Серебристый занавес

Джон Диксон Карр

Серебристый занавес

От переводчика

Джон Диксон Карр (англ. John Dickson Carr) (1906–1977) — широко известный и популярный писатель в жанре классического направления детектива. Публиковался также под псевдонимом «Картер Диксон». Он жил и писал как в Америке, так и в Англии, поэтому его иногда называют «англо-американским писателем». Один из лучших представителей «золотого века детектива». Известна даже крылатая фраза, введенная литературоведами: «В царстве детективов, где королевой признана Агата Кристи, премьер-министром, пожалуй, можно считать Джона Диксона Карра».

Джон Диксон Карр считается самым крупным специалистом в истории детектива по «невероятным убийствам» и по «убийствам в закрытой комнате», как называли их критики.

Серебристый занавес

Запястье крупье двигалось с такой плавной легкостью, что казалось без костей. Над зеленым сукном его змеиная активность никогда не колебалась, не волновалась и никогда не была спокойной. Лопаточка крупье, как большое блюдечко для масла, подтягивала карты, встряхивала их, жонглировала ими и спускала непрерывным потоком через щель в столе.

Ни один голос не нарушал тишины казино в Ла-Банделет. Случались исключения, но только не смех. Высокие красные шторы и мягкие красные полы создавали атмосферу праздной сосредоточенности при дюжине столов.

У одного из них, номера шесть, крупье монотонно бубнил:

— Шесть тысяч. Банко? Шесть тысяч. Банко? Банко?

— Банко, — сказал молодой англичанин.

Карты, белая и серая, плавно скользнули к его туфлям. Молодой человек снова проиграл.

У крупье не было времени замечать многое. Тысячи людей, проходившие мимо него за сезон, вряд ли были для него вообще людьми. Голова его была подобна калькулятору. Он слышал щелчки, следил за движением номеров, и это все, на что у него хватало времени. Однако так остро были развиты его чувства, что он мог сказать до ста франков, сколько денег остается у игроков за столом. Молодой человек, что сидел напротив, был почти без денег.

(Лучше быть осторожным. Это может означать неприятности.)

Крупье бросил случайный взгляд на людей за столом. Пять игроков, все англичане, как и следовало ожидать. Светловолосая девушка с пожилым мужчиной, очевидно, отцом. Он был лысым и выглядел больным. Дышал с задержкой. Крупный, похожий на военного человек, к которому кто-то обратился «полковник Марч». Полный, прилизанный, смуглый молодой человек с изогнутыми бровями (сомнительный англичанин?), чье самодовольство росло вместе с полосой удачи и чей бумажник, набитый тысячными банкнотами, лежал у его локтя. И наконец, молодой человек, который так много проиграл.

Молодой человек встал из-стола. Бесстрастным его лицо назвать было нельзя. Настолько сильно оно выражало смущение, что светловолосая девушка не выдержала.

— Уходите, мистер Уинтон? — поинтересовалась она.

— Э-э, да, — пробормотал молодой человек.

Он казался благодарным за эту маленькую помощь, брошенную во время его смятения. Ухватился за нее и улыбнулся в ответ.

— Не везет, пока. Время, чтобы выпить и вознести молитвы для следующей сессии.

«Послушай, — думал про себя Джерри Уинтон, — почему ты стоишь здесь и что-то объясняешь? Это несерьезно. Тебе надо убираться отсюда. Даже если это означает небольшие неприятности. Все они знают, что ты проигрался. Остановиться, рассмеявшись, как простофиля, и отойти от стола?»

Он посмотрел в глаза светловолосой девушке и решил, что не стоит быть таким дурнем.

— Надо выпить, — повторил молодой человек.

Он зашагал от стола, преследуемый, как ему казалось, воображаемым смехом. Прилизанный молодой человек поднял свое лунообразное лицо и просто посмотрел на него, что вызвало ярость у Джерри Уинтона. Проклятый Ла-Банделет, проклятая «баккара» и все остальное.

«Еще один молодой человек, — размышлял крупье, — у которого будут проблемы с отелем».

— Банко? Семь тысяч. Банко?

В баре, который примыкал к комнатам казино, Джерри Уинтон забрался на один из высоких стульев, именуемых «Арманьяк», и толкнул последнюю сотенную банкноту через прилавок. Его голова была забита рядом цифр, написанных в тонком французском стиле. Придет счет из отеля за неделю… Сколько? Четыре, пять, шесть тысяч франков? Счет будет предъявлен ему завтра, а все, что у него было сегодня, — это обратный билет на самолет до Лондона.

В зеркале за баром появился из толпы новый образ. Это был тот толстый, прилизанный молодой человек с жирным лицом, который сорвал большой куш за столом. И который даже сейчас любовно прикоснулся к своему бумажнику, прежде чем убрать его. Он взобрался на стул рядом с Джерри. Заказал минеральной воды. Какие проницательные, разборчивые и хитрые были эти азартные игроки! Пришедший зажег обрубок сигары в углу рта и заговорил.

— Проигрались? — небрежно осведомился он.

Джерри Уинтон впился взглядом в его отражение в зеркале.

— Мне кажется, — процедил он сквозь зубы, убийственно медленно подбирая слова, — что это мое дело и никого другого не касается.

— О, это правильно, — согласился незнакомец в той же неприятной и небрежной манере. Он сделал несколько затяжек. Выпил немного минеральной воды. И добавил: — Полагаю даже, что довольно серьезно? А?

— Если этот вопрос, — сказал Джерри, оборачиваясь, — имеет такой большой интерес для вас, то, нет не серьезно. У меня дома полно денег. Проблема заключается в том, что сейчас лишь вечер пятницы, и я не могу вступить в контакт с банком до понедельника.

Хотя это была истинная правда, он видел, что выражение сомнения у его собеседника все более возрастает.

— Это просто проклятая неприятность, потому что в этом отеле меня не знают. Но только лишь неприятность и все. Если вы думаете, что я лгу, выйдем в сад. Там застрелите меня не раздумывая.

Собеседник улыбнулся печально и недоверчиво. Покачал головой.

— Да ну! Думаете, я могу в такое поверить?

— А мне все равно, верите вы или нет.

— Вам надо быть осторожней, — посоветовал собеседник невозмутимо. Так как Джерри соскользнул со стула, он потянулся и перехватил его за руку. — Не надо так спешить. Лучше произнесите: вы мальчик Крез. Хорошо? Вы мальчик Крез. Я не буду спорить с вами. Но скажите, как ваши нервы?

— Мои что?

— Ваши нервы. Ваш кураж, — объяснил собеседник с некой долей насмешки.

Джерри оглянулся на равнодушное, самоуверенное лицо, парящее над стаканом с минеральной водой. Ноги собеседника перепутались с ножками стула. Короткая верхняя губа самонадеянно приподнялась. Издевательский взгляд.

— Я хотел вас спросить, — настаивал он. — Мое имя Дэйвос. Ферди Дэйвос. Меня все знают. — Он показал рукой в сторону толпы. — Не хотели бы вы заработать десять тысяч франков?

— Хотел бы. И много. Уйму. Но я не знаю, захотел бы заработать их таким бизнесом, как ваш.

Дэйвос был невозмутим.

— Нехорошо сравнивать ваше достоинство с моим. Это не впечатляет меня и не поможет вам. Я еще раз спрашиваю: хотели бы вы заработать десять тысяч франков? Это более чем покроет то, что вы должны или, возможно, то, что имеете, не правда ли? Я думаю, да. Так хотите вы или не хотите заработать десять тысяч франков?

— Да, хочу, — огрызнулся Джерри через плечо.

— Хорошо. Обратитесь к доктору.

— Что?

— Обратитесь к доктору, — спокойно повторил Дэйвос. — Скажите, что вы хотите тонизирующее для укрепления нервов. Таблетки. Нет, я не шучу.

Он посмотрел на часы. Стрелки показывали без пяти минут одиннадцать.

— Пойдете по этому адресу. Выслушайте внимательно то, что я вам скажу. И там будут для вас десять тысяч франков. Номер два, площадь Сан-Жан, Авеню де Фар, в час ночи. Не раньше и не позже. Сделаете работу хорошо — и получите на месте, может быть, больше десяти тысяч. Увидим тогда, какие у вас нервы.

Местечко Ла-Банделет — это филле, полоска серебристого пляжа вдоль канала, заполненная странно окрашенными домами с плоскими крышами, которые придают городу вид из фильма Уолта Диснея. Но сам город имеет и еще одну достопримечательность. Английская колония, которая, из-за традиционной фешенебельности, лежит за большими деревьями. Рядом с казино находятся три больших отеля, нарядные, с тентами и поддельными готическими башенками, устремленными в небо. Воздух насыщен ароматами, позвякиванием открытых экипажей и цоканьем копыт вдоль широких авеню. Искусство извлекать деньги из гостей здесь так совершенно, что кажется, будто руки ваши лезут в карман даже во сне.

Этот сон овладевает вами днем. По ночам, когда все в Ла-Банделет закрыто, за исключением казино, только луч большого островного маяка пробегает по улицам. Он ослепляет, а затем замирает. И так — каждые двадцать секунд. Когда Джерри Уинтон шагал под деревьями к Авеню Маяков, этот самый луч начинал расплываться под дождем.

Площадь Сан-Жан, Авеню де Фар. Где? Почему?

Если бы Дэйвос обратился к нему при других обстоятельствах, признался себе Джерри, он бы не обратил на него никакого внимания. Но молодой человек был раздосадован и любопытен. Кроме того, если это не какой-нибудь трюк, он бы мог использовать десять тысяч франков. Возможно, здесь и был какой-то обман. Но не все ли равно?

Его заставил поколебаться дождь. Он уже слышал, как капли стучат по деревьям и переходят в более сильное шуршание, когда увидел вывеску, указывающую направление к Авеню де Фар. Джерри был без шляпы и пальто. Но в то же время он намеревался посмотреть, что будет дальше.

Впереди него находилась улица с фешенебельными виллами, освещенная лишь искрами газовых фонарей. Адски темная улица. Что-то странное, более чем странное в этом. Не всякие незнакомцы спрашивают вас, насколько сильны ваши нервы, а затем, сверх того, предлагают десять тысяч франков, чтобы пройти таможню. Какая, все-таки, была причина, почему.

И тут он увидел Дэйвоса.

Дэйвос не заметил его. Он был впереди Уинтона, шел быстро и маленькими шажками вдоль тусклой улицы. Белый свет от маяка промелькнул над головой, превратив дождь в серебро, и Джерри мог видеть блеск его гладких черных волос и желто-коричневое пальто на нем. Подняв воротник смокинга, Джерри последовал за ним.

В нескольких ярдах впереди Дэйвос замедлил шаг. Он посмотрел вокруг и наверх. Слева от него был вход во внутренний двор, очевидно, на площадь Сан-Жан. Но назвать этот «квадрат» площадью было благородным преувеличением. Это всего лишь тупик, около двадцати футов в ширину и сорока в глубину.

Две из трех сторон были простыми высокими стенами из белого кирпича. Третья сторона, справа, была сформирована из высокого жилого дома, все окна которого плотно закрыты ставнями. Однако признаки жизни в доме все-таки имелись. Над его дверью горел тусклым светом белый шар, освещая рядом латунную дощечку с именем доктора. Степенный дом, жалюзи с голубой росписью. Пустой тупик, и в нем — Дэйвос.

Все это Джерри увидел сразу. Затем он двинулся назад из тупика. Дождь обрушился на него потоком воды, размывая тусклый белый шар тенью и блеском. Дэйвос почти достиг двери доктора. Он остановился, будто обдумывая или рассматривая что-то, а затем…

Джерри Уинтон позже клялся, что отвел взгляд от Дэйвоса лишь на секунду. Это была правда. Джерри на самом деле оглянулся на Авеню де Фар и ободрился, увидев на некотором расстоянии фигуру полицейского. То, что заставило его вернуться взглядом назад, был шум из тупика. Нечто среднее между кашлем и криком, булькающим под дождем. И после этого стук тела об асфальт.

Мгновение назад Дэйвос был на ногах. В следующее мгновение он уже лежал боком на асфальте в агонии.

Над головой снова прокатился луч маяка. Джерри, достигнув Дэйвоса всего за полдюжину широких шагов, увидел всю сцену, выхваченную этим моментальным светом. Пальцы Дэйвоса все еще сжимали или пытались сжимать туго набитый бумажник, который Джерри видел у него в казино. Желто-коричневое пальто потемнело от дождя. Каблуки Дэйвоса царапали мостовую, так как он был заколот ударом в тыльную часть шеи тяжелым ножом с полированной металлической ручкой, не более четырех дюймов. Затем бумажник выскользнул из его рук и шлепнулся в лужу, ибо человек умер. Джерри смотрел и не верил своим глазам. Механически он протянул руку, поднял из лужи бумажник и потряс его. Тут же попятился, так как услышал стук тяжелых шагов в тупике и увидел развевающийся дождевик полицейского.

— Стоять! — выкрикнул служитель закона по-французски. Полицейский резко остановился и уставился на тело. Увидев, что лежало на мостовой, он произвел шум, будто его ударили в живот.

Джерри напряг ум, связывая свой французский в надлежащие фразы.

— Его… этот бумажник, — сказал он, протягивая его.

— Да, я вижу.

— Он умер.

— Это кажется очевидным, — согласился полисмен, издав похожий на фырканье звук. — Ну-ка! Дайте его мне. Быстро, быстро, быстро! Его бумажник. — Полицейский протянул руку, ухватив бумажник пальцами. И добавил: — Никаких глупостей! Я готов выслушать вас.

— Но я не убивал его.

— Это еще предстоит выяснить.

— Приятель, не думаете ли вы…

Он замолчал. Беда была в том, что все произошло слишком быстро. У Джерри было чувство, будто он из тех, кто встречается с продавцом из супермаркета и под ураганным предложением соглашается купить огромную и ненужную вещь, прежде чем поймет, о чем шла речь.

Так и здесь произошло необъяснимое. Он видел, как на его глазах был заколот человек по имени Дэйвос. Заколот прямым ударом сзади. Тяжелый нож вошел в затылок по прямой линии с небольшим наклоном, будто удар был нанесен со стороны мостовой. Но в это время Дэйвос был один в безлюдном тупике, пустом, как коробка от печенья.

— Это не мое дело — думать, — коротко обрезал полицейский. — Я сделаю свои записи и доложу комиссару. Ну! — Он отступил под навес слабоосвещенного дверного проема и, напряженно поглядывая на Джерри, вытащил записную книжку. — Давайте без глупостей. Вы убили этого человека и пытались ограбить его. Я видел вас.

— Нет!

— Вы были с ним одни во дворе. Я видел это собственными глазами.

— Да, это правда.

— Хорошо, что признаете. Видели кого-нибудь еще во дворе?

— Нет.

— А если честно, мог ли убийца подойти незамеченным?

Джерри, даже понимая, что под суровым взглядом он вырос почти до клятвопреступника, вынужден был признать, что это невозможно. С двух сторон были высокие кирпичные стены. С третьей стороны — дом, дверь и окна которого не были даже приоткрыты. В тот промежуток времени, когда он оглядывался, никакой убийца не мог приблизиться, заколоть Дэйвоса и снова отступить и скрыться. Не имелось никакого укрытия. Было очевидно, что Джерри даже подумать не мог о разумной лжи. Он просто был в замешательстве.

— Не знаю, что случилось, — настаивал он. — Одну минуту он там находился, а потом упал. Я никого не видел. — И потом проблеск света мелькнул в его уме. — Подождите. Этот нож там… Его же кто-то воткнул в него.

С широкой сардонической усмешкой смотрел на него из дверного проема полицейский.

— Воткнул, вы говорите? Воткнул, откуда?

— Я не знаю, — признался Джерри. Проблеск света в уме пропал. Он снова посмотрел на белые кирпичные стены и на дом, передняя часть которого была закрыта. Неоткуда взяться ножу.

— Рассмотрим положение ножа, — предположил собеседник, пытаясь применить логику. — Этот джентльмен шел перед вами, спиной к вам?

— Да.

— Хорошо. У нас прогресс, — подчеркнул он. — Нож входит в затылок по прямой линии. Он входит по направлению с той стороны, где вы стояли. Могли бы его воткнуть после того, как вы вошли во двор?

— Нет, это невозможно.

— Нет, это очевидно! — вскричал полицейский. — Я не могу больше слушать всякие глупости. Я был снисходительным к вам, потому что вы англичанин, а у нас инструкция быть снисходительным к англичанам. Но это выходит за рамки разумного! Вы пройдете со мной в мэрию. Посмотрите на бумажник в его руке. Он предлагает его вам и говорит: месье, окажите честь, примите мой бумажник.

— Нет. Бумажник был у него в руке.

— Вы говорите, бумажник был у него в руке. Почему?

— Я не знаю.

Джерри замолчал. Потому что теперь история его проигрыша в казино приобретала трагическое значение. И потому, что послышался звук отпираемой двери. Дверь дома доктора открылась, и вышла светловолосая девушка, которую в прошлый раз он видел в казино. Рядом с дверью латунная табличка гласила: «Доктор Эдуард Хеберт». Под именем указаны часы приема и решительное: «Говорите по-английски». За девушкой, вытягивая шею, стоял щетинистый мужчина средних лет с большим чувством собственного достоинства. Его вызывающие очки имели широкую черную ленту, которая, казалось, образует электрическую цепь с концами его подкрученных вверх усов.

Но Джерри Уинтон не смотрел на доктора Хеберта. Он смотрел на девушку. Вдобавок к легкой шубке она надела шарф кремового цвета, обернув его вокруг головы. В руках у нее была крошечная коробочка, завернутая в белую бумагу. На ее гладком встревоженном лице с удлиненными голубыми глазами, казалось, отразилось выражение покойника, уставившегося на нее с мостовой. Девушка дернулась назад, наткнувшись на полицейского. Потом, оперлась одной рукой на руку доктора Хеберта, а другой резко указала на Дэйвоса.