Помоги проекту - поделись книгой:
В небольшой империи на планете Раедэм между тем продолжалась религиозная реформа. Верховный Жрец Шур-Оэф Бэх объявил народу, что прежние представления о происхождении человека, как выяснилось, являются ложными. До сих пор считалось, что первого человека — по имени Амад — родила чудесная обезьяна — по имени Памва. А первую обезьяну родила землеройка — по имени Ткир. А первую землеройку родила ящерица — по имени Щакияр. А первую ящерицу родила саламандра — по имени Убзолуг. А первую саламандру родила рыба — по имени Быкра. А первую рыбу родил червь — по имени Бхокар. А первый червь произошёл от инфузории — по имени Кибмор. А первая инфузория зародилась в чудесном рассоле под названием Лунёб, каковой рассол образовался от смешения чудесных вод Неба с чудесными водами Недр. На самом деле всё было не так, объявил теперь Верховный Жрец, а вот как: Великий и Всемогущий Кондратюк вылепил тело первого человека Амада из Великой Почвы, а затем наполнил это тело душой, созданной по образу и подобию самого Кондратюка. Тела других живых существ, обитающих на планете Раедэм, Кондратюк, мол, также вылепил из Великой Почвы, но души для них он сделал не по своему образу и подобию, а попроще.
Когда учёный Шав-Аоф Бох услышал эту реформаторскую проповедь Верховного Жреца в главном храме столицы, то мысленно обозвал новую религию мракобесием, но в полемику вступать не стал, боясь изгнания.
Шав-Аоф Бох изучал, кроме прочего, случаи выкидышей у беременных женщин, и обратил внимание, что плоды более поздних сроков беременности напоминают обезьянок, более ранних — зверьков типа землероек, ещё более ранние зародыши похожи на ящериц и саламандр, ещё более ранние — на червячков, а на самой ранней стадии внутриутробного развития человек является просто икринкой. «Это яркое доказательство того, — думал мыслитель, возвращаясь из храма домой, в здание, почти восстановленное после разрушительного урагана, — что прежняя наша религия была более правильной. Верховный Жрец сам, наверно, придумывает неправдоподобные небылицы, а кивает на Высшие Сферы Знаний».
Вернувшись в свой дом, который служил учёному одновременно и жилищем, и научной лабораторией, Шав-Аоф Бох запер дверь на засов и занавесил тряпкой окно, дабы ничей злой глаз не подглядел, чем он тут занимается, приготовил птичье перо, очинённое для письменных работ, пузырёк чернил, достал из тайника пергаментный свиток и, пристроившись за столом, принялся писать.
Это был философский трактат, в котором Шав-Аоф Бох доказывал, что никакого Кондратюка во Вселенной не существует. Конечно, с точки зрения новой религиозной идеологии, эти писания являются еретическими, и попади они в руки жрецов, мыслителю несдобровать, поэтому придётся трактат хорошо спрятать. Мыслитель надеялся, что когда-нибудь в будущем, когда с мракобесием будет покончено, потомки найдут этот свиток и поймут, что даже в эпоху мракобесия в империи жили прогрессивные здравомыслящие люди.
Задумавшись, как бы повыразительнее изложить на пергаменте очередную мысль, Шав-Аоф Бох приподнял над столом руку, в которой держал перо, и мягкий, длинный, узкий кончик пера некстати угодил мыслителю в ноздрю. От этого в ноздре защекоталось, и учёному невыносимо захотелось чихнуть. Лицо Шав-Аоф Боха исказила непроизвольная гримаса: зрачки наполовину закатились под верхние веки, брови подпрыгнули, сложив лоб гармошкой, нижняя челюсть отвисла, рот приоткрылся и растянулся в форме коромысла, на нижнюю губу выполз кончик языка. Мыслитель, начиная издавать гортанный звук, положил перо и, закрыв нос и рот обеими ладонями, дабы не забрызгать рукопись слюной и соплями, мощно чихнул, свибрировав всем телом и чуть не сбив локтем чернильницу. После чего, вытерев тряпочкой ладони, рот и ноздри, продолжил работу над трактатом.
Конечно, Шав-Аоф Бох и предположить не мог, что, согласно неизвестным ему законам существования Вселенной, после его чиха, где-то в другой галактике, на планете Земля, над городком, название которого не играет в данном случае большой роли, пронесётся ураган…
В эту майскую ночь бухгалтер Остап Григорьевич Кондратюк и его супруга Эльвира Потаповна практически не спали, ибо за окнами их квартиры со страшным шумом буйствовал сильный ветер, то как зверь воя, то плача как дитя, выражаясь образами великого поэта. Завывания, гул и свист ветра сопровождались аккомпанементом в виде треска ломаемых веток, рокота сорванных листов кровельного железа, дребезжания водосточных труб и оконных стёкол, и тому подобных шумовых эффектов. Во время этой свистопляски в квартире Кондратюков погас электрический свет. Выглянув в окно, бухгалтер выяснил, что свет погас во всех окнах на улице Джордано Бруно, а также на всех уличных фонарях, из чего следовало, что ветер где-то оборвал электролинию…
К рассвету стихия угомонилась, но спать уже было некогда: пора собираться на работу. Стихия не стихия, а рабочий день никто не отменял. Собираясь, Кондратюк попытался позвонить по домашнему телефону сыну, жившему в другом городе, мол, а как там у них с погодой, но телефон будто в трубку воды набрал. Стало быть, и телефонная линия стала жертвой урагана.
Не выспавшийся и не побрившийся (ибо электробритва в данном случае была не дееспособной), и оттого не в лучшем настроении, Остап Григорьевич вышел из подъезда на улицу, и вид улицы настроения ему не поднял, скорее наоборот. Вся улица Джордано Бруно представляла собой свалку всякого мусора: обломанных веток деревьев, покорёженных листов сорванного кровельного железа, каких-то тряпок, которые, видимо, кто-то сушил на балконах и не успел снять… Кондратюк перешёл улицу, чтобы со стороны глянуть на свою пятиэтажку и визуально оценить ущерб. Первое, что бросилось в глаза: ветер повалил телевизионные антенны на крыше, сорвал пару листов кровельного железа и утащил кусок водосточной трубы.
Вздохнув, бухгалтер поплёлся к типографии № 2, обходя многочисленные препятствия. Конечно, печатные машины без электричества работать не будут, но бухгалтеры могут трудиться и без электросети, делая расчёты на калькуляторах с батарейками. Тем более что в помещении бухгалтерии большие окна и хватает естественного света.
Рядом с табачной лавкой ураган сломал старый тополь, который теперь перегораживал всю проезжую часть улицы. Один из тружеников коммунальных служб бензопилой нарезал тополь на ломтики, как колбасу. Неподалёку работник жилищно-эксплуатационного управления обсуждал произошедшее с опирающимся на метлу дворником Феликсом Предрасположенным. Когда Кондратюк приблизился к ним, представитель ЖЭУ произносил:
— … вроде, где-то дерево, вывернутое из грунта с корнями, упало на автомобиль, в котором были люди. Кажется, даже есть человеческие жертвы. Про экономический ущерб я уж и не говорю.
— Это нас Бог наказывает за наши грехи, — отвечал дворник. — Надо не грешить, а побольше молиться Богу, вот тогда и не будет стихийных бедствий.
Хоть Остап Григорьевич, несмотря на перестройку, оставался убеждённым материалистом и атеистом, однако он не был так называемым воинствующим безбожником и к чувствам верующих относился толерантно. Если бы не непогода, если бы бухгалтер выспался, если бы он был аккуратно побрит, если бы он не видел всего этого ущерба, у него было бы хорошее настроение и он молча прошёл бы мимо занимающегося религиозной пропагандой дворника, не вступая в полемику. Но сейчас, будучи раздражён всеми этими неприятностями, Кондратюк не смог смолчать и возразил:
— Ураган — это всего лишь перемещение воздушных масс, вызванное перепадом давления, а вовсе не происки какого-то мифического Бога. Никакого Бога во Вселенной не существует! Никто его не видел.
— Бога невозможно увидеть, потому что он Дух Святой, невидимый и бесплотный, — оппонировал Феликс Предрасположенный, потрясая метлой, как пророк посохом. — Он везде, поэтому всё видит, всё слышит и всё знает. Вот из-за таких, как вы, неверующих безбожников, Бог и насылает на нас стихийные бедствия.
Дворник говорил с украинским произношением, поэтому выходило не «Бог», а скорее «Бох».
— Ай, да что с вами говорить, — отмахнулся Кондратюк и побрёл дальше своей дорогой…
И спросят Его: «Ты религиозен, о Всевышний?»
И ответит Он: «Нет, я атеист».
Май 2003 г.[2]
Поцелуй
Мы очень поцеловались.
Сегодня, во что бы то ни стало, я её поцелую, думает Иван Эдуардович, потягиваясь после сна.
Яркое утреннее солнце сквозь зелень окружающих санаторий деревьев просачивается в окно санаторных апартаментов Ивана Эдуардовича и, слепя ему глаза, подтверждает, что наступающий день будет пляжным, как и планировалось. Намедни радио пророчило смену тёплой облачности на жаркую безоблачность.
Вот на пляже он её и поцелует, даже невзирая на её кокетливые отнекивания.
Жарко. Иван Эдуардович встаёт с накрахмаленной санаторной простыни и, подцепив ступнями шлёпанцы, делает несколько гимнастических движений, после чего в одних трусах шествует в душ. Скинув трусы и шлёпанцы, взбадривает себя контрастным — попеременно то студёным, то жгучим — водопроводным дождичком. Ах, хорррошо!
— Вы кто? — спросила она.
— Прекрасный принц на белом коне, — пошутил он, показав в улыбке свои здоровые белые зубы.
— А я заколдованная царевна, — пошутила в ответ она…
Это тогда, в день их знакомства, почти неделю назад…
После душа, разрумянив кожу трением полотенца, Иван Эдуардович трусы не надевает. Надевает плавки. На пляже живописного пруда нет кабинок для переодевания, ибо пруд всего нескольких шагах от корпусов санатория «Берминводы», поэтому обитатели санатория выходят на пляж уже в купальниках и плавках. На территории этого оздоровительного заведения три красивых пруда, но лишь на одном из них имеется песчаный пляж и лодочная станция, а два других хороши для любования и рыбалки.
Иван Эдуардович, почистив зубы, бреется перед зеркалом безопасной иноземной, расхваленной в телерекламе, бритвой и любуется своей фотогеничной физиономией. КрасавЕц! Ему бы не инженером на приборостроительном заводе, ему бы с такими внешними данными где-нибудь в Голливуде киноактёром… Всяких там Суперменов да Джеймсов Бондов… Не удивительно, что женщины ему так охотно отдаются… Вот только эта новенькая что-то больно долго ломается. Иван Эдуардович уже неделю её обхаживает, а она даже поцеловать себя не позволила. Слишком рано, дескать… Должно пройти ещё сколько-то там дней, прежде чем… Такая молодая, почти вдвое моложе Ивана Эдуардовича, а такая в этом аспекте несовременная… И имя у неё несовременное, старинное: Василиса.
— Василиса? — удивился он. — Редкое, редкое… Я буду звать вас Василисой Прекрасной, ибо вы действительно сказочно хороши…
Нет, чёрт возьми, что ни говори, но он действительно недурён! Ну разве дашь ему его сорок два? Ну, максимум тридцать с хвостиком. И чего она тянет? Другая бы на её месте уже давно наслаждалась бы с ним всеми прелестями неплатонического курортного романа…
Иван Эдуардович, сжав губы и выпятив давлением языка кожу под нижней губой, соскребает лезвием с таким образом созданного возвышения наросшую за сутки щетину. Под самый корень её! Большинство женщин не любят, когда мужик при поцелуе колется…
Его ухаживания она принимает, в принципе, благосклонно, с удовольствием принимает в подарок цветы, но от поцелуев шарахается, как монашка. Он ей явно нравится. А значит, она хочет его поцелуев. Почему же уклоняется? Боится показаться легко доступной? А может, она, так сказать, объект чрезмерно пуританского родительского воспитания? Но разве может в наше время девушка, которой уже за двадцать, оставаться девственницей?! А может, просто кокетничает, ломается, набивает цену… Целовать! Непременно целовать! Игнорируя её «не надо!», её отталкивания… Сама же рада будет! На пляже. Нет, лучше на лодке, это романтичнее. Да, возьму напрокат лодку, отплывём под сень красивых плакучих ив, и… Не забыть и презервативы, на всякий «пожарный» случай… Вдруг от поцелуев разомлеем, возбудимся…
Иван Эдуардович смывает с лица остатки пены и внимательно осматривает результат работы бритвой. Прекрасно! Втирает в кожу ароматный крем, чтоб не щипало…
Вечерами они гуляли по красивому парку и трепались. Корпуса санатория «Берминводы», что в развёрнутом виде звучит как «Березовские минеральные воды», — это не сталинские имперские дворцы с колоннами, шпилями, барельефами в виде орнамента из колосьев, плодов, серпов и молотов, скульптурами пролетариев и колхозников, и с прочим помпезным украшательством. Нет, это типовые брежневские коробки. Украшением этого санатория являются не корпуса, а окружающие их парк и пруды.
О чём Иван Эдуардович с Василисой щебетали, любуясь этим парком и этими прудами? О том, как виртуозно солируют соловьи под оркестровый аккомпанемент цикад, или ещё каких скрипичных насекомых. О том, какая необыкновенно яркая луна и какое невероятное стадо звёзд пасутся над «Берминводами». О том, какие восхитительные благоухания источают цветущие акации, черёмухи и прочие ботанические элементы ландшафта… Типичный трёп, предваряющий курортный роман. Но иногда Василиса заговаривала о странном…
— Ну почему же ты не даёшь, как раньше говорили, облобызать твои нежные губки?
— Пока рано… Ну представь, что я заколдованная царевна, и что если меня поцеловать раньше времени, то я превращусь в кого-нибудь другого.
— Ну мы же не дети, Василиса моя Прекрасная; зачем эти сказочки. Мы взрослые люди, хоть ты и молода… Ну, давай…
— Нет, нельзя!.. Не обижайся… Не сейчас… Потом…
Нет, сегодня на лодке не отвертится, думает Иван Эдуардович, облачаясь в кремовые шорты и белую короткорукавную футболку с легкомысленным изображением на груди мультяшных козаков-запорожцев. Что характерно: нет под этой футболкой выпячивающегося пивного пуза, типичного для многих его сверстников. Иван Эдуардович держит себя в хорошей физической форме. Если бы не эти небольшие проблемы с желудком, заставляющие его посещать санатории, то можно было бы употребить слово «здоровяк». Он видел, как, образно выражаясь, облизывались на него представительницы прекрасного пола, оздоравливающиеся здесь минеральными водами; с ними у него всё случилось бы очень быстро; но на фоне Василисы, прекрасной Василисы, все они не представляют для него сексуального интереса.
Конечно, он ничего не сказал Василисе о наличии жены и сына, а своё кольцо — металлическое брачное свидетельство — на время курортного образа жизни переместил, как обычно, с пальца в кармашек бумажника. О её семейном положении не допытывался, дабы не спровоцировать аналогичные расспросы о самом себе. Врать Иван Эдуардович умел, но не любил.
После диетического, но вкусного завтрака (как обычно, наш герой и его избранница в столовой расположились за одним столиком), Иван Эдуардович и Василиса, прихватив коврики для лежания и прочие пляжные принадлежности, перемещаются из корпуса к пруду. Солнце знойными лучами-щупальцами тащит быстро нагревающихся пляжников в освежающую влагу. Расстелив на песке коврик, Василиса сбрасывает зелёный пляжный халатик и остаётся в миниатюрном по площади салатном бикини. Впервые Иван Эдуардович видит её настолько обнажённой. Предыдущие дни были хоть и тёплыми, но облачными и располагавшими к прогулкам по парку, а не к загоранию на пляже. Иван Эдуардович, скидывая шорты и футболку, с восхищением пожирает глазами её стройное тело. Ах, хоррроша!
Между её такими соблазнительными грудями наш герой мельком замечает некую тёмную кляксу — то ли татуировку, то ли большую фигурную родинку.
Зеркальная гладь воды — перевёрнутый вверх ногами пейзаж — манит бултыхнуться в водоём.
Василиса укладывает свою русую косу вокруг головы веночком, фиксирует приколками, чтоб волосы не сильно намокли, и вступает в размашистое зеркало, гофрируя его поверхность расходящимися от красивых ножек волнами. Иван Эдуардович, не юный, но спортивный, с разгону врывается в жидкость, поднимая кусты брызг, и ныряет. Почти все дамы на пляже с интересом повернули головы в сторону спортивного красавца. Ясные детальные звуки надводного мира сменяются размазанными гулкими приглушёнными звуками мира подводного. Иван Эдуардович, проталкивая себя вперёд гребками натренированных рук, продвигается в толще влаги настолько далеко, насколько позволяет запас воздуха в его натренированной грудной клетке. Вынырнув и отфыркнувшись, как тюлень, с удовлетворением отмечает, что донырнул чуть ли не до середины пруда, довольно далеко от берега. Иван Эдуардович пальцами манит к себе Василису, мол, плыви сюда, дорогая. Она погружается до подбородка и плывёт.
Вода прозрачна. При ближайшем рассмотрении оказывается, что тёмная клякса меж грудями подплывшей красавицы — это изображение лягушки, сантиметра три величиной.
— Неожиданная татуировка, — замечает наш герой, вглядываясь в очень реалистичный накожный портрет земноводного. — Обычно девушки носят тату в виде бабочки, цветочка, рыбки или дельфинчика, иногда ящерки или даже змейки… Но чтобы лягушку — вижу впервые. Девушки обычно испытывают к лягушкам брезгливость, отвращение… Что символизирует это животное? В этом скрыта какая-то аллегория? Или тебе просто нравится, как они выглядят?
— Это не татуировка, это… Это сделано другим… методом, — как-то неохотно, с трудом подбирая слова, поправляет она, не спеша, плывя рядом с ним обратно к пляжу.
— Каким? — почти машинально спрашивает Иван Эдуардович, думая о том, как ему хочется овладеть её телом.
Она задумчиво молчит полминуты. Затем вместо ответа задаёт вопрос ему:
— Ты когда-нибудь думал о том, что кроме этого мира существуют и другие миры?
— А, другие измерения, параллельные пространства? Слыхал такие гипотезы.
— И что в этих других мирах несколько иные законы природы, которые, с точки зрения людей здешнего мира, выглядят сказочными волшебствами. И что чудеса в сказках, легендах и мифах здешнего мира — это отголоски древних знаний о тех других мирах…
Ага, она любит фантастику, думает Иван Эдуардович…
Сам Иван Эдуардович фантастику категорически не любит, ещё с детства, и даже считает явлением вредным. Ну, в самом деле, какую практическую пользу имеют небылицы?! Только засоряют мозг ложной информацией. Увлечение фантастикой, сказками — это эскапизм, уход от проблем реального мира в мир грёз, этакая разновидность наркомании, считает Иван Эдуардович. Вместо того чтобы заниматься благоустройством реального мира, а тут работы непочатый край, эти так называемые фантазёры тратят драгоценное время впустую, на сочинение миров нереальных и на поглощение подобных сочинений, в то время как реальный мир остаётся столь неблагоустроенным и проблемным, в том числе и из-за потери времени на бесполезные фантазии… Нет, Иван Эдуардович человек рациональный, здравомыслящий, практичный, поэтому фантастику…
— Я тоже люблю фантастику, — врёт Иван Эдуардович, глядя на Василису честными глазами; как говорят великороссы, «на голубом глазу», или, как говорят украинцы, «позичивши очі у Сірка».
Если я прикинусь её единомышленником, мне легче будет добиться от неё всего чего хочу, думает наш герой. Да, он не любит врать. Но когда так хочешь женщину, каких только, как говорится, мучных изделий не навешаешь ей на ушки. Женщина скорее испытает симпатию к мужчине с хорошим вкусом, нежели к мужчине без вкуса. Но что такое отсутствие вкуса и что такое хороший вкус? Отсутствием вкуса называется вкус, который отличается от твоего собственного; а хорошим вкусом называется вкус, совпадающий с твоим собственным. Стало быть, соври женщине, что тебе нравится то же что и ей, и она будет считать тебя мужчиной с хорошим вкусом.
— Более того, я сам пишу фантастические романы, в том числе о волшебных параллельных мирах. Скажу по секрету: я довольно известный писатель-фантаст, — совершенно завирается Иван Эдуардович в стремлении к своей эротического характера цели. — Только мои книги издаются под псевдонимом.
— Под каким? — с явной симпатией устремляет на него зелёные очи очаровательная пловчиха.
— Ну… Эээ… Гм. Кхе. Дело в том, что я не имею права, согласно контракту с издательством, до поры до времени разглашать тайну псевдонима. Этого даже мои ближайшие друзья и родичи не знают. Извини.
Боясь, что эта любительница фантастики продолжит расспросы на столь скользкую для него тему и быстро разоблачит враньё, Иван Эдуардович резко меняет предмет разговора:
— А давай-ка покатаемся на лодке.
— Давай.
Они, истекая водой, выходят из водоёма на песок, обтираются полотенцами. Вместе с полотенцем Иван Эдуардович извлёк из сумки незаметно и упаковочку презерватива, быстро спрятав её под резинку плавок.
Лодочник, оказавшийся особой женского пола пенсионного возраста, выдаёт им два весла. В дощатый причал тычутся носами, как поросята в свиноматку, несколько лодок, каждая из которых имеет собственное имя, написанное на борту красной малярной краской. Индивидуум, который подобрал и намалевал эти названия, обладал, видимо, чувством юмора. Но юмора чёрного. Названия следующие: «Титаник», «Офелия», «Княжна Степана Разина», «Чапаев», «Муму»…
Василиса выбирает «Офелию», за благозвучность.
Иван Эдуардович ставит на причал вёсла вертикально, просит её их подержать и переходит с причала в лодку, балансируя в закачавшейся «Офелии», затем принимает от Василисы одно за другим вёсла и пристыковывает их к уключинам. Наконец, взяв её за ручку, помогает переместиться туда же. Он садится за вёсла, она напротив. Сначала несимметричными движениями вёсел Иван Эдуардович разворачивает лодку кормой к причалу, затем симметричными движет её в сторону живописных камышей и плакучих ив.
Гребя и вперившись зрачками в её большие зелёные очи, Иван Эдуардович декламирует наизусть поэзию. Вот, например, строки замечательного русского писателя — поэта и прозаика — Александра Фомича Вельтмана. Того самого Вельтмана, с которым А.С. Пушкин куролесил в Кишинёве. Вельтмана, которого Ф.М. Достоевский назвал своим учителем. Вельтмана, о котором старый Лев Толстой в беседе с молодым Максимом Горьким сказал: «Не правда ли — хороший писатель… Он иногда лучше Гоголя». Вельтмана, которого многие литературные авторитеты считали одним из лучших русских писателей, и который, несмотря на известность и популярность при жизни, после смерти оказался незаслуженно забыт. Вот эти стихотворные строки из удивительного романа «Странник»:
Как опытный донжуан, Иван Эдуардович знает, что стихи — хороший ключ к женскому сердцу, а через сердце и к другим женским органам, поэтому он вызубрил целый ряд небольших поэтических сочинений разных авторов и, так сказать, в борьбе за женское тело часто пускал в ход это эффективное оружие.
Вёсла с плеском ритмично зачерпывают вещество, именуемое химиками H2O. С выскакивающих из жидкого зеркала деревянных ласт сыплются бриллианты. Над водой стремительно и виртуозно, как воздушные асы, шныряют элегантные невесомые стрекозы. Одна из них шустро совершает посадку на борт лодки, ухватившись за древесину цепкими коготками, но тут же мгновенно уносится, напуганная вынырнувшим веслом. Василиса щурится от солнца и смакует поэзию, которой охмуряет её наш герой.
А это — мадригал LII великого Петрарки в переводе Евгения Солоновича.
Между тем «Офелия» пересекает пруд и приближается к наиболее удалённой от пляжа части берега, где граница воды и суши декорирована занавесами серебристо-салатных плакучих ив и ширмами изумрудных камышей, за которыми можно исчезнуть из поля зрения других пляжников.
Иван Эдуардович перестаёт грести, но лодка по инерции ещё плывёт, всё медленнее. И наконец, замирает, оказавшись в уютном закоулке водоёма, где существуют лишь шелестящая зелень, плещущая о борта вода и щебечущее своими птицами небо.
— Пересядь сюда, поближе ко мне, — негромко просит Иван Эдуардович, похлопывая ладонью по скамье, на которой сам сидит.
— Только, чур, не целоваться, — предупреждает Василиса и пересаживается.
Иван Эдуардович нежно гладит её голые плечи опытными пальцами и мурлычет ей на ушко, как она изумительно красива, опытным ртом. Против таких действий Василиса не возражает.
Заслушавшись комплиментами, она даже склоняет русую головку с веночком-косой на его могучее плечо.
Теперь пора, решает Иван Эдуардович, пылая от вожделения.
Он обхватывает молодую красавицу в салатном бикини сильными руками, привлекает к себе и тянется жадными губами к её нежным девичьим устам.
— Нет!!! Не целуй!!! — ужасается Василиса, отклоняясь и отталкивая Ивана Эдуардовича маленькими кулачками. Но разве может такая хрупкая девушка противостоять силе такого спортивного мужчины!
Поделиться книгой: