Помоги проекту - поделись книгой:
– Какую песню ты поёшь? – повторил он.
Подняв голову, уставившись прямо ему в глаза, я пошла в наступление. «Вихри враждебные веют над нами», – пела я, делая маленький шаг на каждый песенный такт. Места мне хватило только для двух первых строчек. Про «роковой бой» и «безвестные судьбы» я допевала, стоя в двух шагах от него, сжав кулаки и закинув голову, чтобы не потерять его взгляд. А глаза у него смеялись. Меня чуть отпустило.
– Спой мне ещё что-нибудь. Ты ведь любишь петь?
– Я люблю петь сама себе, – мрачно сообщила я.
– А какой конь тебе больше всего понравился?
– Рыжий.
– Это мой. Мне он тоже нравится. Пойдём, я его тебе покажу.
Спрятав руки за спину, я отступила назад.
– Туда ходить нельзя.
– Со мной можно, пойдём.
– Там рабочая зона, мне туда ходить не положено. Я живу тут, это моя зона, а вам сюда ходить положено? – совсем осмелела я.
– Иногда. А я тебя узнал. Ты та девочка, которая всех кусает, верно?
– Вот ещё глупости, я вообще не кусаюсь. А этот… Он первый начал, а когда пристают, нужно дать сдачи.
– Это хорошо, что ты умеешь дать сдачи. А чего он к тебе пристал, как ты думаешь?
– Может, он совсем не умеет разговаривать… Вот и разозлился, что его пёс подружился со мной и долго со мной разговаривал. Если бы он сам разговаривал с пёсом, он бы не захотел говорить со мной.
– Так пусть бы и спрашивал с собаки. Чего он на тебя накинулся?
– А-а-а! Побоялся, небось: там такие большие зубы – попробуй тронь! Вот он ко мне и полез. Дурак, наверно.
– Очень может быть. Это всё мама тебе объяснила?
– Вот ещё! Я что – маленькая, что ли? Сама подумала и догадалась.
– Но вы же с мамой говорили про это? Что она тебе сказала?
– Не-е… Сначала я очень долго спала, а потом нам некогда было про это говорить.
– А про что же вы говорили?
– Про Толстого, который Алексей Константинович. А вы знаете, у нас целых три писателя с фамилией Толстой. Есть ещё Лев Толстой, он писал про войну и мир, но мне это ещё рано читать. Сейчас есть ещё Алексей Толстой, но про него мама сказала, что и его мне рано читать. А первый Толстой написал про князя Серебряного. Очень интересная книга, только до конца мама ещё мне не рассказала. Осталось ещё несколько дней. А вы не знаете, откуда вылупляются кузнечики?
– То есть как?
– Ну, из гусеницы получается куколка, а из куколки вылупляется бабочка, а кузнечик – тоже из куколки или из чего? Мама забыла.
– Извини, я тоже не знаю. Я смотрю, ты уже перестала на меня сердиться. Почему ты так сердилась вначале?
– А я думала, что вы тоже будете драться прикладом.
– Я не дерусь. Кто же это тебя?
– А у меня был день рождения, и фея Моргана подарила мне красивый тюльпан. Он был рядом, но по ту сторону. Я его даже сорвать не успела. А он меня прикладом.
– А дальше что?
– Не помню. Мама говорит, что я всё забыла, и это очень хорошо, и не нужно ничего вспоминать.
– Мне говорили, что ты никогда не плачешь. Ты смелая девочка. Знаешь, когда я был маленьким, я тоже никогда не плакал на улице. А вечером жаловался и плакал маме, и она меня утешала. А тебя как утешает мама, когда ты ей жалуешься? Какие слова говорила мама, когда ты плакала ей, что тебе больно?
Он затронул очень тревожное, про что я даже думать боялась… И я взорвалась.
– Вы что, совсем… – я махнула рукой, не придумав вежливого окончания. – Ну как я буду ей жаловаться?! У мамы же руки болят! Мы даже есть ходим самые последние, когда уже всё остынет. У неё руки горячую миску держать не могут!
Он отвёл глаза. И меня понесло.
– Я сама каждое утро слышу, как бригадирша кричит на маму: «Ну ты, белоручка колченогая, опять ни хрена не держишь, – это такой рубанок, наверно, – пойдёшь саман сушить». А мама ничего не сушит, она целый день большущие кирпичи переворачивает. Вон с той стороны хорошо видно площадку. Я же вижу оттуда, как мама работает. Она всё наклоняется и переворачивает. А у неё нога не гнётся, она на одной ноге наклоняется. Что она вам – цапля, что ли, чтобы на одной ноге стоять?! Она потом на коленках там ходит! – бушевала я. – У неё коленки уже распухли, а мама никому даже не жалуется. Она мне всегда улыбается. И сказки весёлые рассказывает, и поёт красивые песни. А ночью, когда думает, что я сплю, руки укачивает. Ей же так больно! У мамы все руки в крови, а кирпичи грязные. А здесь никаких бинтов и йода нет и ничего нет в санчасти, одна пьяная рожа. Я этого красномордого каждый день вижу. Ходит тут. Я и так всё время боюсь, что у мамы кровь заразится и будет ган… гар… гаргена. Я думала, вы… а вы… вы… сами вы жалобщик дурацкий, – выпалила я.
И переведя дух, добавила:
– И вообще я больше с вами разговаривать не хочу.
И убежала. Спрятавшись от всех под чемоданом, я долго плакала. А потом уже и плакать сил не было.
Оказывается, если плачешь по делу, слёзы никогда не приносят облегчения.
Неожиданно, задолго до окончания рабочего дня, появилась мама и ещё несколько женщин. Они весело переговаривались и пересмеивались.
– Ну, атаман! – бросила мне одна. А смеющаяся мама добавила:
– Ты крепко нажаловалась на всех начальнику НКВД, а под конец, говорят, даже накричала на него. Там сейчас такой сыр-бор, дым коромыслом! А нас всех освободили от работы, пока не поправимся. Даже лекарство с собой дали, – показала мама баночку с мазью и порошки. И тут я заметила чисто забинтованные руки, головы, ступни, коленки – у кого что.
– И вообще Арсентьев распорядился готовить на всех проездные документы. Нас всех скоро отпустят в ссылку.
Работы по строительству бараков заканчивались, и лагерь был готов к приёму «своего контингента», то есть новых заключённых. Тогда я и узнала, что нас вообще-то не должны были отправлять в лагерь, мы были приговорены только к ссылке как ЧСИР – «члены семьи изменника родины». Но лагерей в стране не хватало, и надо было кому-то строить новые. Потому мы и другие такие же жёны и дети «врагов народа» попали сюда.
Через несколько дней всем вручили проездные бумаги. Село Калининское раньше называлось по-киргизски Кара-Балты[6]; теперь это название сохранилось только у посёлка при железнодорожной станции. Всем ссыльным нужно было добираться до этой станции и ехать дальше. Женщины с детьми разъезжались к местам ссылки по всей Киргизии.
Только нам никуда ехать было не нужно. Мы должны были явиться за назначением к начальнику НКВД Калининского района товарищу Арсентьеву.
VI. Ни кола ни двора
К середине следующего дня подвода отвезла первый десяток женщин и детей на станцию Кара-Балты. Женщины пошли в кaccу железнодорожной станции, чтобы узнать, как им добраться до указанных в их документах районов Киргизии. А мы с мамой отправились искать почтовое отделение.
Прежде чем явиться в районный НКВД, мама решила отправить три письма. Написала папе в Магадан, своей сестре в Москву и в камеру хранения во Фрунзе, где остались наши вещи, сданные в багажный вагон в Москве. Ещё в лагере, как только нас привезли, она передала начальнику письмо – заявление в камеру хранения станции Фрунзе. В нём она, указав номер нашей багажной квитанции, просила сохранить вещи до востребования. Начальник письмо взял и обещал отправить через районный НКВД. Теперь мама просила в письме переслать вещи на станцию Кара-Балты и сообщить ей об их прибытии по адресу «до востребования», так как она только что приехала в Калининское, и постоянного места жительства у нас ещё нет.
Отправив письма, мы пошли в НКВД. Маму принял Арсентьев, выдал ей справку, что она ссыльная и прикреплена к Калининскому району. Он предупредил: выходить или выезжать за пределы района ей запрещено. Раз в неделю она должна являться в НКВД для отметки. Квартиру она должна снять себе сама на свои деньги. Работу она тоже должна найти сама. А чтобы сегодня она не ночевала на улице, её отведут «на постой». Об оплате жилья пусть сама договаривается с хозяевами. Ну, и предупредил, что обо всех изменениях в своей жизни мама должна сообщать в НКВД. Между делом Арсентьев заметил, что её письмо из лагеря в камеру хранения прошло через него и было отправлено. Засмеявшись, сказал, что на его памяти мама – первый человек, который догадался послать во Фрунзе уведомление о том, что не может сразу получить багаж, и, он надеется, вещи там целы. Ещё раз предупредил, что выданная ей справка – документ, удостоверяющий наши личности, и терять её нельзя.
Арсентьев вызвал милиционера, и тот повёл нас на квартиру. Шли долго – сначала улицей, потом переулками. Справа и слева высоченные глиняные заборы – «дувалы». Похоже, мы зашли в тупик, потому что упёрлись в такой же дувал. Но как только мы дошли до конца, оказалось, что налево под прямым углом отходит ещё одна улочка. Повернув на неё, вошли в первый двор. Мы с мамой остались у калитки, а сопровождающий отправился в дом. Там долго кто-то громко разговаривал, потом нас позвали. Злая хозяйка сказала: «Переспите там» – и показала на маленькую дверь пристройки к дому. Это был небольшой сарайчик, сложенный из ещё не просохшего самана, будущий курятник. На полу лежала охапка соломы, а по стенам ходили мокрицы. Провожатый ушёл. Мама пошла договариваться об оплате.
Утром, заплатив за ночлег, ужин и завтрак нашим чемоданом, мы переложили вещи в котомку, сделанную из чехла от чемодана, и ушли. Ещё в Москве, собирая нас в дорогу, няня сшила необычный чехол на чемодан. Если его вывернуть, оказывалось, что пуговицы пришиты и с изнаночной стороны, а ещё там были пришиты лямки, так что обычный чемоданный чехол превращался в котомку.
И пошли мы по району искать маме работу. Стояла глубокая осень. Сено уже убрали, полевые работы закончились. Для мамы ничего не было. Вначале она меняла вещи на еду и ночлег, а потом мы спали в скирдах, потому что вещей уже не осталось. Мама оставила только мой лыжный костюм и котомку.
Теперь мама стала оставлять меня на улице, когда заходила в дома. Вечером мы, прислонившись к какой-нибудь скирде, ели разные куски лепёшек, хлеба, варёные початки кукурузы, которые мама вынимала из котомки. Устраиваясь на ночь в скирде, мама по-прежнему рассказывала мне немецкие и французские сказки и истории и по-прежнему пела славные песни. Однажды она спела мне шутливую, как мне тогда показалось, песенку с такими словами:
Песня мне очень понравилась, и мы часто пели её, когда нас никто не слышал.
Работы всё не находилось. Вещей и денег уже не было. Мы ходили по деревням из дома в дом – мама искала любую работу. Вскоре мама стала сильно кашлять и петь уже не могла.
Однажды я проснулась раньше мамы, которая никак не хотела просыпаться и была очень горячая. Я поняла, что она заболела. Нужно что-то предпринять. Я сняла свой лыжный костюм, попыталась надеть брюки на мамины ноги – ничего не получалось. Я просто закрыла маму костюмом, закидала её сеном, взяла котомку, в которой теперь были лишь наши документы, и отправилась в видневшееся невдалеке село. Пошла по улице. Вокруг одни дувалы, за ними даже домов не видно, и вдруг – палисадник, штакетник и красивый дом с резными наличниками. Я толкнула калитку – она открылась. Я была очень озабочена: маме должен кто-то помочь, ей же совсем плохо там одной, в пустом поле у скирды. И неизвестно, захотят ли помочь нам в этом доме. Их нужно как-то уговорить, им нужно объяснить, что люди должны помогать друг другу, что это честно.
Думая о том, как я войду и что скажу, я не сразу заметила большую собаку. Она, видимо, поняла, что у меня очень важное дело, и даже не гавкнула.
Постучала в дверь – тихо. Открыла и вошла в большие сени: две двери друг против друга, над одними – чердак с сеном. Заглянула в дверь – видимо, там живут какие-то животные, пахнет навозом. Постучала в другую дверь. За дверью слышны голоса, но на стук никто не откликается. Открыла дверь, вошла и упавшим голосом поздоровалась. Большая семья сидела за столом и ела, а во главе стола сидел Бармалей – Синяя Борода. Чёрные глаза сердито смотрели на меня из-под кустистых, нависших бровей.
– Ты откуда? – спросил Бармалей.
– Из Москвы, – испуганно ответила я.
– Прямо сейчас?
– Нет, мы приехали летом.
– Ну и где же ты жила всё это время?
– Мы с мамой были у семи курганов. А сейчас мы должны жить в этом районе.
Видимо, они знали, что было у семи курганов. Голос стал мягче.
– Ты хочешь кушать? Садись с нами.
– Спасибо, но мне сейчас некогда есть, – я старалась говорить очень вежливо, чтобы меня не прогнали. – Там в поле у скирды лежит мама. Вы не бойтесь, она живая, только она очень больна, она вся горячая, и очень кашляет, и никак не просыпается. Но она дышит, она живая. Ей нельзя там одной лежать. Там ветер и холодно. Я её закрыла своим лыжным костюмом, а он очень маленький. Вы не бойтесь, мы не разбойники. Хотите, я вам покажу наши документы, они вот, в котомке. Я боялась оставить их в поле.
– А к нам ты почему пришла?
– Я пошла в село, к людям. Мама говорит: люди же должны помогать друг другу… А в селе домов не видно, одни глиняные заборы. А у вас дом видно, и дом красивый, и… вот… пришла к вам за помощью… Мне больше некуда идти, – добавила я совсем упавшим голосом.
– Так уж и некуда?
– Ну… наверно, можно пойти в НКВД, там Арсентьев начальник. Только я боюсь. Вдруг они заберут маму? А папа сейчас в Магадане, это там, где Колыма. А маме нельзя на Колыму, там Север, там холодно, а мама так кашляет! Вот я и пришла к вам. Давайте заберём маму сюда. У вас тепло и печка топится.
– Да что уж теперь делать? Придётся забрать. Садись за стол, поешь, пока я буду запрягать лошадь.
– Пожалуйста, не нужно меня кормить, поедемте поскорее за мамой, – быстро сказала я. Может, он и не Бармалей вовсе?
– Чего ты боишься? Мы не кусаемся.
– Я боюсь, что сначала вы меня накормите, а потом не станете забирать сюда маму.
– Да заберём, заберём, садись ешь, не бойся, обязательно заберём.
– Только у нас совсем нет ни денег, ни вещей. Но я смогу у вас работать, пока болеет мама.
– Ну и что же ты умеешь делать?
Я растерялась. А что я вообще умею делать? Как мне ему ответить, чтобы он забрал маму? Вообще-то врать нельзя: и стыдно, и они быстро смогут узнать, что я врунья. Но ведь сейчас главное, чтобы он привёз сюда маму, тут тепло и топится печка. Не выгонит же он нас потом на улицу, это же будет непорядочно. Хотя враньё тоже непорядочно, успела подумать я и грустно сказала:
– Мало что умею. Умею вытирать посуду, может быть, смогу подметать пол, умею рассказывать разные сказки и петь всякие песни, только, наверное, это не работа, да? Но я буду очень стараться, я научусь тому, что нужно делать.
Пытаясь справиться с каким-то комком в горле, я почти шёпотом попросила:
– Ну пожалуйста, помогите маме. Ей же там холодно, и она так сильно кашляет, поехали поскорее. – В носу защипало. «Тот, кто плачет, всегда проигрывает», – вспомнилось вдруг. Глубокий вдох, выдох…
– Я помогу вам запрягивать лошадь, – сказала я решительно и, не оглядываясь, направилась к двери.
Во дворе молодой мужчина уже запрягал лошадь в телегу.
Хозяин подошёл к нему и, поглядывая на соседский двор, стал громко ругаться. До меня долетели слова «ходют тут всякие», «навязались на мою голову» и ещё что-то из совсем непонятных мне слов.
Выскочившая из дверей хозяйка шепнула мне: «Не бойся, это он не на тебя ругается», – и покрыла меня большим шерстяным платком, завязав концы его у меня на спине. На улице было очень холодно, особенно после тёплой комнаты.
В телегу положили несколько охапок соломы, закопали меня в солому до пояса и, ругаясь, выехали со двора.
Хозяин ругался всё время, пока мы ехали по улице; выехав за околицу, он сразу замолчал. Потом спросил, куда ехать, и погнал лошадь по степи. Добравшись до нужной скирды, он вынул из телеги большой кусок странной светло-серой материи (рядно называется) и ловко, как ребёнка, завернул маму в рядно. Разгрёб солому, посадил меня поперёк телеги у передка, положил в телегу маму так, чтобы её голова лежала у меня на коленях, закрыл ей голову и лицо углом рядна и целиком забросал соломой. Телега называлась «бестарка». Это большое с высокими стенками деревянное корыто на колёсах. В бестарке возят зерно и початки кукурузы насыпью, а не в мешках. Я сидела на дне бестарки, и стенки её были выше моей головы.
Домой ехали кружным путём, чтобы въехать в село по скотопрогонной дороге. По пути несколько раз останавливались и в телегу поверх соломы наложили большой слой курая, прихватив его верёвкой. Потом уже я узнала, что кураем называются степные сорняки, которые в сухом виде используют как топливо.
VII. У деда Савелия
Все видели, что Савелий (так звали хозяина этого дома) привёз «со степу» курай – вполне обычное дело. Воз проехал по двору и остановился у топящейся бани. Вместе с охапкой курая меня внесли в баню, где по стенам стояли лавки. Сняли с меня платок, посадили в углу на лавку в маленькой полутёмной комнате. Это называлось «предбанник». Савелий принёс маму, а следом за ним вошли женщины с кураем в руках.
Поделиться книгой: