Помоги проекту - поделись книгой:
Оглушенный близкими разрывами, полузасыпанный землей и мелкими камнями, командир взвода поднялся и, пошатываясь, пошел по участку обороны.
Впору было растеряться. Первая встреча с еще невидимым противником — и столько потерь. Но было не до переживаний.
— Раненых перевязать! Продолжать окапываться!
Решительный голос командира заставил бойцов взять себя в руки. Они усердно заработали лопатами.
Обошел участок обороны, поговорил с бойцами, отдал распоряжения. Пулеметчик младший сержант Павел Бурдин по возрасту самый старший во взводе. Может быть, потому к нему так и тянулись бойцы. А Бурдин, вероятно, чувствовал это и старался держать себя степенно, был рассудительным:
— В землю, в землю, хлопцы, она не подведет.
Десантники настойчиво вгрызались в гору. Но каменистый грунт не особенно поддавался. Наступила глубокая ночь… Василий тоже в поте лица работал лопатой и по себе чувствовал, что люди выбились из сил.
— Кончай работу, перекур!
…Скоро уже утро. Что принесет новый день?
Надо хоть немного поспать. Но не до того. Кочетков достал из полевой сумки блокнот-книжку командира, включил карманный фонарик и начал писать письмо матери.
«Дорогая мама!» — и задумался, о чем писать дальше.
О том, что только прибыв на передовую, они попали под минометный обстрел и многие бойцы взвода вышли из строя? Что мог пострадать и он, Василий? Нет, нет! Мать и без того все время переживает за него…
Василий представил ее: хлопотунья-труженица, которая одна сумела поднять на ноги всех сыновей, и ему захотелось чем-то ободрить ее, сказать ей что-то такое, чтобы она была довольна своим старшим… Но нет, порадовать мать пока нечем. И Кочетков потушил фонарик.
Едва засветился новый день, 16 августа, как немцы начали артиллерийский обстрел. Склон высоты окутался дымом и пылью. Но за ночь гвардейцы сумели окопаться. А прямое попадание снаряда в окоп — редкость.
Вскоре показались и вражеские цепи. Это была первая атака.
…Немцы все ближе и ближе. Они надвигаются с вершины высоты, ведя огонь на ходу. За первой цепью вторая, третья.
От окопа к окопу передается команда взводного:
— Без моего приказа не стрелять!
Вражеские цепи в нескольких десятках метров.
Немцы идут самоуверенно, будто перед ними никого нет.
И наконец:
— По фашистским гадам — огонь!
Рядом с Кочетковым длинными очередями заговорил пулемет. Это Павел Бурдин отводит душу. А стреляет он без промаха. Бурдина дружно поддержали стрелки, автоматчики.
Первая цепь врага стала быстро редеть. Потом смешалась. Вторая по инерции катится вперед. Но вот остановилась и она. Не выдержав уничтожающего огня гвардейцев, враг дрогнул, побежал вспять, бросая оружие и раненых.
Не менее двух взводов было скошено метким огнем.
После отражения первой атаки Василий Кочетков все же решил написать письмо домой — единственное, которое получила мать от своего сына с фронта.
«Дорогая мама! — начал он на новом листе блокнота. — Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо. Сидим в окопах, а фашисты от нас в тридцати метрах. Но обо мне не беспокойся. Биться будем до конца…»
Подумал немного, дописал: «Твой сын Вася». Вырвал листок, привычно свернул его в треугольник и надписал адрес: «Город Беднодемьянск Пензенской области, ул. Коммунальная, д. 13. Кочетковой Евдокии Николаевне».
В этих нескольких строчках — весь Кочетков, готовый отдать свою жизнь за Родину.
Передышка после первой атаки длилась недолго. Неудача только обозлила гитлеровцев. За первой атакой последовала вторая, затем третья. А между ними — интенсивный минометно-артиллерийский обстрел оборонительных позиций гвардейцев. Кочетков едва успевал следить за полем боя и отдавать необходимые приказания, а бойцы — перезаряжать оружие, как снова надо было отражать натиск противника.
Еще не успели остыть стволы пулемета, автоматов и винтовок, как на гребне высоты показались автоматчики. Они были в черном, шли во весь рост.
— Это эсэсовцы, — заметил младший сержант Касьянов.
— Ребята, «психическая»! — крикнул Чирков, поднимаясь над окопом. — Значит, немного осталось этой сволочи, если их в последнюю очередь посылают…
— Ничего, Вася, сомнем и чистокровных… — в тон ему ответил Григорий Штефан. — Узнают гвардейцев-десантников!
Они были удивительно спокойны, эти впервые встретившиеся с врагом ребята. Чумазые от пота, пыли и пороховой гари, они переговаривались о предстоящей встрече с эсэсовцами, как о чем-то обычном.
— Без моей команды огня не открывать! — в который раз слышится приказ командира.
Грозно надвигаются цепи эсэсовцев. Уже слышны отрывистые команды. Гвардейцы поудобней прилаживают оружие. Ждут, не без тревоги поглядывая в сторону командира. Но Кочетков понимает, что сейчас самое главное — выдержка, только она поможет принести победу.
Черные мундиры совсем близко. Самоуверенно надвигаясь с горы, гитлеровцы как бы нависают над окопами гвардейцев, от чего кажутся еще внушительней.
— По гитлеровским гадам — ого-о-онь!
Ливень свинца хлынул на врага. Передние ряды эсэсовцев скошены, в задних — замешательство.
— В контратаку на врага, за Родину — вперед!
Ура-а-а! — Кочетков крикнул и первым выскочил из окопа.
— Ура-а-а-а! — дружно поддержала командира горстка храбрецов и решительным ударом отбросила гитлеровцев.
Дорого обошлась врагу «психическая». Но и ряды гвардейцев еще больше поредели. А битва продолжалась. Немцы еще дважды пытались смять гвардейцев. Но те стояли насмерть, и враг не прошел.
писал об этих схватках наш фронтовой поэт-однополчанин Григорий Ясинский.
Солнце скрылось за соседней высотой. Быстро надвигалась черная южная ночь. Но вряд ли кто во взводе и на этот раз подумал об отдыхе и сне. Каждый понимал: враг на достигнутом не остановится.
Когда полковая разведка обнаружила, что противник подтянул много танков, и эти сведения дошли до Кочеткова, он приказал подготовить связки гранат. Больше против танков во взводе ничего не было.
Командир взвода был уже ранен несколькими осколками — в перерывах между атаками немцы засыпали окопы гвардейцев минами и снарядами, — но держался, не показывая, как ему трудно.
В строю вместе с ним остались только шестнадцать человек. Многие, как и он, имели ранения. Осматривая позиции взвода, Кочетков проверял оружие, разговаривал с солдатами, стараясь поднять их настроение. Но гвардейцы и сами ли свое дело. Они по-хозяйски подправляли полуразрушенные окопы, углубляли их. Павел Бурдин выворотил два здоровенных камня и положил их на бруствер, оставив между ними щель для винтовки, чтобы стрелять.
— Пусть попробуют сунуться! — сказал он взводному.
Другие набивали автоматные диски, возились с гранатами. Каждый был готов снова встретиться с врагом.
Несмотря на тяжелый день, от окопа к окопу нет-нет да неслись острые шутки, даже слышался смех.
Вернувшись к своему окопу, Кочетков устроился поудобнее, чтобы меньше ныли раны. Задумался. Вот когда настал тот момент, к которому готовился всю короткую жизнь. Вспомнились родной Беднодемьянск с одноэтажными домиками и разноцветными палисадниками, мать, братья, школьные товарищи… Взрослые, бывало, снисходительно посмеивались над их бесконечными играми в «красных» и «белых», в которых Василий обычно верховодил, считали баловством, ребячеством. Он же, Василий, с завистью смотрел на каждого военного, и так хотелось самому стать таким же. А ведь для этого надо знать военное дело. Вот и выбирал себе роль красного командира, когда затевалась очередная игра… Наивно все это, конечно, но он готовил себя к защите Родины…
И книжки брал в школьной библиотеке больше о войне. «Чапаева» прочитал много раз, многие места знал наизусть. Бывало, вечером придут под окно товарищи и зовут:
— Васька, пойдем погуляем.
А он в ответ:
— Не могу, ребята, книжка очень интересная попалась.
И сидит, пока мать не скажет, что надо гасить свет. «Солнышко» учился крутить на турнике для того же. Ведь военные кроме всего другого должны быть еще сильными и ловкими.
Давно мечтал о летном училище. Отказом в приеме был сильно огорчен и долго его переживал. А отказали потому, что ему не хватало десятого класса… Но когда приняли в воздушно-десантное училище, успокоился. Тем более, что и форму выдали летную. И пусть после училища не удалось побывать в тылу врага, к чему готовился. Ребята во взводе тоже столько времени ждали и готовились к этому, а не попали. Значит, здесь, под Сталинградом, они нужны больше. А быть там, где ты всего нужнее Родине, — разве не к этому он, Кочетков, и стремился!
Выдержать бы только. Ночью гитлеровцы вряд ли полезут. Ночью они воевать не любят. Об этом Василий много читал в газетах. Он усматривал в этом что-то барское, пренебрежительное в отношении к противнику. Дескать, мы — высшая раса, и для того, чтобы победить, нам достаточно дня… А ночь для отдыха… Вон строчат из пулеметов трассирующими и пускают из-за горы осветительные ракеты. Это, конечно, дежурные. А остальные, наверное, дрыхнут… Что ж, можно и вообразить о себе черт-те что. Всю Европу прошли, до Москвы добрались! Правда, под Москвой им поддали под зад, хотя они и пытаются объяснить свое поражение «русским морозом»…
В стойкости своих ребят Кочетков вполне убедился. Смелые, решительные, они готовы сделать все, только бы выполнить свой долг перед Родиной. Погибнут, но не отступят ни на шаг. Знают, что дальше пускать врага нельзя…
Опять вспомнилась мать. Какая-то она у него особенная. Впрочем, все матери такие. Ведь так трудно жилось, а она управлялась со всеми. И никогда не унывала, не жаловалась. Увидит у него в руках книжку, сама сделает что-то, а его от чтения не оторвет. Он, конечно, замечал это и не хотел быть неблагодарным. Как старший из братьев, старался помогать ей по дому, следил за младшими. Мечтал о том, чтобы стать ей настоящим помощником. Но вот война…
Когда уезжал в училище, она обняла и сказала:
— Знаешь, Вася, всякое может случиться… Только ты уж будь таким, чтобы я и твои младшие братики могли гордиться тобой!..
Василий, расстроенный таким напутствием, ответил:
— Не беспокойся, мама, тебе никогда не будет стыдно за меня.
Вот и настало время выполнить это обещание. И он его выполнит. Нет, не стыдно ей будет за своего старшего…
Рассвет подкрался незаметно.
Еще не успело выглянуть из-за Дона солнце, как с левого фланга послышался густой гул моторов. Вскоре показались и вражеские танки.
— Один, два, три… — считал Кочетков по мере того, как они выползали из-за гребня высоты. — Восемь, десять… Эх, огоньку бы! — подумал он об артиллеристах. — Еще два! Двенадцать танков против шестнадцати гвардейцев. Не многовато ли?..
Собрав всю свою волю, обессиленный потерей крови и бессонными ночами, Кочетков приподнялся над окопом.
— Товарищи гвардейцы! — крикнул он во весь голос. — Вспомните, как панфиловцы защищали Москву! Нам тоже отступать некуда. За нами Сталинград! А впереди — победа!..
Над головами пронесся вражеский снаряд. Потом еще и еще. Стали взрываться около окопов.
Танки приближались. Кочетков выжидал.
— Гранаты к бою! По фашистским танкам — огонь!
Гвардейцы разом подались вперед. Во вражеские машины, оказавшиеся ближе к окопам, полетели связки гранат.
Завязалась неравная схватка.
Танки наседали, ведя огонь на ходу. Но вот в привычном гуле моторов и грохоте снарядных разрывов послышались особенные взрывы — две машины закружились на подорванных гусеницах. Это удачно бросили связки гранат красноармейцы Иван Федосимов и Алексей Двоеглазов.
— Ура-а-а! — раздался чей-то хриплый голос.
Рядом разорвался снаряд. Кочетков упал на бруствер. Павел Бурдин еще видел, как к младшему лейтенанту, не обращая внимания на огонь врага, подбежали бойцы и уложили его на дно окопа. Но тут он и сам был тяжело ранен и потерял сознание.
Кочетков не своим голосом сказал помогавшим ему бойцам:
— Бейтесь до последнего. Отступать нельзя… Сталинград… — и замолк.
Падают и поднимаются бойцы. Раненые не обращают внимания на свои раны. Потому что танки неумолимо надвигаются на их окопы.
Наступал самый решительный момент. Хватит ли гранат? Выдержат ли нервы? Не струсит ли кто?..
Один из танков двинулся на окоп ефрейтора Николая Докучаева. Бронированное чудовище готово смять и окоп и бойцов. Ефрейтор какое-то время смотрит на него, отложив в сторону автомат. Потом одним махом выпрыгивает из укрытия и кидает гранаты прямо под танк. Взрыв. Герой погиб. Но еще один танк задымил. Подвиг Докучаева воодушевил остальных бойцов. Они выскакивали из окопов и забрасывали вражеские машины связками гранат. Красноармейцу Николаю Федотовскому удалось подорвать четвертый танк.
У гитлеровцев еще восемь машин. Командир взвода лежит без сознания. В строю осталось только трое гвардейцев: сержант Михаил Шуктомов и красноармейцы Василий Чирков и Михаил Степаненко… Трое против восьми танков.
Не ожидавшие такой встречи немецкие танкисты растерялись. Увидев, как окутался дымом еще один танк, экипажи остальных машин повернули обратно. Даже защищенные стальной броней, они испугались горстки гвардейцев.
Однако два танка продолжали утюжить окопы. Если они прорвутся вперед, повернут обратно и остальные. А там — ровное плато до самого Дона.
— Ребята, дадим им!.. За Родину! — кричит сержант Шуктомов и с гранатами в руке бросается под танк. За ним, под второй танк, — Степаненко и Чирков.
Раздались новые взрывы. Оба танка замерли на месте.
За Доном в сизой дымке медленно поднимается жаркое августовское солнце. Всюду грохочет бой. Левее, истекая кровью, дерется рота Данилина. Самого Данилина уже нет в строю. Раненный, он в бессознательном состоянии еще вчера отправлен в госпиталь.
Справа, сдерживая превосходящие силы противника, отчаянно сражаются взводы 2-й роты. Они тоже стоят насмерть. Только на участке, который оборонял взвод Василия Кочеткова, временно наступило затишье.
Когда политрук роты Григорий Новиков привел подкрепление, бойцы увидели страшную картину.
Поле боя, усеянное вражескими трупами, дымящимися и стоявшими без движения танками, говорило само за себя. Гитлеровцы дорого заплатили за смерть гвардейцев, которые дрались до последнего дыхания и погибли как настоящие герои. Бойцы, склонив головы, молча клялись сторицей отомстить врагу за павших товарищей.
Поделиться книгой: