросил Прохазка.

— Нет. А все кузнецы, тележники, бондари, слесари, каменщики, плотники, электромонтеры вступили. Даже один сапожник, старик Вад, но я вернул ему заявление. Макаи же агитаторы забыли или пропустили.

Они пытливо смотрели друг на друга при скудном свете уличного фонаря, стоявшего в отдалении. Дани достал пачку сигарет и протянул Прохазке. Неторопливо дал ему прикурить. Он был поглощен своими мыслями.

— А почему его пропустили? — не унимался Прохазка.

— Наверно, потому, что у нас плохо поставлена организационная работа.

— Надо его сагитировать, — отрезал Прохазка и тут же запнулся: — Но как?

— А как тебя сагитировали?

— Черт его знает. Я и сам понял, что пришло время.

— Ты думаешь, ему нельзя разъяснить?

— Попытка не пытка.

Не теряя времени, они пошли к лесопилке, откуда доносились голоса. В воротах Дани остановился.

— Есть у тебя какой-нибудь крепкий довод?

Прохазка поплевал на ладонь.

— Есть… Но сначала попробуем, авось до него дойдут слова.

В ту зиму в деревнях царило такое настроение, что даже Макаи на третий день подписал заявление.

— Оборудование мы оценим, — сказал ему напоследок Дани. — И заплатим за него точно так же, как за скот, перешедший в кооператив.

Макаи, широкоплечий мужик с черными усами, расставив ноги, стоял на персидском ковре. Он молчал, опустив голову. Но когда наконец поднял глаза, в них горела ненависть.

На улице Прохазка громко рассмеялся. Он вспомнил о квартире Макаи с водопроводом, пианино, персидским ковром, холодильником и, похлопав себя по ляжке, злорадно воскликнул:

— Очень нужен такому кооператив!

— А почему нет? Разве тебе не нужен? — спросил Дани с улыбкой. Прохазка перестал смеяться. — И мне нужен, а ему еще больше.

На прощание Прохазка крепко пожал руку Дани.

«Одного человека потерял, зато другого приобрел», — подумал Дани, обрадованный такой заменой.

Все ему доставляло радость: ход жизни, холодное мерцание звезд, лай собак. Все, кроме погоды. Дани казалось, стоит ему махнуть рукой, и растают остатки снега на полях, а на деревьях набухнут почки.

Перед тем как лечь спать, он посмотрел на небо.

— Пора уже наступить весне, — нетерпеливо вздохнул он.

И на следующее утро, точно по его заказу, привольный южный ветер пронесся по краю и потоки грязной снеговой воды устремились к рвам и низинам.

В тот день Дани подписал документ на ссуду, выделенную кооперативу для постройки скотного двора на сотню стойл. Ссуда составляла миллион пятьсот тысяч форинтов. «А куда пошла бумага о парнях, сбежавших на завод?» — задал он себе вопрос, и перо задрожало у него в руке. Он выкурил сигарету, подождал немного, пока утихло сердцебиение, и потом спросил старшего бухгалтера:

— Тетя Жофи, на сколько лет могут упрятать за решетку человека, если он растратил, прокутил полтора миллиона форинтов?

Пожилая женщина, подсчитывавшая что-то, рассеянно ответила:

— На восемь — десять лет.

Дани стало страшно. Сгорбившись, вышел он из конторы, словно ему на плечи взвалили огромный мешок. Кто разделит с ним эту ношу?

От одного кулака, кривошеего Жибрика, кооператив получил бричку. Она была очень легкой на ходу, с высоким верхом, только желтая краска у нее кое-где облупилась. Дани с удовольствием покрасил бы ее, но не нашел подходящей статьи расхода. Мальчишкой он мечтал о таком экипаже, который называли обычно двуколкой или бричкой, но он предпочитал называть его кабриолетом: ему нравилось больше это слово. Дани с завистью смотрел, как богачи во время ярмарок и свадеб разъезжали в бричках по деревне. Позднее, после смерти отца, став самостоятельным хозяином, он вполне мог заказать себе такой экипаж, но к тому времени жизнь сильно изменилась, и у Дани возникли другие желания. Он обзавелся крупорушкой, насосом для колодца, купил для матери стиральную машину, залил цементом пол в кухне, коридоре и подъезд к дому от самых ворот. А теперь он так радовался бричке, словно сбылась наконец мечта его детства, хотя и поздно сбылась, но зато не пришлось тратиться. Кое-кто в деревне говорил с насмешливой улыбкой: «Наш председатель строит из себя барина». На этой бричке в весеннюю распутицу Дани объезжал кооперативные угодья с бригадирами, землемерами и районными работниками; он ездил вниз, вверх по холмам, до оси увязая в грязи на проселочных дорогах, где в такую пору безнадежно застревали велосипед, машина и даже трактор. На этой бричке прикатил он на станцию встречать агронома.

Дани стоял на утрамбованной шлаком платформе и ждал агронома, которого представлял себе пожилым сухопарым, высоким мужчиной, в желтых сапогах и непременно в кожаном пальто. В детстве он видел такого в одном имении. Последнее время в госхозах он встречался с другими агрономами, но ни один из них не произвел на него столь глубокого впечатления и не затмил образа, вынесенного из детства.

Вечерний поезд привез обычных пассажиров: школьников, рабочих, нескольких крестьянок, торговавших на базаре. Тщетно высматривал Дани в толпе сухопарого мужчину в кожаном пальто с лицом, загрубевшим на солнце и на ветру. Уныло поплелся он к бричке, дожидавшейся его у шлагбаума. На заднем сиденье он увидел молодую белокурую девушку, оживленно беседовавшую с дядей Ежи, которого из-за хромоты произвели в главные кучера. Между двумя сиденьями высилась гора чемоданов. Подойдя поближе, Дани узнал девушку: это была Мока, дочка Ференца Мока. За последние три года, с тех пор как они не встречались, она мало изменилась. У нее осталось то же суровое выражение лица и холодный блеск серых глаз (Дани уже видел однажды, как они сверкали ненавистью, и подумал тогда: в душе этой девушки бушуют сильные страсти), тонкая матовая кожа, сквозь которую просвечивали все жилки, и маленький рот, быстро припухавший и красневший от прилива крови, когда Мока в досаде кусала губы. В то время, в декабре пятьдесят шестого года, у Дани мелькнула мысль: наверно, так же припухают и наливаются кровью ее губы, когда их целуют. Три года он не видел Моку в деревне, и у него не было случая убедиться в этом.

— Здравствуйте, Мока, — с улыбкой обратился он к ней, забыв на минуту о своем разочаровании.

Он протянул руку, и девушка, слабо пожав ее, холодно бросила:

— Добрый день.

Дани, совсем помрачнев, сел не на заднее сиденье рядом с Мокой, а на козлы.

— Поехали, — сказал он дяде Ежи.

Лошади тронулись.

Однако он чувствовал себя хозяином и, обернувшись, просил девушку:

— В гости приехали?

— Нет. Насовсем. Я буду здесь работать.

— Где? В сельсовете?